Nitro и яд

Время в палате растянулось, потеряв всякие привычные ориентиры дня и ночи, превратившись в бесконечный, монотонный поток минут, отмеряемый лишь ровным писком монитора и тихим дыханием спящего Джисона. Минхо уже начал терять счет часам, а затем и вовсе перестал их считать. Двенадцать часов… шестнадцать… может, больше. Он почти не спал, его сознание то и дело соскальзывало в тревожную, поверхностную дремоту, но каждый раз его выдергивал обратно тот самый кошмарный кадр — искореженный металл, пыль и кровь на бледном лице. Медсестры, заходившие проверить показания, видя его осунувшееся, посеревшее от усталости лицо, мягко успокаивали его, говоря одни и те же заученные фразы: — Наркоз был очень сильным, организм сильно пострадал, ему нужно время, чтобы собраться с силами, такое бывает. Минхо лишь кивал, не в силах произнести ни слова, и снова принимался за свой бессмысленный маршрут — от окна к двери, от двери к кровати. Он выходил в коридор, чтобы купить бутылку воды или схватить какой-нибудь перекус, но уже через несколько минут его охватывал такой панический, всепоглощающий страх, что он бежал обратно, едва не спотыкаясь о собственные ноги, сердце бешено колотясь в груди, и лишь завидя неподвижную, но дышащую фигуру на кровати, мог снова сделать вдох. Он пытался отвлечься, уткнувшись в телефон, но игры быстро наскучили, а новости казались бессмысленным шумом из другого мира. Звонил Чан, сообщал, что с машиной всё кончено, но они уже ищут новую, и осторожно, будто наступая на стекло, спросил про Джисона. — Донхёк тоже в больнице, — добавил Чан после паузы. — С переломом челюсти, ребер и сотрясением. Говорят, кто-то его очень старательно отделал. Минхо лишь коротко, беззвучно усмехнулся в трубку, и в его голосе прозвучала ледяная, ничем неприкрытая ярость. — Мало получил. Он снова вернулся к своему посту у кровати, его пальцы впились в жесткий край простыни, сжимая белую ткань до хруста, будто пытаясь ухватиться за реальность, которая медленно, но верно ускользала от него. Его изможденный мозг, перегруженный страхом, виной и бессилием, в конце концов не выдержал. Он не заметил, как его веки сомкнулись, а голова тяжело упала на сложенные на краю кровати руки. Глубокий, беспросветный сон, больше похожий на забытье, накрыл его с головой. Он проснулся резко, вздрогнув всем телом и едва не опрокинув стул, от странного, едва уловимого касания к рукаву. Его сердце бешено заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди, и он метнул взгляд на кровать. И увидел открытые глаза. Стеклянные, мутные от лекарств и боли, но живые. И знакомые брови, уже привычно сведенные к переносице в выражении раздражения. Худая, бледная рука Джисона лежала на его рукаве, пальцы слабо сжали ткань. Минхо замер, не в силах издать ни звука, не веря собственным глазам. Он медленно, будто боясь спугнуть видение, наклонился ближе, и его ухо едва уловило хриплый, сдавленный шепот, вырывающийся из пересохших, потрескавшихся губ. — Дай мне воды. Тон был всё тем же — требовательным, немного наглым, тем самым, что годами заставлял кровь Минхо закипать. И сейчас она закипела, но по-другому — волной ослепительного, все сокрушающего облегчения. Он дернулся, как от ожога, и засуетился, его движения стали резкими, порывистыми. — Воды? Так воды… Сейчас, попить… — его собственный голос прозвучал сипло и сорвано. Он повернулся, чтобы бежать, но на пороге задержался, бросив на Джисона еще один быстрый, почти панический взгляд, и вылетел в коридор, к кулеру. Его руки дрожали так, что он едва мог удержать бумажный стаканчик, первая порция воды расплескалась по полу, и ему пришлось набирать заново, сжимая зубы от собственной неуклюжести. Он влетел обратно в палату, стараясь не расплескать драгоценную жидкость, и замер у кровати. Джисон, стиснув зубы от явной боли, уже приподнялся на одной, менее поврежденной руке, его взгляд был упрямым и нетерпеливым. Он молча кивнул на стакан. Минхо дрожащими руками осторожно поднес его к его губам, поддерживая затылок, чувствуя под пальцами тепло его кожи и шершавую ткань бинтов. Джисон сделал несколько долгих, жадных глотков, осушив стакан почти до дна, и затем с тихим стоном опустился обратно на подушку, его глаза снова закрылись, но теперь уже не в беспамятстве, а в простом, человеческом истощении. Минхо засуетился, его движения стали резкими и порывистыми, будто его зарядили невидимой энергией. Он метнулся к тумбочке, поправил подушку, которая и так лежала идеально, его взгляд беспокойно скользил по лицу Джисона, выискивая малейшие признаки дискомфорта. — Тебе еще воды? Может, есть хочешь? Я могу позвать медсестру, она принесет что-нибудь легкое… Или обезболивающее? Наверное, что-то болит, да? Голова? Ребра? Его слова сыпались один за другим, сливаясь в тревожный, бессвязный поток. Он был готов немедленно броситься выполнять любое, даже самое мимолетное желание, лишь бы зафиксировать этот момент — момент, когда Джисон снова был в сознании, снова дышал, снова смотрел на него, пусть и сквозь пелену боли и лекарств. Его прервало тихое, но отчетливое шипение, вырвавшееся из сжатых губ Джисона. Минхо замер на месте, будто на него навели оружие, его рот тут же закрылся, и он лишь молча моргал, впиваясь взглядом в приоткрытые, мутные глаза того, кто лежал перед ним. Взгляд Джисона был слабым, но в нем все еще тлела знакомая искра раздражения. — Какого черта… ты здесь делаешь? — прошептал Джисон, и каждый слог дался ему усилием, но интонация была прежней — колючей, недовольной, отстраненной. Вопрос повис в воздухе, и Минхо почувствовал, как привычная маска надменности сама собой наползает на его лицо, спасая от необходимости показывать настоящие, чистые эмоции. Он фыркнул, с преувеличенным пренебрежением сложил руки на груди и сделал несколько шагов по палате, будто обдумывая сложную философскую проблему. — Ну, давай посмотрим, — начал он с нарочитой небрежностью, размахивая рукой. — После того, как тебя размазали по асфальту, тебя увезли на скорой. И знаешь что? Желающих поехать с тобой и посидеть тут не нашлось. Представляешь? Ни одного. Даже та… — он запнулся, его голос на секунду сорвался, и он прокашлялся, будто подавился собственными словами, — Даже та девчонка, с которой у вас там была такая «страсть», не соизволила появиться. Он сделал паузу, чтобы его слова возымели эффект, и продолжил уже с фальшивой бравадой. — Зато я, как настоящий герой, согласился составить тебе компанию! Сидел тут, у твоего одра, пока ты благополучно отключился на целые сутки. Ухаживал, так сказать. Джисон лишь закатил глаза, и этот знакомый, полный презрения жест задел Минхо за живое, заставив его сжать кулаки до побеления костяшек. Привычное раздражение, эта вечная, пьянящая ярость, начала подниматься в нем, смывая остатки страха и беспокойства. — Зачем? — тихо выдохнул Джисон, и в этом одном слове было столько искреннего, неподдельного недоумения, что оно обожгло Минхо сильнее любого крика. Тот нахмурился, и в один миг он снова оказался у кровати, нависнув над Джисоном, его лицо исказила гримаса гнева. — Может, потому что ты чуть не умер! — его голос сорвался на крик, эхом отозвавшись в стерильной тишине палаты. — Ты бы себя видел! Весь в крови, голова проломлена, а ты… ты смеешь спрашивать «зачем»?! — Я не просил, — тихо, но четко парировал Джисон, и его слова прозвучали, как удар кинжалом — холодным и точным. — Ах, ты не просил? — Минхо фальшиво рассмеялся, и в его смехе слышались лишь обида и злость. — Что ж, славно! Тогда я, пожалуй, пойму намек и оставлю тебя в твоем гордом одиночестве! Надеюсь, найдется кто-то другой, готовый просидеть тут с тобой почти сутки! Он резко развернулся и сделал несколько театральных шагов к двери, хватая свою куртку со стула. Он услышал за спиной сдержанное кряхтение, звук борьбы с простынями. Джисон пытался сесть. Минхо резко обернулся и в два шага рванулся обратно к кровати. — Эй, идиот, лежи! — его голос снова стал резким, но теперь в нем сквозила тревога. Он аккуратно, но настойчиво, попытался уложить Джисона обратно на подушку. Тот выдохнул, его лицо исказилось от внезапной, пронзительной боли, и он на мгновение зажмурился. Когда он снова открыл глаза, в них уже не было прежней колючести, лишь усталая покорность и что-то еще, чего Минхо не мог разобрать. — Ладно… — прошептал Джисон, его голос почти утонул в шипении аппаратуры. — Прости. Можешь… остаться. Минхо замер, все еще держа его за плечи. Его гнев моментально улетучился, сменившись странной, щемящей нежностью. Он сделал вид, что обдумывает это великодушное предложение, снова сложив руки на груди с напускной важностью. — Как благородно с твоей стороны. Но я, пожалуй… — Пожалуйста, — перебил его Джисон, и его пальцы, слабые и горячие, снова нашли запястье Минхо и сжали его. Не сильно, но достаточно, чтобы приковать его к месту. — Останься. И Минхо понял, что даже если бы он очень хотел, даже если бы это было единственным правильным и разумным решением в этой вселенной — он не смог бы уйти. Он бы остался здесь навечно. Или, по крайней мере, на столько, на сколько Джисон ему позволит. Он молча опустился обратно на стул, и его запястье так и осталось в слабой, но цепкой хватке Джисона, будто тот боялся, что если отпустит, Минхо, все-таки, уйдет. И тот не пытался высвободиться. Он просто сидел, слушая ровное дыхание человека, который ненавидел его, и чувствуя, как его собственное сердце, наконец, начинает биться в нормальном, спокойном ритме. Дверь в палату скрипнула, и в тот же миг пальцы Джисона резко разжались, отпуская запястье Минхо, будто это был раскаленный металл или запретный плод. Он отдернул руку под одеяло с такой скоростью, словно его поймали на месте преступления. Минхо невольно усмехнулся уголком губ — этот рефлекс, это мгновенное отчуждение было таким знакомым, — но отвел взгляд к окну, делая вид, что это не имеет никакого значения, что его не задело это резкое отторжение. Однако, кожа на его запястье все еще горела, будто оставшись наедине с призраком того мимолетного, хрупкого доверия. В палату вошла медсестра — женщина средних лет с усталым, но внимательным лицом. Она молча кивнула Минхо и сразу же приступила к осмотру, ее движения были выверенными и экономичными. Она проверила показания мониторов, затем ее взгляд упал на бинты на голове Джисона. Минхо, стараясь сохранять вид отстраненности, невольно повернулся и замер. Медсестра ловко развязала узлы, и под слоем марли открылся участок выбритой кожи на затылке, уродливо пересеченный темными, неровными швами. Рана выглядела свежей, зловещей, и Минхо почувствовал, как его собственное сердце сжимается в груди с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Это был не просто синяк, не просто царапина — это было настоящее, грубое вмешательство, след битвы, в которой Джисон едва не проиграл всё. Затем ее руки, холодные в стерильных перчатках, двинулись дальше — осторожно прощупывая ребра, проверяя гипс на руке, осматривая синяки на ногах. Минхо следил за каждым ее движением, его брови были гневно сведены, а тело напряжено, будто он готов был в любой момент вскочить и оттолкнуть ее, если ее прикосновения причинят Джисону хоть каплю лишней боли. И боль пришла — когда медсестра попыталась аккуратно перевернуть его на бок, чтобы осмотреть спину, из груди Джисона вырвалось сдавленное, шипящее дыхание, и его пальцы впились в простыню, побелев в суставах. Минхо не выдержал и сделал резкий шаг вперед, но медсестра лишь бросила на него короткий, успокаивающий взгляд и продолжила работу, после чего отошла к столу и размашисто, быстрыми пометками заполнила историю болезни. Затем ее взгляд, тяжелый и полный профессионального скепсиса, перешел на Минхо, будто именно он, а не лежащий в постели пациент, должен был воспринять и запомнить всю информацию. — Ему нужно много пить, — начала она, и ее голос звучал как приговор. — Больше обычного. Питание — частое, легкое, но калорийное. Клетчатка, кальций, витамины — всё это теперь его лучшие друзья. Она замолчала, что-то обдумывая, затем вырвала из блокнота листок и протянула его Минхо. На нем было размашисто написано название какого-то витаминного комплекса. — Реабилитация займет минимум две недели, — продолжила она, уже собираясь уходить. — Но, если соблюдать всё в точности, возможно, выпишем чуть раньше. Вставать запрещено категорически. Дверь закрылась, оставив в палате гулкую тишину. Минхо покрутил в руках бумажку, будто это был самый важный документ в его жизни, а затем резко вскочил со стула. — Ладно, я схожу в аптеку, куплю эти твои витамины, еды захвачу и… еще что-нибудь, — бросил он, уже натягивая куртку. — Не надо, — слабо попытался возразить Джисон, но его голос был тихим и лишенным привычной силы. — Заткнись и лежи, — отрезал Минхо, уже почти выскальзывая за дверь. — Я быстро. Он выбежал в коридор, и его охватило странное, лихорадочное рвение. Он не просто шел за лекарствами — он мчался выполнять миссию. Он сделает всё. Всё, что угодно. Он будет читать состав каждого йогурта, выслушивать советы каждого фармацевта, таскать сумки с правильной едой и часами сидеть у этой кровати, лишь бы Джисон поскорее встал на ноги и навсегда покинул эту удушливую, пахнущую болезнью палату. Он купит весь этот город, если потребуется, лишь бы больше никогда не видеть его таким — бледным, беспомощным и прикованным к больничной койке. Аптека встретила его ярким светом и навязчивым запахом лекарств. Он молча протянул фармацевту смятый листок, а затем, пока тот собирал заказ, его взгляд беспокойно скользил по полкам, ловя каждое упоминание о кальции, витаминах и общеукрепляющих средствах. В итоге, он вышел оттуда с огромным пакетом, набитым не только выписанным комплексом, но и горой других баночек и упаковок — всё, что хоть как-то могло помочь, было безжалостно скуплено. Его не остановила ни цена, ни скептический взгляд провизора — он действовал с слепой, одержимой решимостью. По пути его взгляд зацепился за унылое, но чистое кафе. Он зашел внутрь и, не глядя в меню, начал заказывать всё подряд, бормоча себе под нос: — Дайте мясо, только чтобы нежирное. И суп, какой-нибудь легкий. И салат, с курицей, наверное. И сок яблочный. Или гранатовый. Неважно, любой. Он стоял у стойки, переминаясь с ноги на ногу, пока повар с недоумением упаковывал в контейнеры эту странную, разнородную трапезу. Затем, его ноги сами понесли его в ближайший магазин, где он с тем же исступлением набросал в корзину плитки шоколада, зефир, печенье — всё, что показалось хоть сколько-нибудь аппетитным. Он не знал, что любит Джисон. Если так подумать, он не знал о нем ничего — ни его предпочтений в еде, ни того, что заставляет его смеяться, ни того, о чем он мечтает в тишине. Эта мысль пронзила его внезапной, острой грустью, но тут же сменилась странной, трепетной надеждой. А что, если это шанс? Нелепый, больничный, но шанс? От осознания того, что впереди долгие дни, проведенные бок о бок в этой палате, по его коже побежали мурашки — смесь страха и невероятного, запретного предвкушения. С тяжелыми пакетами в обеих руках, он почти бежал обратно, на входе в больницу лишь хрипло бросил номер палаты и рванул к лифту, будто от его скорости зависела жизнь. Он мчался по знакомому уже коридору, не чувствуя тяжести сумок, его сердце колотилось где-то в горле. У двери он остановился, чтобы перевести дух, глубоко вдохнул стерильный воздух и тихо, стараясь не шуметь, толкнул дверь. Джисон лежал с закрытыми глазами, его грудная клетка тяжело, и немного хрипло, поднималась в такт дыханию, выдавленному сквозь боль в ребрах. Минхо замер, затаив дыхание, поставил пакеты на пол и на цыпочках подошел к своему стулу, опускаясь на него с предельной осторожностью, чтобы не скрипнул. Он сидел и просто смотрел. Смотрел на спокойное, расслабленное во сне лицо, на которое легкими тенями ложились длинные ресницы. Он впитывал каждую деталь — едва заметную родинку у виска, тонкий шрам на брови, оставшийся от какой-то давней стычки, идеальную линию губ. Его рука сама собой поднялась в воздух, пальцы дрогнули, замерли в нерешительности. Разум кричал, что это безумие, что это нарушение всех неписаных правил их войны, но сердце настойчиво толкало его вперед. Он убедил себя, что Джисон спит глубоко, ничего не почувствует и не узнает. Его пальцы, грубые и неуклюжие, с неожиданной нежностью коснулись горячей кожи щеки. Он провел большим пальцем по скуле, едва касаясь, боясь оставить след, раствориться в этом мимолетном, украденном прикосновении. И в тот же миг, глаза Джисона резко распахнулись. Они были ясными, без тени сна, и смотрели прямо на него, полные немого вопроса и настороженности. — Что ты делаешь? — тихо, но отчетливо спросил Джисон, и его голос прозвучал, как выстрел в тишине палаты. Минхо отпрянул, будто его ударили током. Его глаза расширились от паники, он вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся на пол. Он сжал кулаки, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. — Там… у тебя на щеке что-то было, — его голос прозвучал неестественно высоко. — Волос... или типа того. Я убрал. Джисон молча смотрел на него несколько секунд, затем тихо хмыкнул и слабым движением кивнул в сторону пакетов, валявшихся на полу. — Что там? Облегчение хлынуло на Минхо волной, и он с готовностью набросился на пакеты, срывая с них напряжение неловкости. Он принялся лихорадочно распаковывать их, выкладывая на прикроватный столик контейнеры с едой, коробки с витаминами, плитки шоколада. — Я не знал, что ты любишь, поэтому взял всё, — он бормотал, избегая взгляда Джисона, его пальцы слегка дрожали, перебирая упаковки. — Вот суп, мясо, салат… Сок тоже. Витамины эти, которые выписали… И вот еще… сладости какие-то. На всякий случай. Он расставлял всё с преувеличенной тщательностью, стараясь заглушить грохот собственного сердца и стереть из памяти ощущение теплой кожи под своими пальцами. Минхо, все еще пытаясь прийти в себя от неловкости, молча наблюдал, как Джисон изучает разложенную на столике еду. Его взгляд скользил по контейнерам с безразличием, но затем он тяжело вздохнул и произнес, глядя куда-то в пространство перед собой: — Ладно, я буду всё. Ли приподнял бровь, не веря своим ушам. Эта внезапная покорность была подозрительной. — Что, прям всё? — переспросил он, в его голосе прозвучал отголосок привычного скепсиса. Джисон закатил глаза, будто терпел глупого ребенка. — Да, всё, — его тон был ровным, но в нем читалась раздраженность. — Я вообще-то чуть не умер, если ты забыл. И сейчас я чертовски хочу есть. Минхо фыркнул, сдаваясь, и быстрыми, резкими движениями распаковал контейнеры с мясом и салатом, поставил их на подвижный столик и с грохотом подкатил его к кровати. Он воткнул вилку в кусок мяса с таким видом, будто закалывал врага, и откинулся на спинку стула, демонстративно сложив руки на груди. — Ну, приятного аппетита, — бросил он нарочито невежливо, ожидая, что Джисон наконец-то перестанет разыгрывать из себя хрустальную вазу и начнет есть. Но Джисон не двигался. Его руки оставались неподвижно лежать на одеяле, а на его лице появилось преувеличенно-несчастное выражение, губы были наигранно выпячены. Минхо, стараясь придать голосу максимальное безразличие, сквозь зубы процедил: — Что опять не так? Джисон слабо покачал головой и уронил ее глубже в подушку, его голос стал тихим и жалобным, он нарочно растягивал слова, придавая им максимальную убедительность. — Не могу… сам есть. Так больно. Руки не слушаются… Всё болит. Минхо коротко усмехнулся, не веря ни единому слову, и лишь сильнее подтолкнул столик ногой, так что тот уперся в перила кровати. — Тогда ешь без рук, как цыпленок. Уверен, у тебя получится. Джисон на секунду скривился, но затем его лицо вновь озарилось самодовольной ухмылкой. Он вскинул брови, и его взгляд, все еще слабый, но уже полный знакомого дерзкого вызова, уперся прямо в него. — Покорми меня. Воздух в палате застыл. Минхо замер на месте, его саркастическая улыбка медленно сползла с лица, уступив место полному, абсолютному недоумению. Он несколько секунд молча смотрел на Джисона, пытаясь понять, не померещилось ли ему. Но тот лишь держал его взгляд, и его выражение ясно говорило: «Да, я это сказал. И что ты теперь будешь делать?» И затем Минхо медленно, почти церемонно поднялся со стула. Он подошел к кровати и без лишних слов уселся на самый край матраса, отодвинув столик чуть в сторону. Он взял вилку, его пальцы сжали металл. Он наклонился к Джисону так близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга, и его шепот прозвучал низко, почти зловеще, но в нем дрожала скрытая, пьянящая нотка. — Ты сам попросил… — прошептал он, и на его губах расплылась хищная, торжествующая улыбка. Он набрал на вилку кусок мяса, его движения были нарочито медленными и точными, будто он совершал некий священный ритуал, и поднес ее ко рту Джисона, смотря ему прямо в глаза, ожидая, что тот вот-вот сломается, оттолкнет его руку и разразится руганью. Но, Джисон лишь приоткрыл рот, и в его взгляде, поверх показной слабости, читался тот же самый вызов, тот же азарт, что и всегда горел между ними на треке. Минхо, увлеченный странной, почти интимной властью, которую давала ему эта ситуация, просунул вилку с мясом чуть глубже, чем следовало, его внимание было приковано не к процессу, а к выражению лица Джисона, к тому, как его губы смыкаются на металле. Джисон резко отпрянул, подавившись, и разразился хриплым, прерывистым кашлем, от которого, казалось, содрогнулось все его измученное тело. — Ты вообще смотришь, куда это суешь? — выдохнул он, когда кашель немного утих, и в его голосе сквозь хрипоту пробилось привычная злоба. Минхо лишь усмехнулся, коротко и беззвучно, и быстрым, почти небрежным движением отправил в его приоткрытый от кашля рот следующий кусок. — У тебя, я уверен, там много места, — парировал он, его глаза блестели озорством. Джисон с неохотой прожевал мясо, его взгляд стал тяжелее, и он пробормотал, глядя куда-то мимо Минхо: — Ты это уже проверял. Ли сузил глаза, набирая на вилку новую порцию. Его ответ прозвучал низко и намеренно двусмысленно: — Не до конца. Джисон уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но Минхо был быстрее, засовывая ему следующий кусок и с удовлетворением наблюдая, как тот хмурится, но послушно жует, не в силах противостоять голоду и настойчивости «сиделки». Затем, Минхо ухмыльнулся и наколол на вилку немного салата, снова поднося ее ко рту Джисона. Но тот, на этот раз, сжал губы в упрямую тонкую полоску, а его глаза, все еще слабые, внезапно заблестели знакомой дерзостью. Минхо пару раз легонько ткнул его вилкой в сжатые губы. — Открой, — его голос стал низким, почти повелительным. Джисон лишь приподнял брови выше, всем своим видом показывая, что не намерен сдаваться. Тогда Минхо, не долго думая, отложил вилку и поднес к его губам большой палец свободной руки. Он резко, но не грубо, нажал на подбородок, заставляя челюсть ослабнуть, и большим пальцем раздвинул его губы. Джисон рвано, удивленно вдохнул, и в этот миг его рот приоткрылся чуть шире. Минхо мгновенно воспользовался моментом — он быстро убрал палец и почти втолкнул порцию салата ему в рот, заставляя того начать жевать с выражением крайнего недовольства. Затем Минхо, с преувеличенно важным видом, поднес свой большой палец, все еще влажный от прикосновения к губам Джисона, к своим собственным и медленно, демонстративно облизал его, не отрывая взгляда от широко раскрытых глаз того. Он с мокрым, громким чмоком вынул палец и, прежде чем Джисон успел опомниться, провел им по его губам, размазывая тонкий слой собственной слюны. Джисон замер, его дыхание перехватило. Он непроизвольно, почти рефлекторно, или, возможно, вполне намеренно, провел кончиком языка по губам, касаясь и верхней, и нижней, словно пробуя на вкус эту дерзкую, граничащую с безумием близость. Минхо не выдержал этого зрелища. Он резко вскочил, сунул ему в рот еще одну вилку салата и отступил к своему стулу, падая на него с преувеличенным стоном. — Всё, прислуга устала, — объявил он, откидываясь на спинку и стараясь придать своему голосу безразличную усталость, хотя его сердце колотилось где-то в горле. — Доедай сам. Джисон молча смотрел на него несколько секунд, на его лице играла странная, нечитаемая улыбка, смесь раздражения, удивления и чего-то еще, более глубокого. Затем он усмехнулся — тихо, про себя — и, к удивлению Минхо, медленно, преодолевая боль, поднял свою более здоровую руку и взял вилку. Он не сказал ни слова, просто начал есть, но его взгляд, украдкой бросаемый на Минхо, говорил гораздо больше любых слов. Джисон откинулся на подушку, его дыхание стало чуть тяжелее, и он тихо, почти брезгливо, произнес: — Всё, больше не могу. Минхо, не говоря ни слова, собрал пустые контейнеры и с легким шелестом отправил их в мусорное ведро под кроватью. Затем его взгляд упал на упаковку с витаминами, и он потянулся к ней, его пальцы уверенно вскрыли блистер. Джисон, уловив движение краем глаза, тут же скривился, как от дурного запаха, и демонстративно отвернулся к стене, всем своим видом выражая глухое, непоколебимое сопротивление. Минхо хмыкнул про себя — этот вечный бунт, эта непокорность даже в мелочах сводили его с ума и одновременно заставляли кровь бежать быстрее. Он вынул одну таблетку, взял в другую руку стакан воды и снова уселся на край постели, его вес заставил матрас прогнуться. — Повернись, — его голос прозвучал грубовато, но без настоящей злобы. Джисон лишь покачал головой, уткнувшись лицом в подушку. Минхо поставил стакан на тумбочку и движением, более нежным, чем можно было ожидать, взял его за подбородок, заставляя повернуться к себе. Его пальцы не сжимали, а лишь мягко фиксировали, стараясь не причинить боли. — Открой рот, — потребовал он, пытаясь большим пальцем разомкнуть его сжатые губы. Джисон промычал что-то невнятное и упрямое, его челюсть оставалась неподвижной крепостью. Ли тяжело вздохнул, будто имел дело с капризным, несговорчивым ребенком. — Это просто витамины, идиот. От них не умирают. Джисон закатил глаза, выражая всю глубину своего презрения к этой идее, и снова покачал головой, хотя Минхо все еще держал его за подбородок. Он поднес таблетку к самым его губам, пытаясь протолкнуть ее внутрь, но губы сжались еще крепче, став непреодолимой преградой. — Ну же, просто выпей и всё! — в голосе Минхо прозвучали нотки почти что мольбы, смешанные с раздражением. Джисон дернул головой, пытаясь высвободиться из его хватки, и тогда Минхо вскинул брови, и на его лице появилось понимающее, хищное выражение. Он наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись, и его шепот стал низким, обволакивающим, полным опасного обещания. — А, вот как… Так сразу бы и сказал, что хочешь поиграть. Не дав Джисону опомниться, он положил горькую таблетку себе в рот и скривился от противного, химического вкуса, но тут же его губы прижались к сжатым губам Джисона. Он не пытался сразу войти — сначала его язык, влажный и настойчивый, провел по упрямой линии губ, смачивая их, размягчая сопротивление. Затем еще раз, и еще, пока слюна не начала стекать тонкими струйками между их подбородками, а дыхание не стало общим, горячим и прерывистым. Джисон сдался с тихим, почти неслышным стоном, его губы разомкнулись, пропуская внутрь знакомое, но от этого не менее ошеломляющее вторжение. Минхо выдохнул прямо в него, стараясь сосредоточиться на единственной цели — передаче таблетки, а не на том, чтобы снова потеряться в этом головокружительном вкусе, в этом ощущении полного поглощения. Его язык протолкнул таблетку глубже, на мгновение коснувшись шершавой поверхности неба, скользнул по зубам, вспоминая и заново узнавая каждый миллиметр этой территории. Он оторвался с победной, немного дикой улыбкой, его глаза горели. Он протянул Джисону стакан воды, и тот, почти не глядя, сделал несколько быстрых глотков, смывая и глотая, наконец ненавистное лекарство. — Видишь? — Минхо усмехнулся, глядя на его недовольную гримасу. — Не будешь слушаться — будешь иметь дело со мной. Джисон отвернулся к стене, подтянув одеяло повыше, будто обидевшись. — Надеюсь, — его шепот был настолько тихим, что его едва можно было разобрать. Но Минхо уже не слышал. Он застыл на месте, его сердце колотилось о ребра с такой силой, что было почти больно, а внутри все ликовало и пело. Он снова поцеловал его. Снова. Уже во второй раз. И хотя он все еще не позволял себе надеяться на третий, это ощущение — вкус его губ, смешанный с горечью таблетки, его покорный стон — уже навсегда врезалось в его память, становясь новым, пьянящим топливом для его бесконечной одержимости.

***

Вечерний визит медсестры был таким же размеренным и безэмоциональным, как и предыдущие. Она проверила показания, заполнила историю болезни, уточнив, что Джисон ел и пил ли витамины, и всё это время Минхо сидел, стараясь выглядеть невозмутимым, хотя внутри всё сжималось от каждого её движения. И тогда, она отложила бумаги и достала из кармана халата шприц. Он был огромным, с длинной и, как показалось Минхо, невероятно толстой иглой, которая блеснула под холодным светом ламп. Он невольно вздрогнул, его глаза расширились от тихого, животного ужаса, и он инстинктивно отодвинулся на стуле подальше, вжавшись в спинку. Его взгляд метнулся к Джисону, и он уловил в его глазах едва заметные искорки — не боли или страха, а самого настоящего, живого веселья. Минхо, пытаясь сохранить лицо, лишь передразнил его, демонстративно сложив руки на груди, но его ладони стали влажными. — Сделаю обезболивающее на ночь, — ровным голосом проговорила медсестра, уже набирая в шприц прозрачную жидкость. — Чтобы спалось спокойнее. Джисон лишь кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но уголки губ подрагивали. Медсестра профессиональным движением отодвинула край его больничной рубашки, протерла кожу на пояснице антисептиком, и Минхо резко отвел взгляд в сторону, уставившись в стену, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Эта игла… она казалась ему каким-то средневековым орудием пыток. Он слышал лишь легкий шипящий звук и сдержанный выдох Джисона, когда укол был сделан. — Спокойной ночи, — сказала медсестра, и дверь за ней закрылась. И тут же в палате раздался хриплый, сдавленный смех. Сначала тихий, затем все громче, переходящий в настоящий, искренний хохот, от которого Джисон даже схватился за бок, гримасничая от боли, но не в силах остановиться. Минхо нахмурился, огляделся по сторонам, пытаясь найти причину такого веселья, но не увидел ничего смешного. — Что? — спросил он, и его голос прозвучал глуше, чем он хотел. Джисон постепенно успокоился, отдышался и, все еще хихикая, посмотрел на него слезящимися от смеха глазами. — Ты что, боишься уколов? — выдохнул он, и в его голосе звучало неподдельное изумление и торжество. Минхо резко вскочил, его кулаки сжались сами собой. Он чувствовал, как по щекам разливается жар. — Даже если так, что здесь такого? — начал он, его голос сорвался на повышенные тона. — Это абсолютно нормально, многие… — Такой большой и грозный, — перебил его Джисон, его улыбка стала шире и наглее. — На трассе всех делает, машины крушит, а от маленькой иголки бледнеет. Минхо нахмурился так, что между бровей залегла глубокая складка. В один шаг он оказался у кровати, поставил ладонь на подушку около головы Джисона, нависнув над ним. — Заткнись, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Но Джисон лишь прикусил свою нижнюю губу, и его взгляд с блестящими глазами, встретился со взглядом Минхо. — Попробуй заткнуть, — прошептал он тихо, почти беззвучно, но с абсолютной ясностью. И у Минхо не осталось выбора. Не осталось мыслей, не осталось страха, не осталось ничего, кроме этого взгляда и этих губ, которые дразнили его все эти долгие часы. Он припал к ним с яростью и жадностью, будто боялся, что его вот-вот оттолкнут, что это всего лишь мираж, порожденный болью и лекарствами. Но Джисон ответил ему мгновенно. Его губы разомкнулись, впуская внутрь его язык, и Минхо почувствовал, как всё внутри него переворачивается. Он сразу же начал командовать, захватывать — его язык захватил язык Джисона, облизывал каждый миллиметр его рта, снова и снова, как будто пытаясь стереть память о всех тех, кто был до него, оставить только свой след. Он тяжело дышал прямо в его рот, его дыхание сбивалось, смешиваясь с дыханием Джисона. Он кусал его нижнюю губу, оттягивал ее и снова погружался внутрь, глубже, настойчивее, теряя всякое чувство времени и места, забывая, где они и что происходит за стенами этой палаты. Существовал только этот поцелуй — жаркий, влажный, полный немой ярости и давно скрываемого желания. Минхо, опьяненный его вкусом, его близостью, вцепился пальцами в темные волосы у самой шеи Джисона, грубо отрывая его голову от подушки и прижимая к себе еще ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. Из груди Джисона вырвался глухой, прерывистый стон, но он не сдавался — его собственная рука, дрожащая от слабости, но полная упрямого желания, поднялась и вцепилась в шею Минхо, пальцы впились в напряженные мышцы, притягивая его, не позволяя отступить. Его язык был наглым и требовательным, он не просто позволял себя завоевывать — он сам вторгался в рот Минхо, с дерзкой уверенностью обводил контур его губ, кусал за верхнюю, заставляя того громко, с присвистом выдыхать прямо в их общее, влажное пространство. Затем Джисон полностью захватил его язык в свой рот, всасывая, облизывая со всех сторон с такой интенсивностью, будто пытался выпить из него саму жизнь, и легонько прикусил, заставив Минхо резко дернуться, освобождая свой язык и на мгновение столкнувшись с ним зубами в новой, болезненно-сладкой схватке. Минхо отстранился всего на сантиметр, их лбы соприкасались, дыхание сбилось в единый, горячий хаос. Тонкая, прозрачная ниточка слюны растянулась между их распухшими, покрасневшими губами. Минхо, не отрывая взгляда от его затуманенных глаз, сплюнул — не грубо, а почти ритуально, — отдавая всю скопившуюся во рту слюну прямо в приоткрытый, ждущий рот Джисона. Тот не отпрянул. Наоборот, его пальцы сильнее сомкнулись на шее Минхо, и из его горла вырвался еще один, более глубокий и сдавленный стон, полный немого одобрения. Минхо снова вторгся внутрь, и их поцелуй стал еще более мокрым, еще более развязным, еще более откровенным. Слюна блестела на их подбородках, щеках, но им казалось, что этого все еще мало, что они все еще слишком далеко друг от друга. Джисон опустил свою ладонь на грудь Минхо, сжав тонкую ткань футболки в кулак и с силой притягивая его еще ближе, стирая последние остатки рациональности. Минхо выставил вторую ладонь, уперев ее в подушку с другой стороны от лица Джисона, полностью заключая его в свои объятия, и снова, уже с легкой силой, прикусил его язык, заставляя того вздрогнуть, а затем тут же захватил его в свой рот и нежно, почти с покаянной лаской, зализал место укуса. Это было слишком. Слишком откровенно, слишком сыро, слишком пошло для двух заклятых врагов в больничной палате, один из которых едва выжил. Минхо аккуратно, почти с нежностью, прикусил его распухшую нижнюю губу и, наконец, отстранился, его собственное дыхание было тяжелым и прерывистым, грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в висках. — Тебе… нужно отдохнуть, — прошептал он хрипло, его голос был чужим, пропитанным желанием и попыткой самообладания. Он последний раз провел кончиком языка по его влажным губам, собирая последние капли их общей страсти. Джисон недовольно промычал, его рука все еще цепко держалась за его футболку, пытаясь притянуть обратно, его глаза были мутными от лекарств и пробудившегося вожделения. Но Минхо уже поднимался, его ноги были ватными, а разум медленно возвращался в реальность, полную писка мониторов и запаха антисептика, которая вдруг показалась ему невыносимо чужой и холодной после того огня, что пылал между ними секунду назад. Джисон, все еще опьяненный и разгоряченный их последним поцелуем, наигранно выпятил губы в преувеличенную, обиженную дуду. Его стон был театральным, но в нем дрожала искренняя, неподдельная нужда. — Хочу еще… — простонал он, и его голос звучал сипло и немного плаксиво. Минхо усмехнулся, хотя от этих слов все его нутро сжалось в тугой, радостный и болезненный одновременно, комок. Он с преувеличенной неспешностью устроился на своем стуле поудобнее, закинув ногу на ногу, демонстрируя показное равнодушие. — Спокойной ночи, — произнес он, и его голос прозвучал нарочито ровно и спокойно. Джисон недовольно цокнул языком, но затем его шепот стал еще тише, почти интимным, пробивающимся сквозь шелест простыней и мерный гул аппаратуры. — Обещаешь трахнуть меня, когда я на ноги встану? Минхо резко раскрыл глаза, и его дыхание на мгновение перехватило. Но сила воли, отточенная годами противостояния, взяла верх. Его голос не дрогнул, оставаясь низким и уверенным, когда он ответил: — Обещаю. Джисон удовлетворенно кивнул, и его голова тяжело упала на подушку, веки сомкнулись. Но почти сразу же он снова резко поднял ее, его взгляд, уже затуманенный сном и лекарствами, устремился на Минхо. — Ты там будешь спать? — выдохнул он, и в его голосе вдруг прозвучала неуверенность, которую он не смог скрыть. Минхо хмыкнул и развел руками, оглядывая пустую, аскетичную палату. — А что, ты где-то вторую кровать видишь? — его голос был полон привычного сарказма. Джисон закатил глаза, но на этот раз проигнорировал колкость. Он, стиснув зубы от боли, с тихим шипением подвинулся на узкой больничной кровати, освобождая небольшое пространство с краю, и молча кивнул на него. Минхо приподнял брови, в его взгляде читалось скептическое недоумение. — Не боишься, что я накинусь на тебя ночью? — спросил он, и в его тоне снова зазвучала опасная игривость. Джисон коротко усмехнулся и снова прикрыл глаза, его ответ прозвучал устало, но с отголоском старой, знакомой иронии: — Нет. Боюсь, что ударишь меня во сне. Минхо медленно поднялся со стула и подошел к кровати, скептически оглядывая предложенное ему место. Оно выглядело невероятно узким и неудобным. Джисон нетерпеливо похлопал ладонью по простыне, его голос стал слабее, почти сонным. — Сейчас будешь на полу спать… Минхо фыркнул, но после короткой паузы все же аккуратно, стараясь не задеть его, прилег на самый край кровати. Пружины жалобно заскрипели под его весом. Их лица оказались в опасной близости, разделенные лишь сантиметрами темноты, и Джисон, не открывая глаз, хищно улыбнулся и попытался поймать его губы своими. Но Минхо был начеку. Он мягко, но уверенно прижал ладонь к его рту, отодвигая его лицо назад. — Спи, — тихо приказал он. Джисон дернул головой, высвобождаясь из-под его руки, и Минхо убрал ладонь. Тот сжал губы, пытаясь смириться с временным поражением. — Ну и ладно… Не больно-то и хотелось, — проворчал он в подушку, уже почти проваливаясь в сон. И почти сразу же его дыхание стало ровным и глубоким, а тело полностью обмякло, поддавшись действию сильнодействующего обезболивающего. Минхо лежал неподвижно на краю, боясь пошевелиться, слушая его дыхание и чувствуя исходящее от него тепло, которое смешивалось с его собственным. Это было странно, неловко и до безумия правильно. Он закрыл глаза, и впервые за долгие часы, его собственное напряжение начало медленно таять, растворяясь в тихом ритме сна человека, который ненавидел его больше всех на свете и только что попросил лечь рядом.

***

Сон не шел к Минхо. И дело было не в узком, неудобном краешке кровати, впивающемся в бок, не в тесноте, заставлявшей его замирать в одной позе, боясь малейшим движением потревожить хрупкий покой того, кто спал рядом. Дело было в одной-единственной фразе, которая звенела в его сознании навязчивым, неумолкающим набатом, вытесняя все другие мысли, превращая ночь в бесконечный, мучительный и одновременно восхитительный кошмар. «Обещаешь трахнуть меня, когда я на ноги встану?» Джисон правда сказал это. И уже дважды. Дважды! Эта мысль сводила с ума, заставляя кровь приливать к вискам, а сердце бешено колотиться в неподвижной груди. Он засыпал на несколько минут, и эта фраза будила его снова, яркая и оглушительная, как вспышка света в темноте. Он ворочался, стараясь быть тише, и снова утыкался взглядом в профиль Джисона, освещенный тусклым светом мониторов. Почему? Почему этот заносчивый, самовлюбленный, самый красивый, самый невероятный и самый сексуальный ублюдок на свете хочет, чтобы именно он, Минхо, трахнул его? Уже во второй раз? Ведь это не могло быть просто физиологией, простым желанием разрядиться — для этого были десятки других, более покладистых и менее проблемных вариантов. Нет, в этом было что-то другое. Что-то личное, направленное конкретно на него. И эта мысль была одновременно пугающей и пьяняще прекрасной. Он лежал и молча смотрел на спящего Джисона, на его грудь, тяжело поднимающуюся в такт дыханию, на расслабленные, чуть приоткрытые губы, на темные ресницы. И он боролся с диким, всепоглощающим желанием — притянуть его к себе, вжать в свое тело, почувствовать каждую клеточку его кожи и никогда, никогда больше не отпускать. Обнять так крепко, чтобы их кости слились воедино, чтобы больше не было никаких «ты» и «я», а было только «мы», сбитое с ног этим безумием. Но он не позволит себе этого. Он дал себе слово. Он сделает только то, что позволит ему сам Джисон. Ни шагу в сторону, ни жеста без его молчаливого или явного согласия. Его собственная одержимость должна была уместиться в тесные рамки, очерченные волей другого человека. И тогда, в тишине палаты, его сознание, воспаленное от недосыпа и эмоций, принялось рисовать самые смелые, самые несбыточные надежды. Он надеялся — тихо, отчаянно, почти молитвенно — что это только начало. Что после этого дерзкого «трахни меня» последуют другие, более мягкие, более человечные просьбы. «Давай целоваться просто так». Потом — «Давай жить вместе». И потом, однажды, возможно… «Давай уедем куда-нибудь и проведем всю жизнь вместе». Он понимал, что это звучало как бред, как наивная сказка, но он цеплялся за эту надежду, как утопающий за соломинку. И даже, если это никогда не случится, даже если всё, чего хочет Джисон, — это его тело, его прикосновения, его страсть… Этого уже было более, чем достаточно. Быть нужным хотя бы на этом, самом базовом уровне — уже было счастьем, о котором он боялся и мечтал все эти долгие годы вражды. Он надеялся, что Джисон хочет его. Хотя бы тело. Этого хватило бы на всю оставшуюся жизнь.