Nitro и яд

Пять лет назад. Воздух в гараже был густым и едким, пропитанным запахом бензина, горячего металла и тревожного ожидания. Джисону девятнадцать. Его сердце, молодое и необузданное, колотится где-то в горле, отбивая сумасшедший ритм, который, кажется, слышен даже поверх грохота инструментов и ворчания механиков. Через несколько минут начнется его вторая в жизни гонка с Ли Минхо. В первой он победил — случайно, нелепо, может, из-за паники Минхо на старте, а может, из-за его же собственного, отчаянного и неожиданного для самого себя маневра на повороте. Но это не имеет значения. Важно то, что Минхо сам попросил о реванше. И Джисон ни за что на свете не отказал бы. Он стоял, прислонившись к прохладному металлу своей арендованной машины, и в сотый раз поправлял перчатки на руках, пытаясь скрыть предательскую дрожь в пальцах. Он ждет. Ждет, когда дверь гаража откроется, и в проеме появится он — Минхо. Двадцать один год, вся жизнь впереди, а уже — легенда подпольных трасс. Джисон ждет, как ждут восход солнца — с трепетом и неизменной уверенностью, что оно взойдет. Он ждет его ослепительной, уверенной улыбки, которую тот подарит именно ему, только ему, как будто между ними уже существует какая-то тайная, никому не ведомая связь. И Джисон не станет отрицать, даже самому себе, что больше всего на свете в этих гонках ему нравится не победа, не адреналин, не рев мотора. А эти тихие, украденные у вселенной минуты до. Минуты, когда можно просто стоять и болтать о чем-то незначительном, или вместе смеяться над чьей-то неудачной шуткой. В эти мгновения стирается всякая вражда, всякое соперничество. Остаются только они двое — Минхо, каким он бывает только здесь, в предрассветной тишине, и он, Джисон, который ловит каждое его слово, каждый жест, как драгоценность. Он ценит каждую такую секунду спокойствия, зная, что она мимолетна и хрупка. Правда, которую он никогда и никому не признается, заключается в том, что он равняется на Минхо. Не как на соперника, а как на старшего, как на идеал, на недосягаемую вершину, на которую он смотрит снизу вверх с благоговением и жгучим желанием однажды оказаться рядом. Он начал заниматься гонками только потому, что однажды, в глубокой ночи, наткнулся в интернете на зернистое, плохого качества видео. На нем был он — Ли Минхо — за рулем старенькой, но отчаянной машины, его лицо, сосредоточенное и прекрасное даже в размытом кадре, его руки, уверенно лежащие на руле. И мир Джисона перевернулся с ног на голову. Такой красивый. Такой серьезный. Такой… настоящий. Настоящий в своем увлечении, в своей страсти, в своем бесстрашии. Джисон не удержался. Он пересматривал все найденные видео с ним по несколько раз, выискивая новые детали, новые черты. Он не мог поверить, что такой человек вообще существует — не вымышленный герой, а плоть и кровь, который дышит тем же воздухом, что и он. И именно поэтому, он стоит здесь сейчас, в этом пахнущем машинным маслом гараже. Ждет, когда тот войдет. Чтобы украдкой, под прикрытием ночи и соперничества, любоваться им сколько влезет. Чтобы хоть на мгновение почувствовать, что он часть его мира. Пусть даже только как противник. Дверь гаража с грохотом распахнулась, впуская вихрь ночного воздуха и его — Минхо. Он влетел внутрь, словно ураган, его темные волосы были растрепаны ветром, а гоночная экипировка сидела на нем криво, одна из молний расстегнута, будто он натягивал ее на бегу, торопясь, по-настоящему. И Джисон, который секунду назад был воплощением нервного ожидания, тут же сорвался с места, бросившись вперед навстречу, как железо на магнит. Минхо, увидев его стремительное движение, широко раскрыл руки — не вопрос, а приглашение, утверждение. И Джисон не стал сопротивляться, не пытался сохранить маску крутого безразличия. Он просто кинулся в его объятия, позволив своему телу на мгновение полностью размякнуть, раствориться в этой крепкой, неожиданно теплой для гоночной кожи, надежности. Минхо с коротким, счастливым смешком потрепал его по голове, сминая и без того растрепанные волосы. — Ну что, малыш, готов? — его голос прозвучал весело и громко, заполняя все пространство гаража. Джисон, не выходя из объятий, несильно, почти по-дружески, ударил его кулаком в грудь и наконец отстранился, стараясь придать своему лицу максимально дерзкое и уверенное выражение. — Всегда готов, — парировал он, прикладывая руку к голове в шутливом, салютующем жесте, но его предательские глаза сияли таким облегчением и радостью, что выдали его с головой. Минхо коротко, звонко рассмеялся — искренне, от души — и его пальцы, грубые и быстрые, пригладили непослушные пряди волос Джисона назад, за ухо. Его прикосновение было мимолетным, но от него по коже побежали мурашки. — Мне нравится твоя уверенность, — сказал Минхо, и его взгляд, обычно такой насмешливый, стал на удивление серьезным и одобряющим. — Продолжай в том же духе. Джисон лишь серьезно кивнул пару раз, не в силах отвести от него взгляд. Он впитывал каждую деталь его лица, как будто боялся, что образ вот-вот растворится: острые, идеально очерченные скулы, темные, большие глаза, которые сейчас блестели азартом и чем-то еще, теплым и недоступным, пухлые, казавшиеся такими мягкими губы, которые так и хотелось… Он сглотнул, отгоняя навязчивую мысль. Все в Минхо было идеально — не прилизанной, а живой, могучей, слегка небрежной красотой, будто его вылепили из глины руками какого-то гениального, но торопливого скульптора. Но на размышления не было времени. Минхо уже схватил его за запястье — его хватка была твердой и властной — и потянул за собой на стартовое поле, услышав где-то вдалеке первый, призывный сигнал. И Джисон пошел. Позволил себя вести. Его сердце теперь билось не от страха, а от предвкушения. Потому что сейчас они были не соперниками. Сейчас они были почти что командой. Почти что чем-то большим. И это «почти» было самым головокружительным ощущением в его жизни. Они шли по краю поля, где суета механиков, шипение пневматических гайковертов и рокот прогреваемых моторов сливались в единый, мощный гул, предвещающий скорый старт. Воздух вибрировал от напряжения и адреналина, который уже начал выделяться в кровь. Минхо, шедший чуть впереди, вдруг обернулся, его взгляд скользнул по напряженному лицу Джисона. — Переживаешь? — спросил он, и в его голосе не было привычной насмешки, лишь легкое, почти незаметное любопытство. Джисон резко поднял голову к нему, готовый тут же выдать колкий ответ, отбить, защититься. Но что-то в выражении лица Минхо остановило его. Он не стал спорить, не стал притворяться. Он лишь опустил глаза на свои затянутые в перчатки руки и тихо, почти неслышно, выдохнул: — Возможно… немного. Минхо усмехнулся — не злорадно, а с какой-то странной, одобрительной теплотой — и остановился, заставив и Джисона замереть на месте. Он смотрел на него так пристально, будто видел насквозь, видел все те трепетные надежды и страхи, что копошились у него внутри. — Если снова выиграешь, — начал Минхо, и его глаза заблестели озорными искорками, — купишь мне пиво. Как победитель побежденному. Джисон рассмеялся — громко, искренне, от души, и его смех, чистый и молодой, на секунду перекрыл шум моторов, заставив пару механиков обернуться. Но ему было все равно. — Мне не продадут, — парировал он, показывая на свое явно юное лицо. — Так что, это ты мне купишь. За почетное второе место. Минхо засунул руки в карманы и его глаза засияли так ярко, что Джисону на мгновение показалось, будто это именно они, а не прожектора, освещают все поле вокруг них. — Точно, ты же еще салага, — кивнул Минхо, делая вид, что только что вспомнил этот факт. — Но ладно, так уж и быть, угощу. За твою наглость. Джисон радостно закивал, предвкушая уже не столько гонку, сколько этот мифический совместный вечер после нее. Но Минхо наклонился чуть ближе, сокращая дистанцию между ними до минимума. — Но только… если выиграешь, — его голос стал тише, интимнее, полным обещания и вызова. Джисон задержал дыхание, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от его близости и от этих слов. Он выпрямился во весь свой, еще не до конца набранный, рост и ответил с нарочитой, преувеличенной важностью: — А ты попробуй со мной справиться. Минхо рассмеялся и выпрямился, но не стал ничего отвечать. Вместо этого, он окинул Джисона долгим, оценивающим взглядом — с ног до головы, — который заставил кровь прилить к его щекам, а сердце застучать с новой силой. В этом взгляде было что-то такое, от чего стало одновременно жарко и не по себе. И в этот момент оглушительный, ревущий сигнал, оповещающий о начале гонки, разорвал воздух, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Минхо, не теряя ни секунды, протянул ему ладонь для традиционного предстартового рукопожатия. Джисон быстро, почти рефлекторно, пожал ее, ощутив под тканью перчатки силу и уверенность его хватки, и кивнул, уже настраиваясь на борьбу. Минхо уже разворачивался, чтобы бежать к своей машине, но через плечо бросил почти заглушаемое ревом моторов: — Удачи, малыш. И Джисон почувствовал, как эти два простых слова вдруг стали самыми важными, самыми желанными словами в его жизни. Он не просто хотел выиграть. Он хотел выиграть его удачу. Его одобрение. Его взгляд, полный этого странного, теплого блеска. Он глубоко вдохнул пахнущий бензином воздух и побежал к своей машине, готовый на все. Но эта гонка стала… разломной. Не потому что Джисон проиграл — он и до этого знал вкус поражения. А потому что Минхо на финише стал совершенно другим человеком. Не тем, чей смех грел его в гараже, не тем, чьи глаза сияли одобрением. Когда их машины, испускающие пар, окончательно замерли на финишной прямой, радостный рев толпы прокатился по полю, выкрикивая одно имя — Минхо. Тот небрежно вывалился из своей машины, будто только что вернулся с неспешной прогулки, а не выиграл жестокую гонку. Он снял шлем и бросил его одному из механиков с таким видом, будто это была не ценная экипировка, а надоевшая игрушка. И тут же к нему подбежала какая-то девушка — высокая, худая, с яркими губами — и буквально впрыгнула в его объятия, в те самые объятия, что всего полчаса назад держали Джисона. Тот медленно выбрался из своей машины. Его ноги были ватными, а губы предательски дрожали. Ему не было обидно за проигрыш — проигрывать Минхо не было стыдно. Страшно было другое. Когда он, сделав над собой усилие, подошел к Минхо, чтобы поздравить, тот… не смотрел на него. Он был полностью увлечен девушкой на своем плече, шептал ей что-то на ухо — грязное, судя по ее хихиканью, — и его руки бесцеремонно скользили по ее телу, лапая за все места. — Ты молодец, — тихо, почти беззвучно, проговорил Джисон, стараясь загнать дрожь куда подальше вглубь себя. Он пытался не смотреть на то, как худые руки девушки обвивают шею Минхо, как она прижимается к нему всем телом. Тот не сразу обратил на него внимание. — Подожди меня минутку, сладкая, — томно, не отрываясь от ее шеи, прошептал он. Минхо отпустил ее и медленно, с преувеличенной небрежностью, повернулся к Джисону. Тот стоял, и на его лице читалось такое наивное, такое детское разочарование, будто у него отняли не победу, а самое дорогое сокровище. Он выглядел как ребенок, которому не дали обещанную конфету. Минхо фыркнул, приняв максимально развязную позу. — О, ты же не думал, что правда сможешь выиграть? — проговорил он, голос звучал плоским, ледяным металлом. Джисон резко отпрянул на шаг, будто от удара. Он лишь молча покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Но Минхо не остановился. Он продолжал, его слова падали как удары хлыста: — Слушай, ты же понимаешь, что я поддался в прошлый раз, да? — он наклонил голову набок, изучая его искаженное болью лицо с холодным, почти научным интересом. — Это у меня такая традиция с новичками. Давать надежду… а потом ломать ее. Чтобы неповадно было. Он придвинулся чуть ближе, но его голос не смягчился, в нем не было ни капли того тепла, что было раньше. Джисон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони даже сквозь перчатки. Он пытался сдержать нарастающую, удушающую обиду, комом подступающую к горлу. — Ты… ты серьезно? — выдохнул он сдавленно, и его голос сорвался на шепот. Минхо лишь резко, коротко усмехнулся, и в его смехе не было ни капли веселья. — Да, малыш, — бросил он через плечо, уже наполовину обернувшись к ждущей его девушке. — А ты думал, что сможешь выиграть, посмотрев пару видео в интернете? Это не детская площадка. И тогда Джисон не выдержал. Его рука сама взметнулась и со всей силы, со всей болью, со всей обидой, что копилась все эти недели обожания и надежд, ударила Минхо по щеке. Звук был громким, хлестким, на мгновение заглушив даже гул толпы. Не говоря больше ни слова, Джисон рванул прочь, к раздевалкам. Он бежал, не видя ничего перед собой, чувствуя, как по щекам, обожженным ветром и стыдом, начинают катиться горячие, предательские слезы. А Минхо… Минхо остался стоять на месте. Он медленно провел рукой по раскрасневшейся щеке, и на его губах расплылась ухмылка — холодная, торжествующая и до безумия одинокая. Джисон стоял в пустой, пропахшей потом и маслом раздевалке, прислонившись лбом к прохладному металлу шкафчика, и не мог поверить. Не мог заставить свой разум принять, осмыслить, переварить то, что только что произошло. Это не укладывалось в голове. Минхо… тот самый Минхо, который только что в гараже смеялся его шуткам, чьи глаза сияли теплым, живым светом, кто трепал его по волосам с такой… с такой почти нежностью… этот человек оказался наглым, бесчувственным чудовищем. Холодным, отстраненным, грубым и злым до самой своей сердцевины. Это был совсем не тот человек. Совсем не тот, чьи объятия казались самой безопасной гаванью на свете. Не тот, чей взгляд, полный одобрения и азарта, заставлял сердце биться чаще не от страха, а от счастья. Не тот, кто мог притянуть его так близко, что стирались все границы, кто поправлял его экипировку с сосредоточенной заботой, кто шептал советы прямо у уха, и от этого голоса по коже бежали мурашки. Этот Минхо, что остался на поле… он был чужим. Жестоким и чужим. И самое ужасное, самое горькое осознание, которое начало медленно, как яд, разливаться по его душе, было в том, что он, Джисон, не больше чем очередное мимолетное развлечение. Новая игрушка, которая блеснула новизной, а потом надоела, и ее выбросили без сожаления, даже с насмешкой. И это осознание тлело где-то глубоко внутри, в самом сердце, оставляя после себя кровавый, обжигающий след. Он правда думал… он искренне верил, что Минхо идеален. Что его невероятная, почти скульптурная внешность — это лишь оболочка для чего-то столь же прекрасного внутри. Для чего-то мягкого, ранимого, настоящего. Он лепил в своем воображении идеальный образ, слепленный из обрывков видео, из редких улыбок, из тех самых минут тишины перед гонками. Но видимо, все идеальное в Минхо существовало только в его фантазиях. Его больном, наивном, слишком доверчивом воображении. Он пытался убедить себя, что ему показалось, что он что-то не так понял, что Минхо не мог сказать такого. Но он сказал. Каждое слово было произнесено четко, весомо, совершенно осознанно. С таким видом, будто он повторял это уже тысячу раз и знал наизусть, как больнее всего ударить, как вернее всего разбить в дребезги. И для Джисона, который выстроил вокруг этого человека весь свой хрупкий мир, это стало настоящим адом. Адом осознания, что его вера, его преклонение, его тихая, восторженная любовь были всего лишь фоном для чьей-то жестокой, циничной игры. Джисон не сдался. Как бы сильно того ни желал сам Минхо, как бы яростно ни пытался он сломать его своим холодным пренебрежением, Джисон не бросил гонки. Наоборот, та боль, то унижение, что он испытал в тот день, стали для него тем самым горючим, тем адским пламенем, что выжгло из него всю юношескую наивность и закалило его душу в сталь. Он оттачивал свои навыки с холодной, безжалостной точностью, превращая каждое движение, каждый поворот руля в отточенный до автоматизма жест. Он практиковался в любое свободное время, которое у него оставалось, проводя долгие часы на пустынных трассах под покровом ночи, когда единственным светом были его фары и холодные звезды над головой. Он ходил в спортзал до полного изнеможения, заставляя мышцы гореть и кричать от боли, потому что физическая боль была проще, чем та, что разъедала его изнутри. Он покорял поле в гордом, яростном одиночестве, и асфальт становился его единственным доверенным лицом, молчаливым свидетелем его тихой ярости и непоколебимой решимости. И он начал выигрывать. Сначала редко, потом все чаще. Деньги, которые когда-то казались недостижимой мечтой, потекли к нему. Он купил свою первую собственную машину — не арендованную, а свою, выбранную и выхоленную до блеска. Новую, идеально сидящую экипировку, которая стала его второй кожей, его доспехами. И он начал разносить поле в клочья, одного за другим побеждая соперников, которые когда-то казались ему недосягаемыми гигантами. И перед каждым заездом, перед тем как опустить забрало шлема, он закрывал глаза на секунду и представлял себе его лицо. Лицо Минхо. Его холодную, надменную уверенность в том, что он смог сломать Джисона, разорвать его на части и втоптать в грязь. Но нет. Минхо ошибся. Джисон принял его вызов. Он прошел через боль, через горы пролитых по ночам слез, через бесчисленные трещины в своем сердце, но он поднялся. Он сделал это. Собрал себя по кусочкам в нового, более жесткого, более сильного человека. Пусть он до сих пор не смог одолеть самого Минхо в честной борьбе. Пусть он еще не увидел на его лице то самое разочарование, ту самую злобу от поражения, которую так жаждал увидеть. Но он был рядом. Всегда на трассе, всегда в призовой тройке, всегда как живое, неумолимое напоминание. Напоминание о том, как когда-то, в другом времени, в другой жизни, Минхо обнял его крепко-крепко и прошептал ему на ухо голосом, полным искренней веры: «У тебя все получится, малыш». И Джисон будет продолжать гоняться за ним. По асфальту, по боли, по памяти. Он будет преследовать его тень, пока не настигнет. Пока не сломает его так же методично, холодно и безжалостно, как Минхо когда-то сломал его. Это стало его целью, его навязчивой идеей, его проклятием и его спасением. Он больше не мальчик, мечтающий о одобрении. Он — буря, которую кто-то жестоко выпустил на волю, и теперь эта буря жаждет одного. Уничтожить своего создателя.

***

Минхо проснулся от назойливой, вибрирующей трели телефона, которая раздавалась прямо у него под ухом. Он недовольно заворчал, еще не до конца оторвавшись ото сна, и начал нащупывать аппарат под подушкой. Его движения были осторожными, медленными — он старался не потревожить Джисона, который практически целиком распластался на нем, его голова лежала на его груди, а рука бессознательно обвивала его талию. Найдя, наконец, телефон, он, не глядя на экран, смахнул вызов сонным движением пальца и сунул аппарат обратно в темноту, надеясь на еще несколько минут тишины и тепла. Но не прошло и одной минуты, как спокойствие снова разорвал настойчивый звонок. Минхо шумно, с раздражением выдохнул и приподнялся на локте, делая это максимально аккуратно, чтобы не сбросить с себя спящего Джисона. Он кинул быстрый взгляд на его лицо — расслабленное, безмятежное, с припухшими от сна губами — и невольная, мягкая улыбка тронула его губы. Но это умиротворение мгновенно испарилось, когда он наконец глянул на экран и увидел подсвеченное имя «Мия». Он глубоко, с театральным отчаянием закатил глаза и с силой нажал на кнопку принятия вызова, поднося телефон к уху. С той стороны провода тут же раздался облегченный выдох, и женский голос, сладкий и заискивающий, пролепетал: — Привет, Минхо! Как твои дела? У меня тут такая ситуация… — У меня нет денег, — он грубо перебил ее, его голос прозвучал хрипло и резко, еще не проснувшийся до конца, но уже полный знакомого раздражения. На той стороне на секунду воцарилась тишина, а затем последовало притворно-оскорбленное: — С чего ты взял, что мне нужны деньги? Минхо горько усмехнулся, переворачиваясь на спину и глядя в потолок, по которому прыгали отсветы солнца. — Ты звонишь только за этим, — отрезал он, и его тон не оставлял места для возражений. — Так что, спешу огорчить — я тебе ничего не дам. Он услышал тяжелый, драматический вздох, а затем голос снова затараторил, на этот раз с дрожью притворных слез: — Но, Минхо, это очень важно! Моя мама… она… Но Минхо уже чувствовал, как знакомая, едкая злость поднимается у него в горле. Он не дал ей договорить. — Мне плевать! — его голос сорвался на низкий, опасный рык. — Я тебе ни копейки не дам. Иди поплачься в плечо кому-то другому. Кончились мои бесплатные сеансы психотерапии и спонсорства. Он тут же сбросил вызов с таким чувством, будто отшвырнул что-то ядовитое, и откинул телефон куда-то в ноги кровати. Это была его двоюродная сестра, которая несколько лет назад укатила в Америку «за мечтой» и теперь звонила раз в полгода только с одной целью — выпросить денег, прекрасно зная, чем он зарабатывает. И это настолько ему надоело, эта вечная попрошайка, эти вечные драмы и манипуляции, что он поклялся себе больше ничем не помогать. Тем более сейчас, когда он и так потратил кучу денег на лечение Джисона, на лекарства, на новую экипировку… На то, что было по-настоящему важно. Он снова посмотрел на Джисона, чтобы успокоить свое взбудораженное дыхание, и увидел, что тот уже не спит. Джисон потер руками свое сонное лицо, смахивая остатки сна, и его глаза, еще мутные, были пристально устремлены на него. — Кто это был? — спросил он тихо, его голос был хриплым от сна, но в нем читалось неподдельное любопытство и легкая тревога. В голову Минхо пришла безумная идея. Возможно, самая безумная, нелепая и абсолютно идиотская из всех, что когда-либо посещали его воспаленный мозг. Он почувствовал, как по его губам расползается ухмылка, и прежде, чем разум успел остановить его, слова уже сорвались с языка, произнесенные максимально буднично и спокойно, как будто он комментировал погоду: — Это моя девушка. Он сразу же заметил, как брови Джисона резко сдвинулись, образуя между ними глубокую, недовольную складку. Как все его тело напряглось, и он отодвинулся на кровати, приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть его лицо. В его глазах читалось непонимание, смешанное с нарастающим подозрением. — Твоя… девушка? — тихо переспросил Джисон, и его голос прозвучал приглушенно, будто он не мог выдохнуть достаточно воздуха. — Ты сейчас серьезно? Минхо, глядя на его полностью вытянувшееся и потерянное лицо, уже успел пожалеть о сказанном. Глупая, детская ревность, желание проверить его реакцию, посмотреть, будет ли тому вообще не все равно — все это показалось ему сейчас до смешного жалким и ненужным. Он уже открыл рот, чтобы сказать, что это шутка, что он пошутил, что это просто его надоедливая сестра… Но Джисон уже вскочил с кровати. Резко, как пружина. Он схватил свою подушку — большую, мягкую, — и без всякого предупреждения начал бить ею Минхо. Не играючи, не смеясь, а со всей силы, что было в его мышцах, с такой яростью, что пух летел во все стороны. — А твоя девушка знает, что мы трахаемся, или ты еще не говорил ей? — выкрикивал он, нанося удар за ударом, его голос звенел той самой, знакомой, раскаленной добела злостью, а глаза блестели чистейшей, неподдельной ненавистью, которую Минхо не видел в них уже несколько недель. Ли, сначала оглушенный такой реакцией, через несколько секунд поймал его мягкое, но яростное орудие и рывком притянул Джисона за запястье. Тот потерял равновесие и с глухим стоном упал прямо на него. Теперь, Джисон, сидя верхом на Минхо, начал бить его уже кулаками — не сильно, не чтобы причинить настоящую боль, но достаточно ощутимо, чтобы тот понял всю глубину его ярости и обиды. Каждый удар был акцентом, каждое движение — воплощением предательства. И тогда Минхо увидел это. В его взгляде, помимо гнева, плескалось что-то другое — что-то ранимое, уязвимое, глубоко спрятанное, но такое знакомое. Обида. Та самая, детская, горькая обида, когда тебе кажется, что самое дорогое, что у тебя было, оказалось фальшивкой. И его собственное сердце сжалось от такой острой, такой пронзительной боли, что он буквально физически почувствовал ее в груди. Он уже прямо сейчас, сию секунду, готов был забрать свои слова обратно, проглотить их, уничтожить. Готов был на все, лишь бы это выражение — это жуткое сочетание ненависти и боли — исчезло с его лица. Минхо поймал его запястья, все еще сжатые в кулаки, и мягко, но твердо отвел их от своей уже покрасневшей и горячей от ударов груди. Джисон тяжело дышал, его грудная клетка вздымалась быстро и прерывисто, но он не уходил, не пытался вырваться. Он замер, словно ожидая чего-то — оправданий, слов о том, что эта «девушка» уже бывшая, что она ничего не значит, что только он, Джисон, имеет теперь значение в его жизни. А Минхо смотрел на него — на его разгоряченное, искаженное обидой и гневом лицо, на его блестящие глаза. — Чего ты так завелся? — после недолгой паузы тихо, почти нейтрально, спросил он. Джисон судорожно сглотнул, и его лицо исказилось, будто от физической боли. Он резко выдохнул, и в этом выдохе слышалось разочарование, ярость и что-то еще, горькое и неуловимое. Это был не тот ответ, который он хотел услышать. Он дернул руки из хватки Минхо, но не чтобы отступить, а чтобы прижать их ладонями к его груди, наклоняясь ниже, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание было горячим и неровным. — Ты хочешь знать, почему я завелся? — его голос прозвучал низко и сдавленно, будто его горло сжало тисками. Минхо коротко кивнул, но в его глазах, обычно таких уверенных, мелькнули отблески неподдельного страха — страха потерять то, что только что обрел. Джисон усмехнулся — улыбка получилась кривой, безрадостной, больше похожей на гримасу боли. — Потому что ты мне нравишься, придурок, — выдохнул он, и эти слова прозвучали не как признание, а как обвинение, как проклятие, вырвавшееся из самой глубины души. Минхо задержал дыхание, пытаясь впитать эти слова, впустить их в себя, сделать частью своей крови, своих костей. Он пытался что-то сказать, найти ответ, который не звучал бы глупо и жалко, но Джисон уже грубо впился в его губы. Этот поцелуй не был нежным или страстным — он был наказанием. Он был полон всей ярости, что вспыхнула в Джисоне. Он кусал его губы, его язык, прижимался так близко, что их зубы сталкивались с неприятным скрежетом. Но Минхо было все равно на боль. Сквозь это яростное столкновение он чувствовал, как кровь закипает в жилах Джисона, как в нем горит та самая, дикая и неконтролируемая потребность, которую он сам же и разжег. Но не успел Минхо почувствовать вкус этой странной, горькой победы, как Джисон резко отстранился. Он слез с него, его движения были резкими и отрывистыми. Он подошел к сумке Минхо и начал сметать его вещи — одежду, телефон, ключи — и швырять их в коридор. Его лицо было каменным. Минхо приподнялся на локте, пытаясь понять, что происходит. — Проваливай, — грубо бросил Джисон, не глядя на него, и его голос звучал плоско и окончательно, как приговор. И что-то тяжелое, холодное и безнадежное опустилось на грудь Минхо, сдавив ее так, что стало трудно дышать. Он видел, как Джисон выходит из спальни, как дверь захлопывается за ним с оглушительным, финальным хлопком, который отозвался эхом в полной тишине внезапно опустевшей комнаты. Он остался один среди беспорядка, со словами «ты мне нравишься», жгущими его изнутри, и с ледяным пониманием, что он все испортил. Снова. В который раз уже? Минхо вылетел из спальни как ураган, его сердце колотилось где-то в висках, а в ушах стоял оглушительный звон от собственной глупости. Он нагнал Джисона уже на пороге ванной, резко схватил его за плечи и развернул к себе, прижимая к своей груди в тесном, почти отчаянном объятии. Его слова полились потоком — быстрые, сбивчивые, перекрывающие друг друга, словно он боялся, что его снова не дослушают, не дадут договорить. — Она не моя девушка, это моя сестра… двоюродная, — начал он, почти задыхаясь. — Она хотела деньги, я бы никогда… — он запнулся, чувствуя, как тело Джисона под его ладонями остается напряженным, неподатливым, и это заставило его говорить еще быстрее, еще искреннее. — Никогда бы не стал так поступать с тобой, ты мне нравишься, о боже, безумно нравишься, так, что я, кажется, схожу с ума! Он судорожно вдохнул, стараясь не смотреть ему в глаза, боясь увидеть в них насмешку или, что хуже, равнодушие, и поток слов прорвался с новой силой: — Вообще, ты очень давно мне… нравишься. Годы. Я просто хотел узнать, взаимно ли это, поэтому я сказал про девушку, это была идиотская, детская выходка, прости меня, я полный кретин… Он прижал Джисона крепче к себе, утыкаясь лицом в его плечо, вдыхая его запах — запах своего дома, своего спокойствия, своего наваждения — и добавил уже почти шепотом, голос дрожал от уязвимости и надежды: — Только ты… я только тебя… В общем, будешь моим? Парнем? И он замер. Весь его мир сузился до этого объятия, до этого момента, до дыхания Джисона у своей груди. Он ждал толчка, грубого слова, хлопка двери — чего угодно, что вернет его в ледяную реальность отвержения. Но вместо этого, он почувствовал, как ладони — теплые, знакомые — мягко ложатся на его щеки. Джисон приподнял его лицо, заставляя посмотреть на себя. И их взгляды встретились — один полный страха и надежды, другой — спокойный, глубокий, бездонный. И Джисон просто ответил, его голос звучал ровно и тихо, но с абсолютной, неопровержимой уверенностью: — Я и так твой. Он наклонился чуть ниже, так что его нос коснулся щеки Минхо в нежном, почти невесомом жесте. — И всегда был, — добавил он, и эти слова прозвучали как самая великая истина во вселенной. И Минхо кажется, распался. Распался на миллион частиц от того, как сильно он хотел услышать именно эти слова. Именно от него. Именно здесь, в его объятиях, где пахло ими обоими, где боль и глупость остались где-то позади, а впереди была только эта тихая, оглушительная правда. Он не стал ничего говорить. Он просто обнял его еще крепче, еще надежнее, чувствуя, как что-то тяжелое и ледяное наконец-то отпускает его грудь, уступая место теплу, которое разливалось по всему телу, смывая все страхи, все сомнения. Он был его. И это было все, что имело значение. Джисон вырвался из его объятий, но не для того, чтобы отдалиться, а чтобы лучше видеть его лицо. Его голос стал тише, почти заговорщицким, когда он задал вопрос, висевший в воздухе между ними все эти годы: — Ты помнишь, что сказал, когда первый раз выиграл меня? Минхо вскинул брови, его ум лихорадочно перебирал обрывки воспоминаний — туманных, залитых адреналином и юношеской жестокостью. Он правда не очень хорошо помнил те дни, тот конкретный момент. Поэтому он честно ответил, с легкой, самоироничной усмешкой, трогающей уголки его губ: — Не очень… но я полагаю, что-то неприятное? — он фыркнул, мысленно возвращаясь к тому времени, когда вкус власти и превосходства был для него новым и опьяняющим. — Я тогда… не всегда контролировал, что несу. Джисон толкнул его в плечо — не сильно, скорее символически, — и сложил руки на груди, его взгляд стал серьезным, почти суровым. — Ты был ужасно грубым. Просто кошмарным. Минхо попытался притянуть его обратно, его руки потянулись к нему, а голос стал низким и молящим, полным искреннего раскаяния: — Прости, детка. Искренне прости. Это было не лучшее мое время… я был… Но Джисон не поддался. Он остался на месте, его глаза не отпускали Минхо. — Ты сказал, что это твоя традиция… давать надежду, а потом ломать ее. Припоминаешь? — его шепот стал тише, но в нем зазвучала опасная, холодная нота. Минхо невольно вздрогнул, словно от физического удара. Он приложил ладонь к своему лицу, пытаясь скрыть внезапно нахлынувший жгучий стыд, который заставил его кожу гореть. Он шумно, с надрывом выдохнул, опуская руку, и его голос прозвучал приглушенно и устало: — Да. Я был ублюдком. Полноценным. Но… — Ты мне нравился, — Джисон перебил его. Не грубо, а мягко, но с такой неотвратимой прямотой, что слова повисли в воздухе, меняя все. Минхо резко застыл. Его тело напряглось, а разум отказался сразу осознать услышанное. Потом его лицо озарила горькая, почти болезненная усмешка — смесь неверия, стыда и какой-то дикой, искаженной нежности. Он подошел к Джисону вплотную и приподнял его лицо за подбородок, заставляя того смотреть прямо в глаза. — Ого, детка, — прошептал он, и его голос дрогнул от нахлынувших эмоций. — Я бы даже не подумал… Это делает меня еще большим монстром. Но Джисон уже смягчился. Тот лед, что был в его голосе секунду назад, растаял, сменившись чем-то теплым и усталым. Он чмокнул Минхо в губы — быстро, легко — и обнял его за талию, притягивая к себе. — Да, я понял, что ты тупица, — ответил он, но в его тоне не было ни капли злости или упрека — лишь смиренное, давнее принятие. И он притянул его в поцелуй. Не яростный, не властный, а глубокий и медленный, в котором смешались все их вкусы — вкус прошлых обид и настоящего прощения, вкус общей одержимости друг другом и общего, давнего страха потерять то, что едва успели обрести. Это был поцелуй, который ставил точку на старом и открывал что-то новое, хрупкое и бесконечно ценное.

***

Тот месяц ареста их трека пролетел почти незаметно, растворившись в странной, домашней идиллии, которая установилась в квартире Джисона. Минхо уже почти забыл, как выглядит его собственная, пустая и холодная квартира, и, если честно, его это совершенно не интересовало. Его мир теперь сузился до этих четырех стен, до этого дивана, до этого человека. Он просыпался от того, что ему было трудно дышать — потому что на его груди, как живое, теплое одеяло, раскинулся Джисон, полностью доверивший ему свой сон и свое дыхание. Он засыпал, прижимаясь к его спине, чувствуя под ладонью ритм его сердца, который стал для него самым умиротворяющим звуком на свете. Они ели за одним столом, их тарелки стояли рядом, их ноги касались под столом. Каждый вечер они смотрели вместе фильм, и Минхо чувствовал, как Джисон постепенно, все больше и больше, отдается ему, растворяется в нем, принадлежит ему без остатка. И он отвечал ему тем же — всей своей душой, всем своим израненным, но таким благодарным сердцем. Теперь, он мог целовать его когда угодно — утром, сонного и ворчливого. Днем, когда тот был занят своими делами. Вечером, во время фильма, отвлекая от сюжета. Он мог целовать его где угодно — на кухне, у плиты. В ванной, пока тот чистил зубы. В прихожей, просто потому что проходил мимо. Он мог целовать его сколько угодно — до тех пор, пока их губы не начинали болеть, а языки не немели от непривычной нагрузки. Он мог касаться его свободно — проводить ладонью по спине, обнимать за талию, целовать плечо, шею, все те места, которые теперь казались ему его законной территорией, его неотъемлемым правом. И Джисон мог делать то же самое в ответ — его прикосновения были такими же уверенными, такими же властными, такими же полноправными. И это казалось Минхо самой настоящей сказкой, слишком прекрасной, чтобы быть правдой. Но единственное, что не давало ему покоя, терзало изнутри, как незаживающая рана, — это осознание того, что он нравился Джисону, кажется, с самого начала. С самой первой их встречи, с той самой гонки пять лет назад. Боль от этого знания прожигала его изнутри, заставляя сжиматься от стыда и раскаяния. Он причинил ему столько боли. Столько унижений. Он ломал его, издевался, отталкивал, даже не подозревая, что разбивает самое дорогое, что могло бы у него быть. И от этого становилось не по себе, мутило от осознания собственной слепоты и жестокости. И он продолжал извиняться. Каждый день. Он ловил его взгляд за завтраком и говорил «прости». Он обнимал его сзади, пока тот мыл посуду, и шептал «я был идиотом». Он даже вставал перед ним на колени, обхватывая его руками, и умолял о прощении, пока Джисон не накричал на него, его голос дрожал от злости: — Прекрати! Хватит! Перестань уже! Но Минхо не мог перестать. Потому что в его голове засела одна, невыносимая мысль: Джисон должен быть самым счастливым человеком на свете. И если он, Минхо, не сможет сделать его таким — если его прошлое, его ошибки навсегда останутся между ними черной тенью, — тогда Джисон должен быть счастлив с кем-то другим. С тем, кто не будет каждое утро просыпаться с чувством вины. Но Джисон, кажется, не думал ни о ком другом. Каждый раз, когда Минхо, сжавшись внутри от страха, спрашивал его, обижается ли он еще, злится ли он за то, как Минхо вел себя раньше, Джисон просто смотрел на него — долго, серьезно, — а затем говорил, его голос звучал устало, но твердо: — Заткнись. Просто заткнись. И он целовал его. Грубо, властно, заставляя замолчать. И в этом поцелуе было столько прощения, столько принятия, что Минхо на мгновение забывал дышать. Но тень вины никуда не уходила. Она просто ждала своего часа, чтобы снова напомнить о себе.

***

Вечер уже опустился на город, окрашивая небо в глубокие синие тона, когда они начали собираться на трек. Джисон, уже полностью одетый, сидел на краю кровати и с нетерпеливым цоканьем языка наблюдал за Минхо. Тот стоял у тумбочки, заставленной флаконами духов Джисона, и с сосредоточенным видом дегустатора выбирал аромат. Он брал один флакон, снимал крышечку, подносил к носу, вдыхал, задумчиво хмурился, ставил на место и брал следующий. Этот ритуал повторялся по кругу, и каждое его движение было исполнено такой обстоятельной медлительностью, что Джисон уже начал постукивать пальцами по колену. Наконец, он не выдержал. Соскочив с кровати, он стремительно подошел к тумбочке, схватил первый попавшийся под руку флакон и, не глядя, несколько раз нажал на распылитель, окутав Минхо облаком пряного, сладковатого аромата. Тот недовольно зашипел, морща нос и отшатываясь, будто от внезапного нападения. — Мне не нравятся эти, — проворчал он, отряхиваясь, хотя запах был на самом деле вполне приятным. — Слишком… цветочно. Джисон закатил глаза с таким видом, будто выслушал самое нелепое заявление в своей жизни, и с силой поставил флакон обратно на тумбочку. — Все лучше, чем твои вонючие дешевые духи, от которых глаза слезятся, — парировал он, его голос звучал насмешливо, но в уголках губ играла улыбка. Минхо усмехнулся — низко, с бархатистой ноткой, — и в одно движение притянул Джисона к себе за талию, так что их тела соприкоснулись. Он наклонился к его лицу, его губы оказались в сантиметре от его губ, и прошептал, его дыхание смешалось со сладким ароматом духов: — Я знаю, что они тебе нравились. Джисон скривился, делая вид, что это абсолютно не так, но его руки сами собой обвили шею Минхо. — Нет, — солгал он, глядя ему прямо в глаза. — Никогда. Ты выдумываешь. Минхо не стал спорить. Он просто с тихим, сдавленным выдохом впился в его губы. Этот поцелуй не был стремительным или грубым — он был медленным, сладким, исследующим, будто он впервые пробовал его на вкус и хотел запомнить каждую ноту. Он провел кончиком языка по линии его зубов, ощущая их гладкую поверхность, и Джисон ответил ему легким, игривым укусом за его нижнюю губу, заставляя того тихо простонать от неожиданного удовольствия. Минхо прижал его к себе еще крепче, чувствуя, как знакомое, всепоглощающее желание нарастает внутри него, горячей волной растекаясь по жилам. Он хотел чувствовать его под собой, слышать его стоны, видеть, как его глаза темнеют от страсти. И когда Джисон, углубив поцелуй, передал ему всю скопившуюся во рту сладкую слюну, это стало последней каплей. Минхо не сдержался. Он подхватил Джисона на руки — легко, словно тот не весил ничего, — и поднял в воздух. Сделав несколько быстрых шагов, он бросил его на широкую кровать, и пружины жалобно заскрипели под внезапной тяжестью. В следующее мгновение Минхо уже навис над ним, его тело закрыло свет лампы, а глаза горели темным, хищным огнем. Джисон, приглушенно простонав от неожиданности и возбуждения, посмотрел на него снизу вверх, его губы были влажными и припухшими от поцелуя. Джисон, еще пытаясь отдышаться после жаркого поцелуя, слабо уперся ладонями в грудь Минхо, пытаясь создать между ними хоть каплю расстояния. — Нас ждут, — выдохнул он, его голос звучал хрипло и сбито. Но Минхо, не обращая внимания на его слабые попытки сопротивления, спустился губами по его шее, оставляя на коже влажные, горячие следы. Его голос прозвучал приглушенно, губы касались его кожи: — Мы быстро… Очень быстро. Джисон хмыкнул, и в его смешке прозвучала скептическая, но полная нежности нота. — Я знаю, как это «быстро» у тебя получается, — парировал он и на этот раз оттолкнул его уже серьезнее, с настоящим усилием. — Серьезно, Минхо, нам пора. Потом. Тот недовольно заныл, как ребенок, которого лишили любимой игрушки, и прижался всем телом к Джисону, демонстрируя свое возбуждение и свое нежелание двигаться с места. — Но, детка, я хочу тебя… прямо сейчас, — его голос был плаксивым и в то же время низким, соблазняющим. Джисон лишь покачал головой, и на его губах играла насмешливая, но беззлобная улыбка. — Да ты всегда хочешь. Это твое постоянное состояние. Он скинул с себя Минхо с ловкостью, отточенной за годы их борьбы, и поднялся с кровати. Его движения были быстрыми и точными — он поправил сбившуюся одежду, провел рукой по волосам, возвращая им хоть какое-то подобие порядка, и с высоко поднятым, победным подбородком двинулся в коридор. Минхо, оставшись на кровати, еще раз вымученно простонал, заглушая разочарование, и заставил себя подняться. Он попытался унять свое возбуждение, сделав несколько глубоких вдохов, и поплелся следом, его взгляд был томным и полным немого укора. В прихожей он молча взял куртку и сначала помог надеть ее Джисону, заботливо поправляя воротник, а затем натянул свою. И когда Джисон наклонился, чтобы завязать шнурки на своих кроссовках, Минхо не удержался — его ладонь звонко шлепнула его по упругой заднице, обтянутой плотной тканью джинс. — Тебе нужно всегда носить эти джинсы, — заявил он, его голос прозвучал полным одобрения. Джисон лишь цокнул языком, не поднимая головы. — Я их и так всегда ношу, — пробурчал он в ответ, продолжая возиться со шнурками. — Отлично, — тут же ответил Минхо, не отрывая восхищенного взгляда от его силуэта. Они вышли на улицу, и прохладный вечерний воздух обжег их разгоряченные лица. И тогда Минхо, почти не думая, схватил руку Джисона. Он не просто взял ее — он переплел их пальцы, так что их ладони плотно прижались друг к другу. Этот простой, нежный жест был все еще новым, непривычным для них обоих, от него по-прежнему перехватывало дыхание и замирало сердце. Но сейчас, они чувствовали только одно — безграничное, тихое, всепоглощающее счастье. Не от побед, не от адреналина, а от самого простого действа — они просто шли. Вместе. Рука об руку. И этого было более чем достаточно, чтобы заполнить вселенную смыслом. Они доехали до трека на машине Джисона, и тот самый воздух, пропитанный запахом жженой резины, горячего металла и свободы, ударил им в нос, как только они вышли из салона. Это была не гонка для них — просто встреча с Чаном и Сынмином и возможность посмотреть на первые заезды после вынужденного перерыва. Но сам факт возвращения сюда, на это священное для них место, заставлял кровь бежать быстрее. Как только они ввалились в знакомый, заставленный инструментами и запчастями гараж, их взорам предстала картина: Чан и Сынмин сидели на старом, потертом диване, тесно прижавшись друг к другу, их поза говорила о недавней, комфортной близости. Увидев входящих, они резко, почти виновато, оторвались друг от друга, пытаясь принять более «деловые» выражения лиц. Минхо усмехнулся уголком губ, наслаждаясь их смущением, а Джисон, не моргнув глазом, бросил с порога: — Мы все видели. Не старайтесь. Чан поднялся с дивана, сглаживая ситуацию, и решил проигнорировать колкость Джисона, обратившись прямо к Минхо: — Рад наконец-то видеть тебя здесь. Соскучился по этому месту. Джисон фыркнул, плюхнулся на диван рядом с Сынмином, заняв освободившееся место, и принялся с интересом разглядывать потолок. Минхо кивнул, его взгляд скользнул по знакомым стенам, по машинам, и в груди что-то теплое шевельнулось. — Я тоже рад, — ответил он, и в его голосе звучала искренность. — Уже хочу вернуться к гонкам и показать, кто здесь лучший. Чан понимающе похлопал его по плечу, его лицо озарилось улыбкой. — Скоро, друг. Очень скоро. — Я тоже хочу! — выкрикнул Джисон с дивана, подбрасывая ногу на ногу и глядя на них с вызовом. Минхо тут же повернулся к нему, и его взгляд стал строгим, почти отцовским. — Мы уже обсуждали это. Джисон закатил глаза с таким драматизмом, будто ему предложили отказаться от всех радостей жизни. — В чем дело? — спросил Сынмин, его взгляд скользнул между ними, полный любопытства. Джисон вздохнул с преувеличенной обреченностью и максимально недовольным тоном, растягивая слова, проговорил: — Он… — он ткнул пальцем в сторону Минхо, — запретил мне участвовать в гонках. Со всеми. Кроме него. Сынмин усмехнулся, подняв бровь. — И с чего бы это ты должен его слушаться? Джисон открыл рот, чтобы ответить. Но слова застряли у него в горле. В его памяти всплыл образ — Минхо, сидящий на краю его больничной койки, с таким разбитым, испуганным выражением лица, которого Джисон никогда раньше не видел. Он вспомнил, как тот, почти не сдерживаясь, рассказывал, что чувствовал в тот момент, когда его машина перевернулась, как его собственный мир рухнул вместе с ней. И как он, его голос дрожа от неподдельной, животной паники, умолял его не гоняться ни с кем, кроме него. Хотя бы пока. Только с ним, потому что только он сможет его защитить, только он будет достаточно осторожен. Но вся эта информация, вся эта уязвимость была слишком личной, слишком интимной, чтобы делиться ею с Сынмином. Это было что-то только между ними двумя. — Потому что… — начал он и замолчал, сжав губы и пожав плечами, делая вид, что это просто каприз Минхо, с которым он мирится. Сынмин хмыкнул, поняв, что тема закрыта, и не стал допытываться дальше. Он просто откинулся на спинку дивана, приняв этот странный, но, видимо, очень серьезный для них факт как данность. А Минхо поймал взгляд Джисона и кивнул ему — коротко, почти невидимо для других, — и в этом кивке была и благодарность, и обещание, и та самая, непоколебимая забота, что заставляла Джисона слушаться даже против его собственной воли. Они вышли на поле все вместе, и шум толпы, гул моторов и запах жженого асфальта встретили их как старых друзей. Они заняли места на трибунах, и все встало на свои места с такой естественностью, будто так и должно было быть. Для Минхо смысл всего этого заключался не в гонке, а в тепле ладони Джисона, лежащей в его руке. Он чувствовал каждый его палец, каждое легкое движение, и знал — знал с абсолютной, непоколебимой уверенностью, — что Джисон не отпустит. А для Джисона этот вечер стал окончательным подтверждением той самой, давней веры. Ли Минхо был идеальным. Не тем показным, жестоким идеалом с трека, а тем, кем он был сейчас — сильным, надежным, смотрящим на него таким взглядом, от которого по всему телу разливалось тепло. Таким, каким он предполагал его с самого начала, сквозь призму юношеского обожания. Им пришлось пройти через боль, через недопонимание, через горы глупости и обиды, но главное было в том, что в итоге они пришли друг к другу. И теперь уже ничто — ни прошлые раны, ни будущие трудности — не могло помешать им быть вместе. Минхо никогда не позволит никому обидеть Джисона снова, а Джисон полностью доверится ему и отдаст все, что у него есть — всю свою ярость, всю свою нежность, всю свою жизнь. В этом и был их общий, найденный смысл — друг в друге. Когда гонка закончилась, и толпа начала расходиться, оглашая воздух восторженными криками и смехом, Минхо наклонился к самому уху Джисона. Его губы почти касались его кожи, а шепот был таким тихим, что его услышал только он один, но он прозвучал громче любого рева мотора: — Давай закончим то, что начали, детка. Джисон резко повернулся к нему, его глаза вспыхнули знакомым, диким, жаждущим пламенем, в котором смешались вызов и немедленное согласие. — В раздевалке, — отрезал он так же тихо, но с такой интенсивностью, что слова прозвучали как приказ, как клятва. Он поднялся, не отпуская его руки, и потащил его за собой, сходя с трибун и прокладывая путь через расходящуюся толпу. Минхо коротко, счастливо рассмеялся, но послушно последовал за ним, его сердце колотилось уже не от гонки, а от предвкушения. Сынмин, наблюдавший за ними, приподнял бровь в немом вопросе, но Чан лишь обнял его за плечи, притягивая к себе, и его голос прозвучал спокойно и с легкой усталой улыбкой: — Наконец-то идиоты разобрались. И этого простого объяснения было достаточно. Сынмин улыбнулся — по-настоящему, без сарказма — и прижался ближе к Чану, чувствуя, как наконец-то все встает на свои места. Не только для них, но и для тех двоих, что уже скрылись в темном проходе, ведущем к раздевалкам, унося с собой свое буйное, неистовое, но такое правильное счастье.