Nitro и яд

Гараж опустел, погрузившись в тишину, нарушаемую лишь мерным гудением холодильника с напитками где-то в углу и отдаленным эхом города за стенами. Последние механики давно разошлись, оставив после себя запах машинного масла, бензина и усталости. Лишь Чан продолжал копаться под машиной одного из участников сегодняшней гонки — его ноги торчали из-под днища, а изредка раздавалось сдержанное ругательство, когда какой-нибудь болт не поддавался. Сынмин сидел на потрепанном диване, болтая ногами, наблюдая за ним. Его взгляд скользил по механику, отмечая, как мышцы напрягаются под тонкой тканью рабочей униформы. Когда Чан, наконец, выполз из-под машины, вытирая пот с лица заляпанным в масле предплечьем, Сынмин невольно сглотнул. Лицо Чана было нахмуренное, а ладони, которые он вытирал грубым полотенцем, казались такими… сильными. Чан перевел на него взгляд, его глаза были уставшими, но внимательными. — В чем дело? — спросил он, и его голос прозвучал глуховато в пустом гараже. Ким отвел взгляд, делая вид, что изучает граффити на дальней стене. — Что делаешь после гонки? — выпалил он, и его собственный голос показался ему неестественно громким. Чан устало вздохнул, откидывая полотенце на плечо. — Пойду домой, лягу на диван, и… — Мы можем сходить выпить, — Сынмин перебил его, слова вырывались быстро, словно он боялся, что не решится на это второй раз. Чан вскинул брови, медленно поднимаясь во весь рост и оказываясь напротив Сынмина. Тому пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. — Выпить? — переспросил Чан, и в его голосе прозвучало легкое недоумение. Ким фыркнул, делая вид, что это неважно, но его сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносится по всему гаражу. Зрачки расширились, ловя скупой свет неоновых ламп. — Да, выпить. Ну, знаешь, алкоголь и все такое, — он пожал плечами, пытаясь казаться небрежным, но пальцы сами собой сжались в кулаки. Тот усмехнулся, уголки его губ дрогнули. — Что, вдвоем? Сынмин посмотрел на него прямо, и его глаза вспыхнули. — Ну да, вдвоем. Не Минхо же с собой брать. Чан сложил руки на груди, его поза стала немного защитной, но в глазах читалось любопытство. Он приподнял бровь, и Ким закатил глаза, будто это было самое нелепое предположение в мире. Но Чан не отступал. — Ты зовешь меня на свидание, Сынмин? — его голос прозвучал спокойно, но в нем чувствовалась легкая насмешка. Тот тут же подскочил, как будто его ударили током. Его глаза расширились, а щеки покрылись румянцем. — Нет! Какое свидание? Ну то есть… — он запнулся, бегая глазами по нахмуренному лицу Чана, и затем добавил уже тише, почти с вызовом: — Если ты хочешь, то да, свидание. Тот явно развеселился от его паники. Он шагнул ближе, и его пальцы нежно поправили прядь волос, которая упала ему на лоб. Прикосновение было легким, почти мимолетным, но Ким почувствовал, как по его спине побежали мурашки. — Хорошо, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти нежно. — Пойдем на свидание. Сынмин почувствовал, как его сердце остановилось. На мгновение мир сузился до этого гаража, до запаха масла и пота, до улыбки Чана, которая вдруг стала такой теплой, такой настоящей. Он просто стоял и смотрел, не в силах вымолвить ни слова, и только его грудь вздымалась в такт бешеному ритму сердца, которое теперь билось не от страха, а от чего-то нового, чего-то опасного и прекрасного одновременно. Сынмин был не в силах оторвать взгляд. Его глаза, обычно такие насмешливые и острые, теперь были прикованы к лицу механика, словно загипнотизированные. Он медленно облизал нижнюю губу, нервный жест, который не ускользнул от внимания Чана. Тот усмехнулся — тихо, почти про себя, но придвинулся ближе, сокращая расстояние между ними до чрезвычайно опасного. Его дыхание опалило губы напротив, горячее и неровное. Сынмин моргнул пару раз, пытаясь сосредоточиться на чем-то, но его мысли крутились вокруг одного — губы Чана. Красивые, мягкие, вероятно, такие сладкие на вкус… Он сглотнул, чувствуя, как горло пересыхает от напряжения. Тот проследил за его взглядом, и насмешка в его глазах стала еще заметнее. — Что, поцеловать хочешь? — спросил он, и его голос прозвучал низко, почти шепотом, но в нем чувствовалась та самая уверенность. Но Сынмин не отвел глаз. Вместо этого, он коротко кивнул, его движение было таким резким, таким искренним, что Чан на мгновение замер. Затем, он поднял руку и взял Сынмина за подбородок, заставляя их взгляды столкнуться вплотную. Зрачки того уже поглотили всю радужку, оставив лишь черные, бездонные пятна, полные желания и чего-то еще — может, страха, может, надежды. Чан наклонился еще ближе, не отрывая взгляда, и Сынмин уже приоткрыл губы, готовясь почувствовать вкус Чана на своих, тот самый вкус, который он представлял себе столько раз втайне. Его сердце билось так громко, что заглушало все остальные звуки. Но в этот момент дверь гаража резко заскрипела, створка ударилась о стену с оглушительным грохотом, и Чан отпрыгнул на несколько шагов, как будто его ошпарили кипятком. В гараж ввалился Минхо — его волосы были растрепаны, на губах играла довольная ухмылка, а глаза блестели тем самым знакомым безумием. Он оглядел двух механиков, его взгляд скользнул по их разгоряченным лицам, и он широко улыбнулся. — Привет, друг… и тебе, Сынмин, — бросил он, его голос звучал нарочито небрежно. Ким сжал кулаки так, что костяшки побелели. В один шаг он оказался рядом с Минхо, его пальцы впились в воротник его куртки, и он потряс его с такой силой, что тот выдохнул, а глаза расширились от неожиданности. — Я тебя ненавижу, — прошипел он, и его голос дрожал от ярости, которая была направлена не столько на Минхо, сколько на разрушенный момент, на то, что их почти-поцелуй был прерван так грубо, так несправедливо. Он резко отпустил Минхо, и тот отшатнулся, поправляя куртку. — Не знал, что тебя это так обидит… — пробормотал тот, имея в виду свое легкомысленное приветствие, но Сынмин уже не слушал. Он лишь зарычал что-то нечленораздельное и бросился к выходу, показывая Минхо средний палец на прощание. Дверь захлопнулась за ним, оставив в гараже гробовую тишину. Минхо опешил на секунду, затем перевел взгляд на Чана, ища объяснения. Тот лишь пожал плечами, поджимая губы в тонкой улыбке, в которой читалась и досада, и веселье, и может, даже благодарность за то, что этот момент не состоялся — потому что он был бы слишком реальным, слишком опасным для них обоих. Чан вздохнул, проводя рукой по лицу, смахивая невидимую пыль усталости. Его взгляд упал на Минхо, который устроился на потрепанном диване. — Зачем ты здесь? — спросил он. — Сегодня не твоя гонка. Ли растянулся на сиденье, закинув ноги на подлокотник с преувеличенной небрежностью. — Сегодня гонка Джисона. Я пришел поболеть. Чан вскинул брови, его лицо выразило неподдельное удивление. — За Джисона? Минхо усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то острое, почти болезненное. — За его соперника, — он выдержал паузу, наслаждаясь моментом. Чан хмыкнул, отворачиваясь к верстаку, где лежали разобранные детали. — Ясно. Я пойду отдохну, пока еще какой-нибудь идиот не решил зайти сюда, — пробормотал он, но в его тоне не было настоящей злости — лишь усталость. Минхо радостно помахал ему вслед, но как только дверь захлопнулась за Чаном, его улыбка медленно сползла с лица. Ощущение, что он помешал чему-то важному, не покидало его — оно витало в воздухе, смешиваясь с запахом масла и одиночества. Он остался сидеть в тишине, его пальцы бесцельно барабанили по колену. Он прикрыл глаза, надеясь найти хоть секунду покоя, но каждый раз, когда он закрывал веки, перед ним возникала одна и та же картина — Джисон. Джисон под ним, такой податливый, обнаженный, желающий только его. Его кожа, горячая на ощупь, его стоны, смешанные с шепотом волн, его глаза, темные и полные того самого огня, который Минхо хотел видеть только в свой адрес. И это не давало покоя. Раньше, когда он не знал, каково это — владеть Джисоном, ему жилось проще. Его одержимость была чистой, почти абстрактной — как мечта, которую можно лелеять, но которая никогда не сбудется. Теперь же, каждая клетка его тела требовала повторить это. Не просто повторить — а владеть Джисоном всегда, каждую секунду, каждую минуту, чтобы тот никогда не смотрел на другого, никогда не улыбался другому, никогда не был ни с кем, кроме него. Но Джисон, кажется, был другого мнения. Для него это была просто хорошая ночь. Одна из многих. Не более. И от этой мысли становилось только хуже. Минхо открыл глаза и уставился в потолок, где мерцала тусклая лампа, отбрасывая причудливые тени. Он хотел вернуть тот момент. Хотел снова почувствовать его кожу под своими пальцами, слышать его дыхание, видеть, как он теряет контроль. Но больше всего он хотел, чтобы Джисон хотел этого так же сильно, как он. А это, возможно, было самой несбыточной мечтой из всех. Минхо поднялся с дивана, делая вид, что ему нужно сосредоточиться на чем-то другом — на гонке, на шуме толпы за стенами гаража, на чем угодно, только не на нем. Но кого он обманывал? За последние пару дней он думал только о Джисоне. О его горячем теле под своими пальцами, о его члене, который пульсировал в его руке, о его губах, которые были такими мягкими и такими жестокими одновременно. Обо всем. А сегодня он пришел сюда только для одного — чтобы увидеть Джисона. Убедиться, что это не был сон, что Джисон настоящий, что их ночь на пляже, в машине, их безумие — все это было реальным. Они не общались после того, и Минхо начал сомневаться, не придумал ли он все это из-за своей больной, извращенной одержимости. Он вышел на улицу, где уже собиралась нетерпеливая толпа. Ли Донхёк — соперник Джисона, вовсю развлекал зрителей, крутясь вокруг своей машины и раздавая автографы, но второго нигде не было видно. До начала оставалось меньше получаса. Минхо двинулся в сторону раздевалки, его шаги были быстрыми, нервными. Он остановился около двери, глубоко вдохнув воздух, который пах потом, бензином и чем-то еще — его тревогой, может. Джисон, наверное, переодевается. Наверное, смотрит в зеркало на следы, которые оставил Минхо — синяки на бедрах, засосы на шее — и проклинает тот день, когда согласился на эту безумную гонку. Он распахнул дверь, и его уши сразу же уловили звуки — томные вздохи, прерывистое дыхание. Не одного человека. А двух. И женский голос, смешанный с низким, хриплым смехом, который он узнал бы из тысячи. Он шагнул внутрь и замер. Джисон целовался с какой-то девушкой. Не просто целовался — он будто пытался ее съесть. Жадно, яростно, с той же дикой энергией, с какой он целовал Минхо. Они были полураздетые — ее платье спущено с плеч, его рубашка расстегнута, а руки скользили по ее коже со знакомой уверенностью. Минхо сжал кулаки, чувствуя, как в горле встает ком — горячий, тяжелый, болезненный. Он пытался сделать вдох, но воздух не шел, застревая где-то в груди. Парочка, казалось, совсем не замечала незваного зрителя, не отлипая друг от друга. Девушка издала очередной игривый вздох, и Джисон глухо засмеялся прямо в ее губы — звук, который пронзил Минхо острее любого ножа. Он ударил по шкафчику ладонью — резко, громко, пытаясь привлечь их внимание. Металл задрожал от удара, и наконец Джисон оторвался от девушки, его глаза медленно поднялись и встретились со взглядом Минхо. И там было… ничего. Ни интереса, ни желания, ни даже злости — лишь привычная, пустая ненависть, холодная и равнодушная, как лед. И от этого стало еще больнее. Потому что Минхо готов был ко всему — к ярости, к насмешкам, к новой драке. Но не к этому. Не к этому ледяному безразличию, которое говорило лишь одно: ты ничего не значишь. Девушка что-то пробормотала, поправляя платье, но Джисон не сводил с Минхо глаз. Его губы растянулись в ухмылке, но в ней не было тепла — только презрение. — Мешаешь, — произнес он коротко, и его голос прозвучал так, будто он говорил о погоде. Минхо почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он повернулся и вышел, не говоря ни слова, оставляя за собой дверь, которая захлопнулась с тихим щелчком, будто закрывая последнюю главу в книге, которую он никогда не хотел заканчивать. Минхо вышел на улицу, и холодный воздух ударил ему в лицо, но он почти не чувствовал его. Он оперся о колени, делая глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять дрожь, которая бежала по его телу. Его пальцы судорожно потрошили куртку, ища что-то — может, ключи, может, телефон, может, просто точку опоры в этом внезапно пошатнувшемся мире. Из внутреннего кармана выпала пачка сигарет, упав на асфальт с тихим шуршанием. Он наклонился, поднял ее, и его руки дрожали так сильно, что он едва смог вытряхнуть одну сигарету. Он засунул ее в рот, не заботясь о том, что она немного помялась, и зажег зажигалку с резким щелчком. Он отошел подальше от того места, где только что увидел… что? Как парень целуется с девушкой? Нет. Как Джисон целуется с девушкой. Как тот самый Джисон, который всего пару дней назад целовал его так, будто от этого зависела его жизнь. Трогал его так, будто в мире не было ничего важнее его кожи под пальцами. Стонал под ним, просил больше, отдавался ему целиком, без остатка. А сейчас… Минхо сделал глубокую затяжку, дым обжег его легкие, горький и едкий. Он затянулся снова, и еще раз, пока горло не начало гореть, пока дым не заполнил все его клетки, вытесняя кислород, но не боль. Это было глупо. Совершенно, безнадежно глупо. Джисон не принадлежал ему. Никогда не принадлежал и никогда не будет. Он всегда знал это — где-то на задворках своего сознания, под слоями наглости и самоуверенности. Но почему сейчас это осознание причиняло такую боль? Почему грудь разрывалась на части, словно кто-то вцепился в нее когтями? Почему в животе будто вылили кислоту, разъедающую все на своем пути? Почему голова кружилась, а ноги отказывались держать его? Он не хотел бы никогда больше знать, каково это — владеть Джисоном. Даже на одну ночь. Даже на одну минуту. Потому что теперь он знал, каково это — терять его. Но если Джисон хоть раз подойдет к нему и предложит повторить… Минхо не откажется. Никогда. Нет. Он снова отдаст ему все — свою гордость, свое тело, свою душу, если она у него еще осталась. Но Джисон не подойдет. Потому что в его постели никто не бывал дважды. Потому что Минхо был для него просто… еще одной хорошей ночью. Еще одним воспоминанием, которое можно отложить в дальний ящик и никогда не доставать. Местом, где всем было приятно, но которое не стоит повторять. Минхо затушил сигарету, раздавив ее каблуком с такой силой, будто это было сердце Джисона. Но нет. Его собственное сердце билось где-то там, на полу, рядом с окурком. Разбитое. Бесполезное. И все еще жаждущее того, чего никогда не получит. Он двинулся к трибунам, его ноги были тяжелыми, будто налитыми свинцом, но он заставлял себя идти. Он посмотрит эту несчастную гонку. Посмотрит, как Джисон выигрывает, как он самодовольно улыбается, поднимая трофей над головой, как его глаза блестят от триумфа. Потом Минхо привычно подойдет к нему — будет издеваться, наглеть, провоцировать. И Джисон снова вцепится в него, начнет метать оскорбления и пустые угрозы, возможно, снова ударит. И это все будет лучше, чем ничего. Минхо годами питался этим — крохами внимания, даже, если они были отравлены ненавистью. Но сейчас, ему казалось, что и этого уже мало. Ему теперь нужно больше. И он ненавидел Джисона за то, что тот показал ему, каково это — получать больше. Теперь Минхо недостаточно колких фраз и ударов. Ему нужно всё. Абсолютно всё. И это знание разъедало его изнутри, как кислота. Он занял место в первом ряду, втиснувшись между шумными зрителями, и сжал колени ладонями, чтобы никто не увидел дрожь в его пальцах. Он кидал короткие взгляды в сторону раздевалки, и каждый раз, когда дверь открывалась, воздух покидал его легкие, оставляя лишь пустоту и надежду, которая тут же разбивалась о реальность. Джисон там, наверное, наслаждается… Или они уже закончили… Или… Минхо резко влепил себе пощечину — звонко, почти с яростью. Пара зрителей рядом покосились на него с недоумением, но ему было неважно. Все, кроме Джисона, который прямо сейчас уже шел к своей машине, было неважно. Привычная небрежность в походке. Некрепкое, почти неохотное рукопожатие с соперником, будто это прикосновение было ему неприятно. Крепко затянутый шлем, скрывающий его лицо. Все как всегда. Ничего не поменялось. Но только вот Минхо сейчас будто стошнит. Его сердце валялось где-то внизу живота — тяжелое, разбитое, окровавленное. Если он откроет рот, вряд ли получатся какие-то понятные звуки — только хрип, только боль, только то, что он так тщательно скрывал все эти годы. Он поднял голову к небу, пытаясь успокоиться, но серое, затянутое облаками небо не давало ответов. Оно лишь молчало, как и он. И наверное, это было самым страшным — осознание, что ничего не изменится. Что он так и будет сидеть на этих трибунах, смотреть на Джисона и ждать, что может, однажды тот посмотрит на него не с ненавистью. Но это никогда не случится. Потому что Джисон уже показал ему, каким может быть больше. И забрал это обратно. Как будто ничего и не было. Девушки привычно вышли на поле, их улыбки — белые, неискренние под ярким светом прожекторов. Они несли таблички с именами гонщиков, размахивая флагами, и толпа взорвалась оглушительным ревом, когда флаги опустились, давая старт. Минхо невольно вздрогнул от этого звука, его пальцы впились в холодный металл перил. Он перевел взгляд на машину Джисона. Гонка началась с рева моторов, который, казалось, сотрясал сам воздух. Джисон рванул с места уверенно, его машина стрелой вырвалась вперед, но Ли Донхёк сразу же пристроился ему в хвост, как тень. Первые повороты они прошли почти синхронно, но уже на третьем круге Донхёк начал играть грязно. Он подрезал Джисона на каждом вираже, его машина опасным образом приближалась к бамперу Джисона, вынуждая того сбрасывать скорость. На очередном крутом повороте, Донхёк снова пошел на обгон, намеренно выезжая на траекторию Джисона. Их колеса почти соприкоснулись, искры посыпались из-под металла. Джисон еле выровнял машину, его резина взвыла, цепляясь за асфальт, но Донхёк не отступал. Он продолжал давить Джисона к стене трибун, не оставляя ему ни сантиметра пространства для маневра. Минхо впился ногтями в ладони, его дыхание стало прерывистым. Он видел, как машина Джисона дергается, как его руль выворачивается до предела, но Донхёк, словно одержимый, не отступал. Судьи запаниковали — замигали предупреждающие огни, но гонка не останавливалась. Джисон почти полностью потерял управление. Его машину бросало из стороны в сторону, он боролся с заносом, его лицо за шлемом было искажено напряжением. Минхо вскочил с места, цепляясь ладонями за перила, его костяшки побелели от силы хватки. И тогда, Джисон совершил почти невозможное — он резко рванул влево, на мгновение оказавшись на обочине, и сумел вырваться из ловушки. Толпа взревела, но триумф длился лишь секунду. Ли Донхёк, не смирившись с потерей позиции, на всей скорости врезался в бампер Джисона. Удар был страшным — металл скрежетал, стекла треснули. Машину Джисона занесло, она развернулась на месте, описывая дикую, неуправляемую дугу. Шины взвыли, асфальт задымился. Машина перевернулась через капот, подпрыгнула и приземлилась на бок с оглушительным грохотом, который заглушил все остальные звуки. Пыль поднялась столбом, смешиваясь с дымом от перегретых тормозов. И наступила тишина. Сначала — абсолютная, мертвая, а затем ее разорвали крики, сирены, бег механиков. Минхо стоял, не дыша, его глаза были прикованы к той груде металла, которая еще секунду назад была машиной Джисона. Он перепрыгнул через перила с такой легкостью, будто они были не выше тротуарного бордюра. Его ноги сами понесли его вперед, не к машине Джисона, которая лежала на боку, как раненый зверь, а к машине Донхёка. Тот только что вывалился из салона, снимая шлем дрожащими руками. По его лбу стекала струйка крови, смешиваясь с потом и грязью, но Минхо не дал ему прийти в себя. Он толкнул Донхёка с такой силой, что тот зашатался, начал хвататься за воздух, пытаясь удержать равновесие. Минхо схватил его за воротник комбинезона и поднял почти в воздух, его пальцы впились в ткань. — Тебе жить надоело?! Какого хрена? — его голос прозвучал низко, хрипло, почти как рычание. Донхёк пытался что-то ответить, его глаза расширились от ужаса, губы дрожали, но Минхо не дал ему закончить. Он опустил его на землю и тут же врезал кулаком по челюсти — со всей силы, со всей злобой, что скопилась в нем. Удар был точным, резким. Челюсть Донхёка затрещала, кровь брызнула изо рта, окрашивая его подбородок в ярко-алый цвет. Донхёк дернулся, попытался отступить, но Минхо уже наносил следующий удар — в висок, затем в переносицу. Хруст кости был приглушенным, но от этого не менее ужасным. Минхо ногой ударил его в голень — резко, без предупреждения. Донхёк закричал, но звук заглушил новый удар — в живот. Он согнулся пополам, воздух вырвался из его легких со свистом. Минхо ударил еще раз, и еще, пока тот не повалился на землю, как мешок с костями. Но Ли не остановился. Он сел на него сверху, его колени впились в бока Донхёка, и начал наносить удары по всему лицу — в глаза, в нос, в губы. Его кулаки двигались с механической точностью, каждый удар был звонким, мокрым от крови. Его костяшки начали болеть, кожа на них треснула, но ему было без разницы. Лицо под ним превратилось в кровавое месиво — распухшее, неузнаваемое. Донхёк, вероятно, был уже без сознания, его тело обмякло, но Минхо, казалось, не замечал ничего, кроме бушующего внутри гнева, который требовал выхода. Чан спохватился одним из первых. Он бросился к Минхо, его крик был полон паники: — Минхо! Ты же убьешь его! Но тот не слышал. Его мир сузился до этого лица, до этих ударов, до этой крови. Чан схватил его за плечи, пытаясь оттащить, но Минхо лишь дернулся, как раненый зверь. Сынмин подбежал с другой стороны, его лицо было бледным от ужаса. Вместе они схватили Минхо под руки, отрывая его от бессознательного тела. Минхо сопротивлялся, его тело напряглось, он рычал, пытаясь вырваться, но они силой оттащили его назад и швырнули на землю. Минхо упал на спину, его грудь тяжело вздымалась, а руки были покрыты кровью — чужой и своей собственной. Он лежал, уставившись в небо, и его глаза были пустыми, будто в них не осталось ничего, кроме той ярости, что только что выплеснулась наружу. А вокруг уже слышались сирены, крики, шаги — мир возвращался, но для Минхо он, казалось, остановился навсегда в тот момент, когда машина Джисона перевернулась. Чан поднял Минхо с земли, его пальцы впились в его плечо с такой силой, будто пытались не просто поддержать, а удержать от падения в бездну. — Скорая уже едет, — произнес он, его голос прозвучал приглушенно, будто сквозь вату. Минхо кивнул, но его лицо оставалось каменным — застывшим, пустым, будто душа покинула его тело, оставив лишь оболочку, которая продолжала двигаться по инерции. Он медленно повернул голову в ту сторону, где Джисона уже вытащили из машины. Тот лежал на носилках, его экипировка была вся в крови — темные, липкие пятна, которые казались черными под ярким светом прожекторов. С него сняли шлем, и Минхо увидел его лицо — бледное, почти прозрачное, с каплями крови на висках. Глаза Джисона были закрыты, а черты настолько расслаблены, что Минхо, кажется, никогда не видел его таким. Сердце болезненно сжалось, словно кто-то сжал его в кулаке и не собирался отпускать. Он отвернулся, его взгляд снова упал на Донхёка, который лежал на спине, его лицо превратилось в кровавое чудовище, но дыхание еще вырывалось из его груди хриплыми, прерывистыми звуками. Минхо снова сжал кулаки. Его пальцы, уже разбитые в кровь, дрожали от желания снова ударить, снова и снова, пока Донхёк не испытает хотя бы часть того страха, той боли, той беспомощности, которую испытал Джисон, находясь в той металлической ловушке. Чан и Сынмин что-то говорили ему, их голоса сливались в неразборчивый шум. Кажется, они пытались успокоить его, говоря, что Джисон дышит, что он жив, что все будет хорошо. Но Минхо не слушал. Его уши были заполнены лишь гулом собственной ярости, которая пожирала его изнутри. Он ненавидел Донхёка — за его подлость, за его трусость, за то, что он посмел прикоснуться к тому, кто принадлежал только ему. Ненавидел этот спорт — за его жестокость, за его иллюзии, за то, что он давал надежду, чтобы потом отнять все. Ненавидел эту трассу — за ее холодный асфальт, за ее повороты, которые становились ловушками, за ее трибуны, с которых он годами наблюдал за тем, как Джисон рискует жизнью. И больше всего, он ненавидел свою собственную жизнь — за то, что она свела его с Джисоном, за то, что она заставила его чувствовать то, что он не мог контролировать, за то, что она сейчас, возможно, забирала у него единственное, что имело значение. Он стоял, не двигаясь, пока медики окружали Джисона, пока звуки сирен становились все громче, пока мир вокруг него рушился, оставляя лишь пепел и боль.

***

Больничный коридор был бесконечным и бездушным, его стерильная белизна резала глаза, а мерцающий потолочный свет, издававший едва слышный, но навязчивый гул, отбрасывал на пол прыгающие тени, которые казались зловещими предзнаменованиями. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным запахом хлорки, лекарств и страха — он въедался в легкие, заставляя каждый вдох даваться с трудом, словно Минхо вдыхал не кислород, а чистую, концентрированную тревогу. Он сидел на жестком пластиковом стуле, вжавшись в стену, его спина затекла от неподвижности, а пальцы, спутанные в его собственных волосах, сжимались с такой силой, что казалось, вот-вот вырвут темные пряди с корнем. Эта физическая боль была ничтожной, единственным якорем, удерживающим его от того, чтобы полностью не потерять связь с реальностью, которая сузилась до этой скамьи, этой двери в реанимацию и тикающих часов где-то в конце коридора, отсчитывающих секунды, каждая из которых могла стать последней для Джисона. Он не помнил, как добрался сюда. Дорога из промзоны, где располагался нелегальный трек, расплывалась перед глазами мутным пятном — свет фар встречных машин, кричащие рекламные билборды, резкие звуки клаксонов, на которые он не реагировал, его нога давила на газ почти рефлекторно, а сердце бешено колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он едва не сбил какого-то пешехода, проскочив на красный, и даже не обернулся, его сознание было полностью там, в клубке искореженного металла, в образе бледного, безжизненного лица Джисона. В приемном отделении его остановила медсестра с усталым, непроницаемым лицом. — Вы кто ему? Родственники только. Он замер, и его мир на мгновение рухнул еще сильнее. Он был никем. Противником. Той силой, что годами толкала Джисона на все более опасные трюки, на гонку на износ. Он был частью причины, по которой Джисон сейчас там, за этой дверью. — Партнер, — хрипло выдавил он, и это слово повисло в воздухе горькой, двусмысленной ложью. Партнер по бизнесу? По команде? По жизни? Но медсестра, бросив взгляд на его окровавленные костяшки и дикий взгляд, лишь кивнула и махнула рукой, разрешая остаться. Ирония судьбы была ужасающей — из всей той шумной толпы фанатов и коллег, что с восторгом наблюдала за противостоянием, здесь, в этом холодном преддверии возможной смерти, добровольно застрял только он, Минхо, тот, кого Джисон ненавидел всей душой. Он остался один на один с гудящей тишиной, прерываемой лишь шагами санитаров и приглушенными голосами из-за дверей. Чан и Сынмин остались разбирать завалы — и материальные, и юридические, пытаясь спасти то, что еще можно спасти от их подпольного мира. А Минхо должен был сидеть здесь и ждать. Ждать приговора. Его мысли метались, как раненые звери, цепляясь за надежду и разрываясь о шипы самого страшного страха. Он представлял, как дверь откроется и врач скажет что-то нейтральное, обнадеживающее, а затем его сознание тут же рисовало другую картину — молчаливый, покачавший головой, человек в белом халате. Если Джисон умрет… Нет. Он впился пальцами в виски, пытаясь физически вышибить эту мысль из головы. Этого не может быть. Не должно быть. Джисон был слишком упрямым, слишком злым, слишком живучим, чтобы сдаться так просто. Он не имел права. Но если… если это все-таки случится, то Минхо знал, что он сделает. Сначала он найдет Донхёка, добьет его, превратит в кровавую пыль, сотрет с лица земли, а затем развернет этот немыслимый гнев на себя. Он не сможет существовать в мире, где больше не будет этого взгляда, полного ненависти, где не будет его голоса, бросающего вызов, где не будет его самого — дерзкого, неуловимого, единственного, кто имел значение. Это было не существование, это была бы медленная, мучительная казнь, и у Минхо не было ни малейшего желания ее переживать. Он сидел, сгорбившись на холодном пластиковом стуле, и его сознание, разорванное на части, медленно и мучительно собирало воедино картину будущего — будущего, в котором не было Джисона. Оно раскатывалось перед ним, как бесконечная, унылая равнина под пасмурным небом, лишенная красок, звуков и смысла. Гонки. Что такое гонки без него? Просто визг шин, просто рев мотора, просто пустая победа, которую некому бросить в лицо, за которой не последует яростный, полный ненависти взгляд, заставляющий кровь бежать быстрее. Он выигрывал не для трофеев, не для славы, не для денег — он выигрывал ради одной-единственной секунды, когда взгляд Джисона, жгучий и сконцентрированный только на нем, признавал его существование. Без этого всё превращалось в бессмысленную рутину, в механическое движение по кругу, ведущее в никуда. Его жизнь, его карьера, всё, что он умел делать лучше всего, рассыпалось в прах вместе с искореженным металлом на том треке. Он представил Чана — своего верного механика, своего друга, который всегда верил в него, чьи руки вдыхали жизнь в его машину. Что он скажет ему? Как объяснит, что больше не может садиться за руль, что каждая трасса будет напоминать ему лишь об одном? Чан останется без работы, без их общего дела, и Минхо чувствовал тяжелую, свинцовую вину за это. Он видел, как между Чаном и Сынмином зарождается что-то настоящее, тихое и прочное, и в глубине души он был за них безмерно рад, но эта радость лишь подчеркивала пустоту внутри него самого. Его собственная жизнь никогда не была наполнена ничем, кроме этой навязчивой, всепоглощающей идеи — Джисона. Этих схваток, этих слов, брошенных на ветру, этого напряжения, витавшего в воздухе каждый раз, когда они оказывались рядом. Это была искра, высекаемая в темноте, которая на мгновение освещала всё вокруг, делая мир ярким, острым, живым. Без нее всё погружалось во мглу, становясь плоским, безвкусным и бессмысленным. Минхо — величайший идиот из всех возможных. Как он мог, даже на секунду, позволить себе поверить в другую реальность? Как он мог принять тот единственный, пьянящий и такой обманчивый вечер за нечто большее? Как он посмел мечтать, что в этих насмешливых, полных презрения глазах когда-нибудь появится что-то иное? Он сжал веки, пытаясь вытереть из памяти картинку: Джисон, прижатый к стене, его улыбка, адресованная не ему, а кому-то другому, его губы, которые всего пару дней назад жгли кожу Минхо, теперь касались кого-то иного. Это было так просто, так буднично. Для Джисона та ночь ничего не значила. Ничего. Просто мимолетное развлечение, способ выпустить пар перед гонкой. А для Минхо это стало откровением, точкой опоры, единственным доказательством того, что под всей этой ненавистью тлеет хоть что-то еще. Но ему хватало и ненависти. Всегда хватало только ее. И он больше никогда не будет просить ничего больше. Ни жалости, ни понимания, ни, тем более, любви. Он готов был на всё. Он готов был вечно быть тем заносчивым ублюдком, тем соперником, тем клоуном, которого все ненавидят. Да, он готов хоть вечно проигрывать, лишь бы Джисон продолжал бросать на него этот взгляд, полный огня. Он готов был на вечную войну, на вечную гонку, на вечную боль — лишь бы он был жив. Лишь бы он дышал. Лишь бы его сердце продолжало биться где-то за этой ужасной белой дверью. — Просто будь, — его шепот сорвался в беззвучную мольбу, и он снова вцепился в свои волосы, прижимая ладони к лицу, пытаясь скрыться от давящего света и собственного отчаяния. — Пожалуйста, просто будь. Этого достаточно. Этого всегда было достаточно. Внезапный скрип открывающейся тяжелой двери реанимации прозвучал в гробовой тишине коридора как выстрел. Минхо резко вскочил, сердце замерло на самом дне груди, превратившись в ледяной ком, а ноги на мгновение подкосились, едва не лишив его и без того шаткой опоры. Из проема вышел хирург, его движения были замедленными, вымученными, будто каждое давалось огромной ценой. Он снимал стерильные перчатки, сбрасывая их в ближайший контейнер, а затем длинными пальцами стянул с лица маску, обнажив усталые, глубоко прорезанные черты. Минхо впился в это лицо взглядом дикого зверя, выискивая в каждой морщинке, в каждом движении бровей хоть крупицу смысла — сожаление, досаду, усталую радость, но там не было ничего, кроме профессиональной отрешенности и той неизбывной усталости, что копится за многочасовым стоянием у операционного стола. — Присядьте, — произнес врач, и его голос, низкий и безэмоциональный, прозвучал как приговор. Воздух разом покинул легкие Минхо, оставив после себя леденящую пустоту. Значит, всё. Новость не из хороших. Он медленно, почти механически опустился на стул, его ладони влажно прилипли к холодному пластику, а взгляд не отрывался от губ хирурга, ожидая удара. Врач провел рукой по лицу, потирая переносицу, и этот простой, житейский жест показался Минхо самым страшным зрелищем в его жизни. — Операция прошла успешно, — произнес доктор, и эти слова обрушились на Минхо водопадом, смывая ледяной страх и наполняя его таким всепоглощающим, ослепительным облегчением, что он резко, с присвистом выдохнул весь тот воздух, что застревал у него в груди все эти бесконечные часы. Он даже не осознавал, что все это время практически не дышал. Но врач тут же поднял руку, мягко, но властно пресекая зарождающуюся эйфорию. — Однако, травм очень много. Множественные переломы, ушибы, но самое главное — очень сильное сотрясение мозга. Ему потребуется длительная реабилитация и… постоянный контроль. В идеале — чтобы кто-то был рядом, когда он очнется. Взгляд врача скользнул по пустынному, безжизненному коридору, вопросительно задержавшись на Минхо. Тот медленно, словно находясь в трансе, кивнул, его горло сжалось так, что он не мог издать ни звука. Конечно, он останется. Об этом даже не стоило спрашивать. Он будет здесь, даже если его самого будут вышвыривать отсюда силой. Он будет здесь, даже если Джисон, очнувшись, первым делом попытается его ударить. — Его состояние сейчас стабильно, — добавил врач, уже поворачиваясь к двери. — Когда закончится действие наркоза, его переведут в палату, и он должен проснуться. Дверь снова закрылась, оставив Минхо наедине с гудящей тишиной и новым, странным чувством, которое медленно разливалось по его жилам, согревая окоченевшую душу. Он запрокинул голову на холодную стену, и из его груди вырвалась короткая, надломленная усмешка — безрадостная, но живая, рожденная из самой гущи отчаяния и внезапно прорвавшейся надежды. — Конечно, ты не умер, — прошептал он в безвоздушное пространство коридора, и его собственные слова заставили сердце стучать чаще, а пальцы нервно дрожать, выискивая сигарету, которой не было. — Куда ты денешься, упрямый ублюдок. И в этот момент, с кристальной, беспощадной ясностью, к нему пришло решение. Тихое и непреложное, как закон природы. Он больше не позволит никому — ни соперникам, ни этому безумному спорту, ни самой судьбе — так нагло распоряжаться жизнью Джисона. Если Джисон, оправившись, снова захочет вернуться на трек — а он несомненно захочет, ибо не знал другого пути — то это будет происходить только на его, Минхо, условиях. Он будет гоняться только с ним. Он будет его единственным соперником, его единственной угрозой, его единственной защитой. И Минхо будет из раза в раз проигрывать. Он будет подставляться, будет пропускать его вперед, будет делать все, лишь бы тот чертов, самоуверенный, самый живучий человек на свете, оставался в безопасности. Он будет его тенью, его щитом, его навязчивой идеей, как всегда им и был. Но теперь — с единственной целью. Чтобы Джисон был жив. Чтобы он был цел. Всегда.

***

Минхо молча, как тень, следовал за каталкой, колеса которой отстукивали по кафельному полу мерный, безжалостный ритм, словно отсчитывая последние секунды того мира, где всё еще было просто. Он видел лишь забинтованные ступни и контуры тела под простыней, и каждый поворот коридора казался ему путем в чистилище, из которого нет возврата. Санитары, их лица за масками выражали лишь привычную сосредоточенность, вкатили каталку в полутемную палату, и тихий гул аппаратуры встретил их как молчаливый страж. Он замер у порога, наблюдая, как они с отлаженными, почти механическими движениями перекладывают это хрупкое, беспомощное тело на больничную кровать. Оно казалось таким легким и безжизненным, будто не из плоти и костей, а из воска. Медсестра с бесстрастным лицом профессионально вставила катетер в вену на бледной, испещренной синяками руке, и Минхо невольно сглотнул, увидев, как тонкая игла вонзается в кожу. Он следил за каждой каплей прозрачной жидкости, падающей из системы, словно это было не лекарство, а песок в часах, отмеряющий время до неизвестного исхода. Затем — холодный блеск манжеты, сдавившей другую руку, шипение насоса, зафиксированные цифры на экране. Быстрый, безразличный взгляд термометра. Каждое прикосновение, каждое действие было стерильным и точным, лишенным всякой эмоции, и это отчуждение заставляло его кожу холодить. И вот они ушли, оставив после себя лишь тихий гул и запах антисептика. Последняя медсестра на пороге обернулась и выдала ему скороговоркой инструкцию — целый свод правил на случай апокалипсиса, который мог разразиться в этих четырех стенах. — Если монитор запищит вот так — это тахикардия. Если вот так — брадикардия. Если замолчит совсем… Если он начнет задыхаться, если температура поднимется выше этой отметки, если начнутся судороги… Минхо лишь кивал, его взгляд не отрывался от неподвижной фигуры на кровати, но каждое слово врезалось в его память раскаленным железом. Он будет знать. Он не пропустит ни один звук, ни один скачок кривой на экране. Дверь закрылась, и его накрыла абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь ровным, механическим писком кардиомонитора и тихим шипением кислорода. Он медленно подошел к кровати, его ноги были ватными, и опустился в жесткое кресло, поставленное у изголовья. Теперь он мог видеть всё. Бинты, туго стягивающие голову, скрывающие темные волосы. Синяки, проступающие сквозь бледную кожу на скулах и виске. Длинные ресницы, лежащие на щеках неподвижными тенями. И губы — бледные, слегка приоткрытые, без привычной насмешливой ухмылки. Джисон проснется. Эта мысль стучала в висках навязчиво, но живительной мантрой. Он обязательно проснется, откроет эти ненавистные, прекрасные глаза, и первое, что он увидит, — это его, Минхо. И тогда… тогда Минхо скажет ему всё. Напомнит, что он — самый большой, самый упрямый, самый невыносимый придурок на свете. Что он чуть не свел его с ума. Что он должен был быть осторожнее. Но пока… пока он будет просто сидеть здесь. Его взгляд скользил по лицу Джисона, по бинтам, по трубкам, и тяжелое, липкое чувство вины начало медленно подниматься из глубины души, сдавливая горло. Он видел это снова и снова — тот поцелуй, свою собственную ярость, которую он не сумел обуздать, момент перед столкновением. Он мог бы предотвратить это. Мог бы быть быстрее, мог бы быть умнее, мог бы просто… быть рядом. Не как соперник, а как… Он не позволил себе додумать. Он просто сидел, в тихой палате, под мерный писк аппаратуры, и слушал свое собственное сердце, которое билось в унисон с сердцем на мониторе — неровно, больно, но всё еще полное надежды.