Nitro и яд

Минхо довез Джисона до его дома в напряженном, гулком молчании. Тот упрямо устроился на заднем сиденье, всем своим видом демонстрируя преувеличенное, почти королевское безразличие к происходящему. Когда машина, наконец, остановилась у знакомого подъезда, Джисон резко, с громким щелчком отстегнул ремень безопасности, но не двинулся с места. Минхо повернулся к нему, его усталое лицо выражало вопрос. — Мы на месте, — констатировал он, его голос прозвучал глухо в салоне. Джисон закатил глаза с таким видом, будто это было самое идиотское заявление, которое он когда-либо слышал. — Да я вижу, — отрезал он, не глядя на Минхо. Тот устало вздохнул, чувствуя, как накапливающееся раздражение начинает подступать к горлу. — Тогда почему не выходишь? Джисон сложил руки на груди, приняв нарочито важный и обиженный вид. — А кто поможет мне сумки донести? Я же еще слаб. Минхо фыркнул, но не стал спорить. Он резко вышел из машины, громко хлопнув дверью, и потому не заметил хищной, довольной ухмылки, мелькнувшей на лице Джисона. Он открыл багажник, взвалил на себя все три сумки с таким видом, будто несет не вещи, а собственное поражение. Джисон, наконец выбравшись из машины, похлопал его по плечу с снисходительным одобрением и, не оборачиваясь, двинулся к подъезду. Минхо поплелся следом, чувствуя себя этаким вьючным животным, таща за собой весь скарб своего капризного повелителя. Они остановились у двери квартиры Джисона. Тот повернулся и окинул Минхо оценивающим, медленным взглядом, с ног до головы. Минхо, измученный и раздраженный, не выдержал. — Мне вообще-то тяжело, если ты не заметил, — зашипел он, едва сдерживаясь, чтобы не швырнуть сумки на пол. Джисон лишь усмехнулся — тихо, про себя — и быстрым движением распахнул дверь своей квартиры. Минхо, не переступая порога, с облегчением сбросил сумки на пол в прихожей и уже начал разворачиваться, чтобы уйти, почувствовав, что его миссия, наконец-то, завершена и он больше не нужен. Но в тот же миг, пальцы Джисона вцепились в его запястье с неожиданной силой. Рывком он втянул его внутрь, в полумрак прихожей, и тут же, почти одним движением, захлопнул дверь за ними. Звук щелчка замка прозвучал громко и окончательно, словно запирая их в новом, неизвестном пространстве. Прежде, чем Минхо успел сообразить, что происходит, Джисон уже прижал его к стене. Ладони Минхо инстинктивно ухватились за его плечи — не чтобы оттолкнуть, а просто для опоры, чтобы не рухнуть под натиском этого внезапного нападения. Джисон прижался к нему еще ближе, его тело было горячим и напряженным, и его шепот прозвучал прямо в его губы, влажный и требовательный: — Ты же не забыл про обещание, м? И он тут же впился в его губы — жадно, без предисловий, без нежностей. Минхо даже не успел что-то сказать, что-то подумать. Он просто покорно раскрыл губы, впуская внутрь такое знакомое, такое желанное тепло, этот уникальный вкус, что сводил его с ума все эти недели. Его руки сами опустились на талию Джисона, прижимая его вплотную к себе, и он тут же услышал тихое, сдавленное шипение боли. Он мгновенно ослабил хватку — видимо, не все раны зажили до конца. Но сил, судя по всему, у Джисона уже было более чем достаточно, чтобы диктовать свои условия. Джисон, не прекращая поцелуя, скинул с плеч Минхо его куртку — грубо, почти небрежно, и она тяжело упала на пол, присоединившись к груде вещей. Его губы оторвались от его рта и спустились вниз, оставляя на его коже мокрую, горячую дорожку поцелуев и легких укусов. Это были не яркие, демонстративные следы, а скорее намеки, тайные знаки, значимые только для них двоих, которые жгли кожу куда сильнее. Минхо вжал его в себя, его руки обхватили его спину, стараясь сдержать силу объятий, чтобы не причинить лишней боли, но внутри все кричало от желания сжать еще крепче, раствориться в нем, почувствовать его в каждой клетке своего тела, стереть последние границы и стать по-настоящему одним целым. Его пальцы, дрожа от нетерпения, потянулись вниз, к подолу толстовки Джисона, нащупали край ткани и одним резким, уверенным движением стянули ее вверх, через голову, швырнув куда-то в темноту прихожей. Им пришлось оторваться друг от друга на лишнюю, мучительную секунду, чтобы освободиться от одежды, и Минхо едва не подавился собственным дыханием, когда перед ним предстал Джисон — горячий, дышащий часто и прерывисто, его глаза горели темным, хищным огнем, а на губах играла та самая вызывающая усмешка. Он был воплощением желания, и Минхо готов был пасть перед ним на колени. Джисон, видя его голодный, почти животный взгляд, усмехнулся еще шире и тут же прижался обратно, его губы снова нашли его шею, но на этот раз он впился в кожу зубами — резко, почти болезненно, заставляя Минхо вздрогнуть, а затем тут же зализал укус влажным, успокаивающим языком. Тот податливо подставил шею, запрокидывая голову назад, подставляя себя полностью его милости, его прихотям. Его руки не прекращали своего путешествия по обнаженному телу Джисона, скользя по знакомым и незнакомым рельефам мышц, запоминая каждую впадину, каждый шрам, каждую родинку, словно составляя карту единственной страны, в которой он хотел бы жить. Ладони сползли к его груди, и его пальцы, грубые и нежные одновременно, несильно сжали соски, кружа вокруг них подушечками больших пальцев. Из груди Джисона вырвался тихий, сдавленный стон — нежный, уязвимый и желанный. Он прозвучал прямо у него на шее, горячим шепотом, и этот звук пронзил Минхо насквозь, заставив его сердце бешено заколотиться в груди. Это было признание, мольба и дар — все одновременно. Джисон, не в силах терпеть больше ни секунды, впился пальцами в ткань футболки Минхо. Его движения были грубыми, нетерпеливыми, лихорадочными, будто от этого единственного действия зависела его жизнь. Тот помог ему, приподняв руки, но напор Джисона был таким яростным, что ткань затрещала по швам, протестуя против такого обращения. И как только тело Минхо окончательно освободилось от оков одежды, обнажив рельефный, потный торс, Джисон тут же приник к нему. Его губы, горячие и влажные, прижались к выступающей ключице, а язык принялся исследовать каждый миллиметр кожи на своем пути, оставляя за собой мокрый, горящий след. Его пальцы, проворные и настойчивые, сжали соски, заставляя того тихо, сдавленно простонать и вцепиться пальцами в его темные волосы, не в силах сдержать реакцию. Но Джисон не останавливался. Его губы спускались все ниже, пока не остановились на одном из сосков. Сначала он сжал его губами, заставив Минхо вздрогнуть, а затем выпустил зубы — легкий укус, от которого по телу Минхо пробежала мелкая, судорожная дрожь, и из его груди вырвался более громкий, уже не сдерживаемый стон. Язык принялся вырисовывать медленные, чувственные круги вокруг напряженного соска, заставляя его твердеть еще сильнее, а затем проложил мокрую, горячую дорожку через всю грудь ко второму, чтобы повторить всю мучительную процедуру сначала. Хватка Минхо в его волосах стала почти болезненной, особенно с учетом недавнего сотрясения, но Джисон не жаловался — напротив, каждый его жест, каждый звук, казалось, лишь подстегивал его. Он оторвался всего на секунду, чтобы вернуться к его губам, оставив короткий, мокрый, почти нежный поцелуй. — Все-таки, ты не зря качаешься, — он прошептал прямо в его рот, голос звучал хрипло и восхищенно. Минхо попытался усмехнуться, ответить какой-нибудь колкостью, но Джисон уже снова сжал его соски пальцами, на этот раз с большей силой, и Минхо прикусил собственную губу, заглушая новый, предательский стон. В его голове пронеслась ясная, безумная мысль: он будет ходить в зал каждый день. Будет заниматься до изнеможения, до боли в мышцах, каждую свободную минуту своей жизни. Всего лишь для того, чтобы Джисон продолжал смотреть на него этим диким, голодным взглядом, полным не скрываемого восхищения и желания. Чтобы эти руки продолжали касаться его тела с таким жадным любопытством, а эти губы — оставлять свои следы. Это была самая странная и самая сладостная мотивация в его жизни, и он принимал ее безоговорочно. Ладони Минхо скользнули вниз по горячему, упругому телу Джисона, ощущая под пальцами каждый мускул, каждую трепетную прожилку. Они остановились на завязках его штанов, и он, не тратя ни секунды на церемонии и развязывание, просто дернул ткань вниз с резким, решительным движением. Штаны сползли, застряв на коленях, обнажив тонкие боксеры, которые уже не могли скрыть явную, мощную выпуклость возбуждения. Минхо тут же сжал его член сквозь влажную от предвкушения ткань, и его пальцы ощутили всю его твердость, всю его готовность. Ткань была теплой и влажной на ощупь, и Минхо не смог сдержать самодовольной, торжествующей улыбки, которая тронула его губы. Этот жест, этот явный признак желания, был для него лучшим доказательством его власти, его победы. Джисон застонал — низко, глубоко, почти животно — прямо в его грудь, и его горячее дыхание обожгло кожу. Затем он отстранился, и между его губами и торсом Минхо натянулась тонкая, блестящая нить слюны, разрывающаяся в полумраке прихожей. Он прижал ладони к стене по бокам от головы Минхо, заключая его в импровизированную клетку из своего тела, и наклонился к его уху. Его губы обхватили мочку, зубы слегка сжали ее, оттягивая, и его шепот прозвучал грязно, с легкой, язвительной ноткой: — Сначала я, детка. Он сделал особый акцент на последнем слове, будто издеваясь над своим же прозвищем, превращая его в оружие. Минхо усмехнулся в ответ, его пальцы снова сжали его через ткань, на этот раз чуть сильнее, и заставили Джисона снова простонать — на этот раз прямо ему в ухо. Звук был таким близким, таким интимным и развратным, что мурашки побежали по всей спине Минхо, заставляя его содрогнуться. И тогда Джисон резко отстранился. Его движение было стремительным и полным решимости. Он опустился на колени перед ним, и этот жест был настолько внезапным и оглушительным, что Минхо резко, с присвистом вдохнул, будто получил удар в солнечное сплетение. Его пальцы инстинктивно впились в волосы Джисона, сжимая их почти болезненно, пытаясь удержать равновесие в этом внезапно перевернувшемся мире. Он так много раз проигрывал этот сценарий в своей голове. В темноте, в одиночестве, в моменты слабости он представлял себе это — Джисона на коленях перед ним, покорного, желающего. Он мечтал об этом, строил вокруг этого целые фантазии. Но сейчас, когда это происходило наяву, когда Джисон по-настоящему стоял на коленях перед ним, и его взгляд был полон темного, ненасытного голода, а пальцы жадно тянулись к его ширинке, Минхо с пугающей ясностью осознал: все его представления, все его мечты были бледной, ничтожной тенью по сравнению с тем, как это ощущалось в реальности. Реальность была в тысячу раз острее, жарче и страшнее. Джисон, не отрывая от него своего темного, полного ожидания взгляда, расстегнул его ширинку одним резким, уверенным движением. Металлическая молния злобно звякнула, и тут же его джинсы, лишенные опоры, тяжело сползли вниз, образовав груду ткани вокруг его лодыжек. Джисон ухмыльнулся, увидев такое явное возбуждение, выпирающее сквозь тонкую ткань его трусов прямо перед своим лицом. Он не стал медлить. Его язык, влажный и горячий, провел по всей длине его члена сквозь ткань — медленно, насмешливо-небрежно, смакуя момент. Минхо резко, почти судорожно, вдохнул, его пальцы с новой силой впились в волосы Джисона, а из его горла вырвался сдавленный, глухой стон, больше похожий на рычание. Джисон сжал его бедра руками, крепко, почти болезненно, фиксируя его, не позволяя ему дергаться, лишая его последних остатков контроля. Затем он принялся облизывать его снова, уже увереннее, целенаправленнее, его язык вырисовывал мокрые круги вокруг головки, пропитывая ткань слюной и предэякулятом, которые смешивались в один головокружительный, интимный вкус. Ткань моментально намокла, став прозрачной и липкой, и Джисон легко, игриво прикусил сквозь нее чувствительную головку. Минхо мелко задрожал всем телом, его ноги едва удерживали его. — Давай же… — он прошипел, голос сорвался на нетерпеливый шепот. Джисон попытался сдержать довольный смешок, но послушался. Его пальцы залезли под резинку его боксеров и одним движением стянули их вниз, присоединив к груде одежды на полу. Минхо выдохнул — долго, с облегчением, наконец-то почувствовав долгожданную свободу и прохладный воздух на своей обнаженной коже. Он схватил волосы Джисона обеими руками, уже не сдерживая силы, и тот в ответ зашипел от боли, но не отстранился, не остановился. Его взгляд, полный вызова и темного удовольствия, встретился с его взглядом. И тогда Джисон наклонился. Его язык, уже без преград, скользнул по всей длине его члена — от самого основания до чувствительной головки. Минхо резко откинул голову назад, ударившись затылком о стену, но он не почувствовал никакой боли — только всепоглощающую волну наслаждения, смывающую все мысли, все страхи, все кроме одного: дыхания Джисона на его коже, его влажного рта, его самого. Джисон наклонился ниже, его губы разомкнулись, влажные и обжигающе горячие, и он взял его член в рот не постепенно, а сразу, с решимостью, которая заставила Минхо выгнуться дугой. Сначала он опустился лишь до середины, его ладони обхватили основание, создавая дополнительное, тугое кольцо, и он начал двигать головой — медленно, почти мучительно измеряя каждый ритмичный толчок. Минхо увидел искры перед глазами. Его пальцы впились в волосы Джисона, сжимая их так, что, казалось, вот-вот вырвут пряди с корнем. Он не мог думать, не мог дышать, мог только чувствовать — влажное, невероятное тепло, сжимающее его. Затем Джисон полностью расслабил горло. Это было ощутимо — внезапное исчезновение напряжения, и член прошел глубже, до самого упора, до самой глубины, которую только можно было принять. Он обычно не делал этого, не практиковался в таком, и потому слезы тут же, предательски, выступили на его глазах и потекли по щекам, смешиваясь с слюной. Его горло заныло протестующей, непривычной болью, но он не сдался. Наоборот, он взял еще глубже, прижимая бедра Минхо к стене своими руками, не давая ему двигаться, контролируя каждый его вздох, каждый стон. А Минхо стонал. Глубоко, протяжно, без тени стеснения. Он буквально кричал, его голос, хриплый и сорванный, разрывал тишину квартиры, выкрикивая имя Джисона, когда тот особенно глубоко поглощал его, когда его губы сжимались вокруг него, создавая невероятное, сводящее с ума давление. Каждое движение, каждый звук, доносящийся снизу, заставлял его видеть белые вспышки за веками. Ему казалось, что это сон. Что такого не может быть на самом деле. Что он вот-вот проснется в своей холодной, пустой постели, один, с одним лишь воспоминанием об этом безумии. Но боль в корнях волос, которую он сам причинял Джисону, влажное тепло, сжимающее его, и соль слез на его языке — все это было слишком реально, слишком ярко, слишком приятно, чтобы быть вымыслом. Это было настоящее. Болезненное, неидеальное, слезливое, но настоящее. И он тонул в этом, сдаваясь без остатка. Джисон отпустил его бедра, и Минхо, лишенный опоры, на мгновение замер, будто проверяя новые, неожиданные границы дозволенного. Он двинулся вперед осторожно, почти робко, вкладывая в первый толчок лишь часть своей силы. Но затем его взгляд упал вниз, и он увидел — увидел блестящие, слезящиеся глаза Джисона, полные не боли, а темного, бездонного согласия. Увидел, как тот сложил руки на своих коленях, приняв позу абсолютной, добровольной покорности, готовый принимать все, что Минхо ему предложит, без остатка, без условий. И Минхо сдался. Сдался полностью. Его пальцы с новой силой впились в темные волосы, и он начал толкаться в его рот — уже не осторожно, а с нарастающей, яростной потребностью. Джисон плотно сжимал губы вокруг него, его лицо морщилось каждый раз, когда член касался глубины его горла, вызывая рвотный рефлекс, но он не отступал. Он принимал его до самого конца, и его взгляд, пристальный и неотрывный, был полным вызова и поощрения одновременно. Этот зрительный контакт, это животное, немое желание в его глазах сводили Минхо с ума. Он забыл обо всем — о боли, об осторожности, о самой реальности. Он начал входить в его рот грубо, быстро, яростно, его бедра двигались с неистовым ритмом, его пальцы держали голову Джисона в железной хватке, направляя ее, заставляя принимать каждый удар, каждый толчок, уходящий глубоко в горло. Звуки стали влажными, громкими, неприличными, и Минхо, запрокинув голову, стонал протяжно и громко, его голос эхом разносился по прихожей, заставляя все тело Джисона вздрагивать в такт этим звукам. Минхо почувствовал, как по всему его телу пробежала знакомая, сокрушительная дрожь — оргазм приближался, неумолимый и всепоглощающий. Он замер в самой глубине, чувствуя, как его член упирается в горло, и заставил Джисона замереть вместе с ним, зажмуриться от напряжения. Язык Джисона, послушный и влажный, обвел всю его длину изнутри, и это последнее, нежное движение стало каплей, переполнившей чашу. Минхо попытался отстраниться, чтобы кончить, следуя какому-то смутному инстинкту приличия, но Джисон не отпустил. Наоборот, его губы плотнее прижались к головке, его взгляд, полный решимости, встретился с его взглядом, и он приготовился — принять все. Каждую каплю. И он принял. Без колебаний, без отвращения. Минхо застонал, его тело выгнулось в немой судороге, и он заполнил его рот горячей, густой спермой. Джисон не отпрянул, не закашлялся. Он оставался на месте, его горло работало, сглатывая, а когда первая волна спала, он раскрыл рот и высунул язык, демонстрируя всю полученную дань, позволяя Минхо видеть все — всю свою уязвимость, все свое подчинение. Минхо, все еще дрожа, провел своим кулаком по чувствительному члену, выдавливая последние, самые сладкие капли прямо на его язык. Джисон нарочито громко, почти театрально сглотнул, не отрывая от него взгляда, а затем медленно, с вызовом облизал свои распухшие, блестящие губы. Минхо, его дыхание все еще было прерывистым, а ноги подкашивались, прошептал, его голос звучал хрипло и до неприличия нежно: — Надеюсь, вкусно… В его словах звучала и насмешка, и неуверенность, и бездонная, неподдельная нежность, которую он уже не мог скрывать. Джисон поднялся с колен, его движения были немного неуверенными, но решительными. Он не дал Минхо опомниться, не дал ему перевести дух — он сразу же просунул свой язык в его приоткрытый, тяжело дышащий рот, делясь с ним его же собственным вкусом, смешанным с его слюной. Это был странный, интимный, почти ритуальный жест — возвращение дара, подтверждение того, что он принял все. Минхо ответил на поцелуй с новой силой, его руки обхватили талию Джисона и притянули его ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. Он замедлил темп, сделав поцелуй глубоким, исследующим, почти невыносимо нежным после недавней грубости. Его язык прошелся по нёбу Джисона, затем захватил его язык между своими губами и слегка оттянул его, заставляя того издать глухой, сдавленный стон прямо в рот. Их ноги подкашивались от переизбытка ощущений, от адреналина, медленно отступающего, и от новой, нарастающей волны желания. Но Минхо не позволил им упасть. Сильные руки обхватили бедра Джисона, и он легко поднял его в воздух. Тот чуть не вскрикнул от неожиданности, но инстинктивно обвил его шею руками, а бедра ногами, не прерывая поцелуя, лишь глубже входя в него, доверяя ему свое тело полностью. Ли крепче прижал его к себе, чувствуя каждым нервом его вес, его тепло, его доверие. Он боялся оступиться, боялся задеть его о дверной косяк, пока нес через прихожую в гостиную, но страх растворялся в огне, пылавшем у него в груди. Джисон, вися на нем, не прекращал своего нападения — его язык исследовал каждый уголок его рта с жадностью первооткрывателя. Наконец, Минхо донес его до дивана и опустился на мягкую ткань, усаживая Джисона себе на колени, не отпуская его ни на секунду. Их губы все еще были сцеплены, дыхание смешалось в единый, прерывистый ритм. Джисон ухмыльнулся прямо сквозь поцелуй, и Минхо отстранился, чтобы перевести дух. Его грудь сильно вздымалась, а глаза искали ответ в его глазах. — Что хочешь, детка? — выдохнул он, и его голос прозвучал строго и ласково одновременно. Джисон откинул голову назад, его взгляд стал томным, игривым. Он прижал палец к своему подбородку, изображая глубокую задумчивость, но уже через секунду его глаза снова встретились с глазами Минхо, и в них горела такая откровенная, такая дерзкая искра, что перехватило дыхание. — Хочу попрыгать на тебе, — четко проговорил он, и это, хриплое от недавнего напряжения, предложение звучало, как самое сладкое и самое опасное на свете. Минхо прикусил свою нижнюю губу, пытаясь сдержать дикую, торжественную улыбку, рвущуюся наружу. Его глаза заблестели, а член под задницей Джисона отозвался на эти слова мощным, непроизвольным толчком. Джисон почувствовав это, усмехнулся — тихо, победно — и наклонился к его уху, шепот был горячим: — Кажется, твоему другу нравится эта идея. Минхо глубоко, с присвистом, вдохнул. Ему самому она нравилась еще больше. Она сводила с ума, заставляла кровь бешено стучать в висках и обещала такое наслаждение, по сравнению с которым все предыдущее было лишь прелюдией. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, его руки уже скользили вниз по его спине, готовясь помочь ему осуществить это намерение. Минхо опустил свои ладони ниже, и его пальцы, сильные и уверенные, впились в упругие, идеальной формы ягодицы Джисона, сжимая их с таким собственничеством, от которого у того вырвался шумный, прерывистый выдох. Это была его мечта — вот так, вот как прямо сейчас, владеть этой частью его тела, чувствовать, как мышцы напрягаются и расслабляются под его прикосновением. Даже, если он не был и никогда не будет полноправным владельцем всего этого, даже, если это право было временным и условным, в этот момент оно ощущалось так абсолютно и так правильно, что Минхо не хотел отпускать его никогда. Он наклонился ниже, его губы нашли один из сосков Джисона, и он обвел его языком — медленно, соблазнительно, чувствуя, как тот тут же затвердевает под его прикосновением. Джисон выгнулся навстречу, тихо постанывая, и Минхо улыбнулся в его кожу, прижимая его еще ближе к себе, стирая последние остатки воздуха между ними. Его собственный член, будто оживленный самой этой близостью, уже возвращался в полную, твердую готовность, и для этого ему не нужно было ничего, кроме самого Джисона — его тепла, его прерывистого дыхания у своего уха, его взгляда. Он позволит ему делать с собой все, что угодно. Он выполнит любую его прихоть, любое, даже самое дикое и непотребное желание, которое только сможет родиться в этой красивой, безумной голове. Джисон, не выдержав этого напряженного ожидания, соскочил с его колен. Его движения были резкими, нетерпеливыми. Он быстро, почти яростно, стянул с себя остатки одежды — те самые боксеры, что были единственной преградой, — и швырнул их куда-то в полумрак комнаты. Затем он вернулся на свое место, на его колени, уже полностью обнаженный, и его взгляд поймал промелькнувшее на лице Минхо недоумение, смешанное с восторгом. Джисон усмехнулся — торжествующе, властно — и впился зубами в его нижнюю губу, заставляя того вздрогнуть. И тогда он начал двигать бедрами, начал тереться о его полувозбужденный, но быстро наливающийся силой, член. Их кожа соприкасалась, горячая и влажная, создавая невыносимое, восхитительное трение. Член Джисона, истекающий смазкой, упруго упирался в живот Минхо, оставляя на нем мокрый, блестящий след. И это зрелище — его возбуждение, его полная отдача этому моменту, его абсолютная, животная красота — было настолько прекрасным, что у Минхо перехватило дыхание. Он просто смотрел, завороженный, и позволял ему вести эту игру, зная, что финал будет оглушительным. Минхо притянул Джисона обратно к себе и их губы снова слились в жадном, требовательном поцелуе. Его язык немедленно проник внутрь, захватывая территорию, а в то же время его другая рука, мокрая от слюны, опустилась ниже. Без предупреждения, без лишней нежности, он просунул два пальца внутрь него, заставляя Джисона резко вскрикнуть прямо ему в рот — звук был заглушен их поцелуем, но тело его напряглось от неожиданности и боли. Минхо почувствовал это и замедлил поцелуй, сделав его глубоким, успокаивающим, почти гипнотическим. Его язык мягко ласкал его, в то время как пальцы внутри него начали двигаться — сначала медленно, осторожно, давая ему привыкнуть, растягивая. Джисон дрожал, его пальцы впились в плечи Минхо, оставляя на коже красные полумесяцы. Но затем, по мере того как боль утихала, уступая место новым, странным ощущениям, его тело начало отвечать. Когда Минхо ускорил движения пальцев, Джисон уже сам начал насаживаться на них, ища большего давления, большей глубины. Ли не отрывался от его губ, пытаясь скрасить любое возможное неприятное ощущение — он мягко сминал его губы своими, проводил языком по внутренней поверхности щек, поглощая каждый его стон, каждый вздох. И Джисон расслабился. Его тело стало податливым, открытым, и он позволил войти уже тремя пальцами — теперь это растяжение было болезненным, но и невероятно возбуждающим. А затем Минхо нашел ее — ту самую точку. Его пальцы уверенно нажали на простату. Джисон оторвался от поцелуя с громким, сдавленным криком, который больше походил на рычание: — Минхо! Его тело вздрогнуло, и он начал непроизвольно подпрыгивать на его пальцах, пытаясь ускорить темп, усилить давление, добиться большего. Минхо задержал дыхание, наблюдая за ним. Если бы кто-то посмотрел очень внимательно, то мог бы увидеть, как его зрачки расширились, почти приняв форму сердечка — так велико было его восхищение, его благодарность всем нелепым, жестоким и прекрасным обстоятельствам, которые привели их к этому моменту, которые позволили ему видеть Джисона таким — потерянным, диким, полностью отданным наслаждению. Он медленно, почти нехотя, вынул пальцы, и Джисон заскулил — тихо, жалобно — и задергался, пытаясь вернуть себе это интенсивное ощущение, это заполнение. Его тело протестовало против пустоты. И тогда, Минхо закинул руки за голову, приняв позу полной, наглой расслабленности. На его лице расплылась ухмылка — вызов, ожидание, торжество. Он всем своим видом говорил: «Хочешь? Тогда возьми». Джисон фыркнул, но в его глазах вспыхнул знакомый огонь. Он взял его полностью возбужденный, твердый член в свою ладонь, направляя его к своему подготовленному, влажному входу. Его движение было уверенным, без тени сомнения. Джисон начал опускаться медленно, с почти болезненной аккуратностью, его тело напряглось, принимая в себя его размер. Он закинул голову назад, и из его груди вырвался протяжный, сдавленный стон, полный и боли, и наслаждения. Его веки сомкнулись, пытаясь сфокусироваться на ощущениях, привыкнуть к этому вторжению, к этому заполнению. Минхо не мог сдержать ответного стона, его голос прозвучал хрипло и полон благоговения: — Боже, детка, ты такой узкий… — он выдохнул, и его руки сами легли на талию Джисона, не сжимая, а просто ощущая ее хрупкость под своими пальцами. Джисон быстро нашелся, его глаза сверкнули знакомым огоньком даже сквозь завесу удовольствия. — Заткнись, — прошипел он, но в его голосе не было злобы — лишь вызов и нетерпение. И с этим словом, он опустился до самого основания, принимая его целиком, заставляя их обоих простонать в унисон — один от боли, смешанной с удовлетворением, другой — от невыносимой, сдавливающей тесноты и блаженства. Джисон начал двигаться — сначала медленно, нерешительно, ища свой ритм. Минхо не торопил его. Он просто держал его за талию, его ладони лежали на его теле, пытаясь не давить, не контролировать, а лишь поддерживать, дать ему самому подготовиться, самому найти то, что ему нравится. Руки Минхо дрожали от напряжения, от того, каким невыносимо медленным был этот танец, но он не смел толкаться, не смел нарушать этот хрупкий момент. Джисон опустился еще пару раз, его пальцы впились в волосы Минхо, сжимая их почти до боли, ища опору в этом головокружительном падении. Минхо провел ладонями по его напряженному, влажному от пота прессу, ощущая, как под кожей играют мускулы. Его голос прозвучал тихо, с восхищением, когда он прошептал, тяжело вздыхая: — Ты… такой красивый… — Я знаю, — быстро ответил Джисон, на его губах промелькнула знакомая, дерзкая усмешка. Минхо нисколько не удивился этому ответу. Вместо слов он звонко, с оттенком игривого наказания, шлепнул его по заднице. Но вместо протеста Джисон лишь снова застонал — громче, глубже — и резко, с новой силой опустился вниз, принимая его еще глубже, заставляя Минхо зашипеть от внезапного, острого удовольствия, которое пронзило его, как ток. Ли сильнее вцепился пальцами в его талию, его захват стал почти железным, безмолвным, но абсолютно ясным посланием, мольбой и приказом одновременно: двигайся быстрее. И Джисон послушался. Он ускорил темп, его бедра двигались с новой, неистовой энергией — он поднимался почти до самого конца, чтобы затем снова опуститься до самого основания, с глухим, влажным звуком, и каждый раз член с болезненной, восхитительной точностью упирался в его простату. Джисон уронил голову на плечо Минхо, его губы прижались к его шее, и он начал кусать ее — сначала слегка, потом сильнее, почти до боли, пытаясь заглушить собственные, все более громкие и неконтролируемые стоны, которые рвались наружу. Но Минхо не собирался сдерживаться. Он позволял звукам выходить свободно — низким, хриплым, животным стонам, которые рождались где-то в глубине его горла и эхом разносились по тихой комнате. Его ладони опустились на упругие ягодицы Джисона, и он начал помогать ему — поднимать его, направлять, задавать ритм, чувствуя, как мышцы под его пальцами напрягаются и расслабляются в такт этим движениям. Джисон продолжал насаживаться на него, его движения становились все более отчаянными, все менее скоординированными, и он оставлял на шее Минхо все новые яркие, красные следы — следы собственности, следы этой дикой, всепоглощающей близости. Минхо лишь послушно подставлял ему шею, его голова была запрокинута, а глаза закрыты, он полностью отдался этому ощущению — быть используемым, быть нужным, быть частью этого. Он чувствовал, как второй, еще более мощный оргазм начинает подкрадываться к нему, сжимая низ живота горячей, тугой пружиной. Волны удовольствия накатывали все чаще, все сильнее, угрожая смыть последние остатки контроля. Но он не дал себе волю кончить так сразу. Он стиснул зубы, пытаясь оттянуть этот момент, продлить это невероятное состояние между болью и наслаждением, между реальностью и бредом. Он хотел, чтобы это длилось вечно. Хотел чувствовать его таким — потерянным, жадным, полностью принадлежащим ему в этот миг — еще хотя бы еще секунду, еще один вздох, еще один толчок. Джисон с новой, почти животной силой вцепился зубами в его шею, не отпуская, как будто пытаясь впитать в себя самую его суть через кожу. Его бедра двигались все быстрее, движения стали резкими, отчаянными, почти хаотичными, и Минхо понял, что он близок, что он на краю. Вместо того, чтобы ответить грубостью, Минхо начал поглаживать его спину кончиками пальцев — легкие, едва ощутимые прикосновения, которые контрастировали с яростным ритмом их тел. И у Джисона сразу же побежали мурашки, его кожа затрепетала под этим неожиданным, нежным касанием. Минхо прижал его еще ближе и начал толкаться бедрами вверх, встречая каждое его движение, углубляя каждое проникновение. От этого Джисон зажал кожу между зубов еще крепче, и острая, жгучая боль пронзила Минхо, заставив его вздрогнуть. Но он не отстранился. Наоборот, он полностью сосредоточился на удовольствии Джисона, на том, как его тело сжимается вокруг него, на каждом его прерывистом вздохе, на каждом содрогании. Он толкался вверх, навстречу их общему, неминуемому финалу, стараясь подарить ему как можно больше, забрать как можно больше. Джисон продержался еще несколько свирепых, беспощадных толчков, и затем его тело напряглось в абсолютной, совершенной тишине, прежде чем разразиться томным, сдавленным звуком, когда он оторвался от его шеи, оставляя на коже кровавый след. Его оргазм вырвался наружу, изливаясь горячими полосами на живот Минхо, и его тело обмякло, дрожа от переизбытка ощущений. Ли не заставил себя ждать. Он прижал его к себе до самого упора, чувствуя, как его собственное тело содрогается в ответ, и кончил в него — глубоко, мощно, разливая волну тепла внутри. Его собственный стон был протяжным, хриплым, и на его губах замерло имя Джисона, произнесенное с таким благоговением, как будто это была молитва. Он оставался в нем, не двигаясь, пока их тела не перестали содрогаться от последних спазмов, пока дыхание не начало немного выравниваться. Джисон недовольно задергался, его перевозбужденное тело болезненно реагировало на малейшее движение, на малейшее прикосновение. Минхо усмехнулся — тихо, с нежностью — и аккуратно поднял его, снимая со своего члена. Голова Джисона осталась на его плече, он дышал тяжело, загнанно, как после долгого бега. Минхо обвил его обеими руками, прижимая как можно ближе к себе, чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то в горле. Он готовился к тому, что Джисон вот-вот оттолкнет его, что маска безразличия вернется на место, что этот миг закончится. Но тот лишь вжался в его тело еще сильнее, его конечности обвисли без сил, его дыхание постепенно замедлялось, становясь глубже и ровнее. Он не отталкивал. Минхо, все еще чувствуя эйфорию, разливающуюся по жилам, тихо, с легкой, знакомой издевкой в голосе, прошептал ему в уже покусанное ухо: — Ну что, это лучший секс в твоей жизни? Джисон фыркнул так громко и преувеличенно, будто это был не просто глупый, а самый идиотский вопрос, который он когда-либо слышал. Он поднял голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и его глаза, все еще затуманенные наслаждением, сверкнули привычным вызовом. — Я ожидал от тебя большего, — выдохнул он, и его голос звучал ровно и колко, как всегда. Минхо закатил глаза, но ни на секунду не поверил этим словам и, что удивительнее, ни капли не обиделся. Вместо ответа он поймал его губы своими — не для яростной атаки, а для медленного, сладкого, почти исследующего поцелуя, полного той самой нежности, которую они оба обычно тщательно избегали, как будто это была опасная слабость. Тело Джисона дрогнуло от неожиданности, но он не оттолкнул его. Наоборот, его губы ответили — сначала неуверенно, почти робко, а затем все увереннее. Их языки сплелись в нежном, почти нерешительном танце, так не похожем на все их предыдущие схватки, и от этой внезапной хрупкости, от этой непривычной мягкости у Минхо закружилась голова, а сердце сделало болезненный кувырок в груди. Но Джисон уже оторвался, растянув между их губами тонкую, блестящую нить слюны. Он прижал палец к распухшим губам Минхо, словно запечатывая их, и покачал головой, его взгляд был серьезным, почти строгим. Тот вскинул брови в немом вопросе и в ответ укусил его за палец — не больно, но достаточно ощутимо, заставляя того одернуть руку с коротким, удивленным вскриком. Джисон не стал развивать конфликт. Он просто снова опустил голову на его плечо, как будто ища укрытия, и начал выводить указательным пальцем замысловатые, никому не ведомые узоры на его потной, горячей груди. Его прикосновение было легким, почти невесомым, и от этого по коже бежали мурашки. — Останешься? — его вопрос прозвучал тихо, глухо, уткнувшись в его кожу. Минхо погладил его по руке, лежащей на его груди, и с притворной, защитной усмешкой в голосе спросил: — Зачем это? Джисон на секунду замолчал, его палец не прекращал своего медленного, гипнотического движения, вырисовывая круги и спирали. — Просто так, — ответил он наконец, и его голос прозвучал на удивление буднично, без привычной колкости или вызова. Просто констатация факта. Просто два слова. И этих двух слов оказалось достаточно, чтобы мир под ногами Минхо закачался. Ему показалось, будто он падает в глубокую, темную пропасть, но падение это было не страшным, а наоборот — долгожданным и сладким. Это «просто так» значило больше, чем все его предыдущие признания и все их яростные схватки, вместе взятые. Оно не требовало ответа, не несло в себе скрытого смысла. Оно просто было. И это было страшнее и прекраснее всего на свете.

***

Вечерний свет мягко стелился по гостиной, окрашивая все в теплые, уютные тона. Минхо молча расправлял диван, готовя себе постель, и каждый шорох ткани заглушался грохотом, доносящимся с кухни. Там копошился Джисон — то ли пытаясь что-то найти съестное, то ли просто решив позлить Минхо, гремя кастрюлями и тарелками с преувеличенной громкостью. Но Минхо лишь усмехался уголком губ. Он остался. Конечно, он остался. Джисон сам попросил, и этих двух слов — «просто так» — было достаточно, чтобы приковать его к этому месту прочнее любых цепей. И вот он здесь, в его пространстве, дышит его воздухом, слушает его быт, и это одновременно и рай, и самая изощренная пытка. Потому что где-то в глубине, в самых потаенных уголках своего сердца, Минхо хочет бесконечно большего. Он хочет спать с ним в одной постели, чувствовать его тепло всю ночь, а не на жестком диване в гостиной. Он хочет есть с ним из одной тарелки, делиться самым простым, самым бытовым, что только может быть. Он хочет никогда не отрываться от него, целовать его без повода, без разрешения, просто потому что может, потому что хочет. Но ему дозволено лишь это — находиться в одной квартире, дышать с ним одним воздухом и отвечать на его поцелуи только тогда, когда тот сам инициирует их. И да, этого достаточно. Любой крохи с его стола достаточно, чтобы он чувствовал себя и счастливым, и опустошенным одновременно. Но от этого все равно больно. Тихая, ноющая, постоянная боль, как заноза под кожей. Он боится. Боится, что это лишь временная прихоть Джисона. Что завтра, или через неделю, или через месяц, он просто откроет дверь и скажет: «Надоел. Уходи». И Минхо придется уйти, потому что у него нет никаких прав, никаких оснований остаться. А он… он хочет просыпаться рядом с ним каждое утро. Засыпать, обняв его, каждую ночь. Приходить домой — не в свой пустой, холодный дом, а сюда, где пахнет им, — и сразу же затаскивать его в объятия, не спрашивая разрешения. Он хочет, чтобы Джисон даже не смотрел в сторону других людей, чтобы его мысли занимал только он — Минхо. Но это, наверное, всего лишь больная фантазия его измученного, влюбленного мозга. Потому что Джисон не из тех, кто хочет принадлежать кому-то. Он — ураган, стихия, которую невозможно приручить, можно лишь на миг оказаться в его эпицентре и надеяться, что он не уничтожит тебя полностью. А Минхо готов быть уничтоженным. Готов на все. Лишь бы этот миг длился как можно дольше. Он вздохнул и потянулся за подушкой, стараясь заглушить эту тихую, предательскую боль практичными действиями. Пока он здесь — он будет ценить каждую секунду. Даже под грохот кастрюль. Дверь на кухню распахнулась, и в гостиную вышел Джисон, одетый лишь в простые черные боксеры. Минхо правда старался не смотреть. Правда пытался сделать вид, что полностью поглощен идеальной укладкой подушки на своем импровизированном ложе на диване, будто это было самым важным делом в его жизни. Но периферийным зрением он все видел — каждую линию его тела, каждое движение расслабленных мышц. Джисон небрежно дожевывал последний кусок какой-то булки и с размаху плюхнулся на диван, прямо на только что идеально расстеленную Минхо простынь, смяв ее своим весом. Тот, не сдержавшись, грубо швырнул в него подушку, которая мягко ударилась о его бок. Джисон с набитым ртом поднял на него удивленный взгляд. — Что это? — спросил он, его брови поползли вверх. Минхо поднял свои брови в ответ, сложив руки на груди в защитной позе. — Ты про что? — его голос прозвучал нарочито спокойно, хотя внутри все закипало. Джисон обвел разложенный диван широким жестом, как будто объяснял что-то совершенно очевидное глухому и слепому человеку. — У меня, вообще-то, спальня есть. И кровать там. Минхо нахмурился, будто услышал не факт, а самое настоящее оскорбление. — Я тебя с этим поздравляю, — парировал он, и в его голосе зазвенел лед. — Но раз уж ты не заботишься о комфорте своих гостей, я сам о себе позаботился. Джисон скривился, его лицо выразило такую неподдельную, почти детскую обиду и недоумение, что у Минхо на мгновение сжалось сердце. — Но… я просто думал, что… — он начал тихо, приподнимаясь на локтях, и в его глазах мелькнуло что-то уязвимое, что-то настоящее. Но Минхо не дал ему договорить. Он резко развернулся и направился в сторону ванной, бросив через плечо: — Я буду чистить зубы твоей щеткой. Джисон тут же подскочил с дивана, как ужаленный, но остался стоять на месте, его взгляд проводил удаляющуюся фигуру Минхо. Он сжал кулаки, чувствуя, как по щекам разливается досадливый жар. Да, он правда думал, что это само собой разумеется. Что они будут спать в одной кровати. После всего, что произошло, это казалось единственным логичным продолжением. Но видимо, Минхо и правда тупоголовый идиот, не способный уловить простейшие намеки. Джисон фыркнул, полный раздражения и непонятной, щемящей обиды, и направился в свою спальню. Силой он еще никого к себе не затаскивал. И не собирался начинать. А Минхо стоял в ванной и смотрел на свое отражение в зеркале, на свое глупое, напуганное лицо. Он чистил зубы щеткой Джисона, и ее знакомый, чуть сладковатый вкус наполнял его странным чувством вины и тоски. Он думал о том, какой же он, все-таки, идиот. Это была просто защитная реакция, глупый, детский механизм — страх быть отвергнутым, выставленным за дверь, оказаться нежеланным в его постели. И что он сделал? Он решил отвергнуть первым. Очень умно и очень по-взрослому. Он плюнул в раковину, смывая пену, и почувствовал, как тяжелый камень ложится на дно его желудка. Он все испортил. Он вернулся в гостиную, погруженную в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов где-то в коридоре. Остановился перед диваном, который теперь выглядел как побежденный противник — простынь была смята, подушка сбита в угол, на ткани остался едва заметный след от крошек булки. Он повалился на него с тяжелым, безрадостным вздохом, который вырвался из самой глубины его груди. Как можно быть таким идиотом? Он не понимал. Его собственное поведение казалось ему абсурдным, диким, вызванным каким-то первобытным, необъяснимым страхом. Он уткнулся лицом в подушку, и его обоняние тут же заполнил тот самый, единственный и неповторимый запах — смесь его шампуня, его кожи, чего-то неуловимого и абсолютного Джисона. Он сделал глубокий, жадный вдох, пытаясь впитать в себя этот аромат, унести его с собой в сон, сохранить хотя бы так. И ведь, это правда было больше, чем все, о чем он когда-либо осмеливался мечтать или просить. Просто находиться здесь, в его пространстве, быть допущенным в его жизнь, даже на таких странных, напряженных условиях. Но ему хотелось знать. До боли, до тошноты хотелось знать, что все это значит для самого Джисона. Было ли это для него чем-то большим, чем просто временное увлечение? Бьется ли его сердце так же бешено и беспорядочно, как сердце Минхо, когда их пальцы случайно соприкасаются? Сбивается ли его дыхание, становится ли оно таким же прерывистым и горячим, когда Минхо смотрит на него слишком долго? Наверное, ответа ему не узнать. Да он, пожалуй, и не особо хочет его знать. Мало ли что творится в той большой, красивой, но такой же поврежденной и запутанной голове? Он боялся услышать что-то, что разобьет его вдребезги, что заставит этот хрупкий, временный рай рухнуть в одно мгновение. Он попытался расслабиться, вытянуться на диване, но образ Джисона — того, каким он был несколько минут назад, с искренним недоумением и обидой в глазах — не покидал его. Те большие, выразительные глаза, которые обычно сверкали гневом или насмешкой, в тот миг выглядели такими… уязвимыми. Такими обманутыми в своих ожиданиях. Минхо натянул одеяло повыше, почти накрывшись с головой, будто пытаясь спрятаться от этого взгляда, от собственной глупости и трусости. Но это не помогло. Тот взгляд уже поселился глубоко внутри него, и будет преследовать его всю ночь, не давая уснуть, терзая тихими, навязчивыми вопросами, на которые у него не было ответов. Минхо резко скинул с себя одеяло, которое вдруг стало казаться ему саваном, и поднялся с дивана. Решительность, горячая и стремительная, прилила к нему волной, заставив сердце колотиться чаще. Он быстро двинулся в сторону спальни Джисона, его босые ноги бесшумно ступали по прохладному полу. Но уже через несколько шагов эта решительность начала таять, испаряться, оставляя после себя лишь липкий, знакомый страх и неуверенность. Он замер у самой двери, его рука замерла в воздухе в нескольких сантиметрах от деревянной поверхности. Что делать? Постучать? Просто войти? Или, может, развернуться и убежать отсюда, обратно в свой пустой, холодный дом, где его ждали лишь привычное одиночество и сожаления? Он сделал шаг назад, пытаясь загнать обратно эту глупую, внезапную надежду, пытаясь успокоить дрожь в руках. Ничего страшного не произойдет, если он просто… Но его собственное тело, уставшее от его вечной нерешительности, будто взбунтовалось. Его рука сама дернула ручку двери — резко, почти яростно, — и дверь с тихим скрипом подалась. Он вошел в полумрак комнаты, едва различимый в свете уличных фонарей, пробивающихся сквозь щели в шторах. И сразу же столкнулся с нахмуренным лицом Джисона. Тот приподнялся на локтях, его волосы были растрепаны, а глаза, блестящие в темноте, выражали смесь раздражения и недоумения. — Ну и что тебе надо? — его голос прозвучал хрипло от сна, но в нем уже чувствовалась знакомая колючка. — Ты же там себе диван… — Соскучился, — перебил Минхо. Его собственный голос прозвучал тише, чем он планировал, и немного сдавленно. Всего одно слово. Глупое, простое, детское. Он пытался им заткнуть свое бешено колотящееся сердце, пытался скрыть за ним всю ту бурю страха, надежды и невыносимой нежности, что бушевала у него внутри. Он стоял на пороге, не решаясь сделать шаг внутрь, ожидая насмешки, отпора, чего угодно, лишь бы не этой оглушительной тишины, что повисла между ними после его признания. Джисон не ответил словами. Вместо этого он молча, почти величественно, подвинулся на широкой кровати, освобождая место. На его губах играла озорная, торжествующая улыбка, которая говорила гораздо больше любых колкостей. Минхо, не раздумывая больше ни секунды, подошел и лег рядом, его тело мгновенно нашло свое место, вписавшись в изгибы кровати и в пространство рядом с Джисоном с такой естественностью, будто он делал это всю жизнь. Пружины мягко прогнулись под их общим весом. — Я так и знал, — прошептал Джисон, и его шепот прозвучал тепло и немного сонно, растворяясь в тишине комнаты. Он повернулся к нему и закинул на него свои конечности — руку перебросил через его грудь, ногу — через его бедро, — будто это было самым естественным, самым правильным положением в мире. И для Минхо это действительно стало таковым. Он принял эту внезапную, немного тяжелую, но невероятно желанную ношу, этот живой, теплый груз, который пригвоздил его к матрасу и к этому моменту. Он повернул голову, и их взгляды столкнулись в полумраке. Этого — этого немого, полного понимания взгляда — было достаточно. Сердце Минхо перестало бешено колотиться, уступая место странному, глубокому спокойствию. Он потянулся вперед и оставил невесомый, почти воздушный поцелуй в уголке его губ, ощущая под своими губами мягкую, чуть шершавую кожу. — Сладких снов, детка, — прошептал он, и эти слова прозвучали не как насмешка, а как самая нежная, самая искренняя колыбельная. Он прикрыл глаза, и его ладони нашли руку Джисона, лежащую на его груди. Он просто укрыл ее своими, ощущая под пальцами тепло его кожи, тонкие косточки запястья, ровный, спокойный пульс. И это ощущение — его вес на себе, его дыхание у своего виска, его рука под своей ладонью — было настолько правильным, настолько полным, что казалось, будто другой реальности и не существует вовсе. Будто они всегда засыпали вот так — переплетенные, доверяющие, цельные. Будто для Джисона это единственно возможное положение для сна — быть прикованным к нему, как и он к Джисону. И в этой тихой, темной комнате, под мерный звук их дыхания, это было единственной истиной, в которую Минхо позволял себе верить.