История без запретов

Вечернее солнце уже давно скрылось за горизонтом, оставляя комнату в глубоких синеватых сумерках. Тени удлинились, превращая знакомые очертания мебели в причудливые изломанные фигуры, когда Изуку, наконец, начал приходить в себя. Его сознание возвращалось медленно, словно продираясь сквозь густой кисель изнеможения и неги. Каждый вдох казался тяжелым, пропитанным ароматами секса, пота и чего-то уютно-домашнего. Первое, что он почувствовал — это невероятная тяжесть в мышцах, сладкая ломота, напоминающая о том, как нещадно и жадно его тело использовали всего несколько часов назад. Память возвращалась вспышками: хриплый рык Кацуки, ледяное спокойствие Шото, сменяющееся жарким шепотом, и бесконечное, разрывающее чувство наполненности. «Боже, сколько же времени прошло?» — пронеслось в затуманенной голове. Он попытался пошевелиться, и каждый сустав отозвался тихим протестом. Однако, к его удивлению, он не чувствовал липкости или дискомфорта. Напротив, кожа была чистой, прохладной и пахла их общим гелем для душа с нотками мяты и сандала. Изуку слабо улыбнулся, представив, как эти двое — обычно такие гордые и неприступные герои — бережно, почти благоговейно омывали его обмякшее тело, пока он находился в беспамятстве. На пояснице ощущалось приятное, глубокое тепло — там красовался согревающий пластырь, снимающий мышечный спазм после того, как он несколько часов выгибался дугой под неумолимым натиском своих альф. Изуку осторожно оперся на затекшие локти, намереваясь сесть. Он хотел позвать их, но в этот момент мир вокруг него словно взорвался новыми, пугающе четкими ощущениями. Глубоко внутри, в самой интимной и уязвимой его части, шевельнулось что-то инородное. Оно было холодным, твердым и властным. Стоило ему напрячь бедра, пытаясь принять вертикальное положение, как посторонний предмет под давлением мышц надавил на стенки, попадая точно в ту точку, которая еще несколько часов назад горела от их толчков. Резкий, невольный вскрик эхом разнесся по тихой квартире. — А-ах! — Изуку рухнул обратно на подушки, тяжело и часто дыша. Сердце забилось о ребра, как пойманная птица. Разговоры, доносившиеся с кухни — негромкий бас Кацуки и спокойный ровный тон Шото — мгновенно стихли. Наступила секундная, звенящая тишина, которую прервали тяжелые, поспешные шаги. Дверь в спальню распахнулась с таким грохотом, будто ее собирались снести с петель. На пороге стояли они. Кацуки — с кухонным полотенцем через плечо, взъерошенный и чертовски злой на весь мир за то, что что-то посмело потревожить его омегу. И Шото — всё ещё полуобнаженный, в одних домашних штанах, чья кожа в сумерках казалась мраморной. — Деку! Какого черта ты орешь? Где болит?! — Бакуго в два прыжка оказался у кровати. Его глаза горели тревогой, которая всегда у него маскировалась под агрессивную заботу. Он навис над Изуку, обдавая его запахом жженого сахара и кухонных специй. — Изуку, ты в порядке? Мы напугали тебя своим уходом? — Шото присел с другой стороны, действуя более мягко. Его прохладная ладонь легла на лоб омеги, проверяя температуру, а большой палец нежно погладил висок. Изуку, всё еще красный от смущения, часто задышал, переводя взгляд с одного на другого. В горле пересохло. — Я... я в порядке. Просто... — он запнулся, чувствуя, как при малейшем движении диафрагмы предмет внутри него перекатывается, напоминая о том, что он больше не принадлежит себе. — Каччан, Шо-чан... Что это во мне? Там... что-то есть. Оно мешает... и оно холодное. Кацуки нахмурился, его ноздри хищно раздулись, а затем взгляд внезапно смягчился. На губах заиграла та самая понимающая, собственническая ухмылка, от которой у Изуку всегда подгибались колени. — Мешает, значит? — прохрипел Кацуки. Не говоря больше ни слова, он перехватил Изуку за лодыжки. Движение было резким, но удивительно аккуратным. Он развел его ноги в стороны, задирая край тонкой футболки до самой груди. Изуку пискнул, инстинктивно пытаясь сомкнуть бедра и прикрыться руками, но Кацуки лишь властно шикнул на него, фиксируя его ноги своими локтями. — Лежи смирно, Деку. Мы еще не закончили с тобой. Между расслабленных, всё еще слегка подрагивающих и покрытых мелкими отметинами бедер омеги, в самом центре его растянутого и ярко-розового входа, красовалось нечто инородное. В глубоких сумерках комнаты ярко сверкал крупный розовый кристалл граненой формы. Широкое основание пробки плотно прилегало к нежной коже, удерживая внутри гладкий, постепенно расширяющийся конус. Это заставляло мышцы Изуку оставаться в постоянном, мягком и изматывающем напряжении. Бакуго перевел взгляд на Тодороки. В его алых глазах читался немой вопрос, смешанный с ехидством, которое он всегда проявлял, когда Шото предлагал «рациональные» методы воспитания их омеги. — Слышь, Двумордый, это твоя инициатива была, пока я ужин кромсал? Я думал, мы просто его помоем и дадим выспаться до завтрашнего ада. Шото слегка отвел взгляд, и на его обычно непроницаемом лице проступил едва заметный румянец. Он кашлянул в кулак, но голос его оставался ровным и рассудительным, как на лекции в академии. — Это было необходимо, — тихо, но твердо произнес Шото. — Изуку, вспомни то, о чем ты сам просил нас неделю назад. Двойное проникновение... одним членом от каждого из нас... — при этих словах Изуку судорожно сглотнул, а его пальцы впились в простыню. — Это физически за гранью того, что мы делали сегодня. Сегодняшний день был лишь подготовкой почвы. Легкой разминкой. Он подошел ближе и, опустившись на колени у края кровати, осторожно коснулся кончиками пальцев холодного кристалла. От этого прикосновения Изуку выгнулся, издав хриплый выдох. — Если мы вытащим всё и дадим твоим мышцам полностью стянуться и восстановиться до утра, завтра нам придется начинать весь мучительный процесс растяжки заново. Это займет часы, Изуку. И тебе снова будет больно, как в первый раз. Эта пробка будет поддерживать эластичность. Твое тело должно не просто привыкнуть — оно должно осознать, что это состояние «раскрытости» теперь станет для тебя нормой на ближайшие несколько суток. Кацуки хмыкнул, проводя горячей ладонью по внутренней стороне бедра Изуку, поднимаясь всё выше к самому паху. Его пальцы намеренно задевали чувствительную кожу, заставляя омегу мелко дрожать. — Слышал, что говорит этот умник? Постельный режим отменяется, задрот. Ты теперь будешь носить это украшение постоянно. Будешь ходить с ним на кухню, будешь сидеть с ним, пока мы едим, будешь спать с ним. Твоя дырочка должна стать настолько податливой и послушной, чтобы завтра мы могли войти в тебя вдвоем без всех этих нежных прелюдий и лишних церемоний. Ты понял меня? Изуку слушал их, и в его голове все мысли путались, превращаясь в густой туман. Внутри него разливалась странная, пугающая смесь из жгучего стыда и глубокого, пульсирующего возбуждения. Его альфы не просто занимались с ним сексом — они методично, профессионально и, что самое важное, с какой-то извращенной любовью перекраивали его тело под свои нужды. Они готовили из него идеальный сосуд для своей двойной узловатой страсти. — Значит... я действительно не должен ее вынимать? Совсем? — прошептал Изуку, завороженно глядя на розовый блеск между своих ног. — Даже если будет... неловко? — Особенно, если будет неловко, — Шото наклонился и запечатлел долгий, почти благословляющий поцелуй на его колене. — Это твой новый этап. Твоя тренировка. Потерпишь ради нашего общего удовольствия? Изуку медленно кивнул, чувствуя, как пробка внутри него становится словно тяжелее и желаннее с каждой секундой. Весь оставшийся вечер в квартире царила атмосфера густого, тягучего напряжения. Это было не то напряжение, которое бывает перед битвой, а нечто более интимное и темное. Его можно было буквально потрогать руками. Кацуки и Шото, несмотря на всю свою проявленную ранее нежность, сейчас явно упивались своей властью. В них проснулись те самые первобытные инстинкты доминантов, которые находили истинное удовольствие в том, чтобы видеть своего омегу полностью заклейменным их волей. Изуку пытался вести себя естественно, но это было выше человеческих сил. Каждое его движение, каждый шаг от кровати до гостиной сопровождался едва слышным влажным звуком внутри. Гладкий конус пробки скользил по стенкам, а тяжелое основание розового кристалла при каждом шаге терлось о нежную кожу между ягодиц, посылая в мозг сигналы, которые мешали просто дышать. — Что притих, Деку? — Кацуки уже сидел на диване, вальяжно раскинув руки по спинке. Он выглядел как король на своем троне, наблюдающий за своим фаворитом. — Подойди сюда. Живо. И не смей сжимать булки, я вижу, как ты пытаешься удержать её на месте. Изуку, чьи щеки пылали лихорадочным румянцем, послушно подошел. Он чувствовал себя обнаженным, хотя на нем были футболка и свободные шорты. Его собственный член, уже давно ставший твердым и болезненно пульсирующим под тканью, мешал идти, но он не смел жаловаться. — Сядь, — коротко приказал Шото. Он сидел в кресле напротив с книгой в руках, но его взгляд был направлен вовсе не на страницы. Его расширенные зрачки выдавали ту степень возбуждения, которую он так старательно пытался скрыть за маской спокойствия. Изуку сглотнул. Горло словно сдавило обручем. Он знал, что произойдет, как только он попытается сесть на мягкую поверхность. Осторожно, дрожа от напряжения в ногах и стараясь распределить вес так, чтобы не вызвать резкого смещения, он начал опускаться на диван рядом с Кацуки. Но физику обмануть было невозможно. Как только его бедра коснулись подушек дивана, тело невольно расслабилось, и конус пробки под давлением веса резко и глубоко скользнул вперед. Он с силой надавил прямо на переполненную, сверхчувствительную простату. — А-ах! Господи... — Изуку вскрикнул, его тело выгнулось дугой, а пальцы впились в обивку дивана, раздирая ткань ногтями. Из глаз брызнули невольные слезы, вызванные слишком острым, почти болезненным удовольствием. По позвоночнику пробежал мощный электрический разряд, заставив пальцы на ногах судорожно подогнуться. Кацуки довольно ухмыльнулся, его оскал был почти хищным. Он перехватил омегу за талию, одним мощным движением притягивая его к своему горячему, пропахшему порохом и потом боку. — Смотри-ка, как поет наш герой, — прорычал он в самое ухо Изуку, обжигая чувствительную мочку дыханием. — Тебе нравится, когда в тебе что-то есть, да, задрот? Нравится, как эта штука трахает тебя вместо нас, пока мы отдыхаем? Привыкай. Теперь это твое естественное состояние. Твоя задница больше не принадлежит тебе — она принадлежит нам. Шото отложил книгу, которая была лишь декорацией. Его рука легла на колено Изуку, медленно, с намеренной медлительностью поднимаясь выше. Пальцы зарылись в ткань шорт, нащупывая там горячую плоть. — Твое тело так быстро откликается на любые стимулы, — тихо заметил Шото, и его голос вибрировал от скрытой страсти. — Ты весь дрожишь, Изуку. Сердце колотится так, будто ты пробежал марафон. Но мы ведь ничего еще не сделали. Изуку действительно колотило. Постоянное присутствие инородного тела внутри, которое при малейшем смещении центра тяжести «жало» на самые важные нервные окончания, доводило его до исступления. Альфы играли с ним, как коты с полуживой мышкой. Весь оставшийся вечер они заставляли его выполнять мелкие поручения: то встать, чтобы принести воды, то снова сесть, чтобы посмотреть вместе фильм, то наклониться за упавшим пультом. Они наслаждались каждым мгновением, когда Изуку замирал на полуслове, судорожно выдыхая и закусывая губу, когда пробка внутри него совершала очередное микродвижение. К середине вечера Изуку уже едва соображал. Его разум превратился в кашу из предвкушения и нереализованного желания. Каждый раз, когда он садился, пробка входила глубже, каждый раз, когда вставал — она слегка выходила, заставляя мышцы сжиматься в попытке удержать её. Видя, что омега уже находится на грани сенсорной перегрузки и вот-вот просто потеряет сознание от избытка чувств, Шото мягко, но настойчиво повалил его с дивана прямо на пушистый ковер. — Пора немного снять это давление, — прошептал он, нависая сверху. — Ты слишком напряжен, Изуку. Если не дать тебе разрядку сейчас, к утру ты сойдешь с ума. Они не трогали его сзади. Вход был надежно «запечатан» сверкающим розовым кристаллом, который, словно верный страж, охранял растянутые и подготовленные мышцы. Но Кацуки, одним рывком сорвав с Изуку шорты, жадно захватил его пульсирующий, истекающий предсеменем член ртом. Он работал глубоко, умело, используя язык так, как только он один умел, вызывая у Изуку стоны, полные отчаяния. Одновременно с этим Шото накрыл губы Изуку своими. Его поцелуй был глубоким, требовательным, он буквально высасывал из омеги остатки кислорода, делясь своим дыханием. Изуку кончал несколько раз за этот вечер. Это не были те привычные, легкие оргазмы. Каждый раз это был мощный, выматывающий взрыв, вызванный двойной стимуляцией: агрессивными ласками спереди и тяжелым, неподвижным, распирающим давлением пробки сзади. Когда его семя в очередной раз изливалось на собственный живот или в жадный рот Кацуки, мышцы внутри судорожно и ритмично сжимались вокруг пластика. Это заставляло Изуку кричать в поцелуй Шото от зашкаливающей остроты ощущений. Казалось, нервная система просто не способна выдержать такой накал. Альфы слизывали его семя, шептали ему в уши слова обладания, называли его своим «маленьким сосудом» и «хорошим мальчиком». Но стоило Изуку на мгновение расслабиться после очередной разрядки, как Кацуки снова звонко шлепал его по покрасневшему бедру, возвращая в реальность. — Не расслабляйся, Деку. Ночь будет долгой. Ты спишь с ней внутри, помнишь? Если я проснусь и увижу, что ты ее вытащил — клянусь, я засуну туда что-то покрупнее. Укладываясь в постель глубокой ночью, Изуку чувствовал себя полностью выпотрошенным физически, но при этом странно, почти до боли «наполненным» психологически. Он лежал между двумя мощными, горячими телами своих альф, зажатый между запахом сандала и жженого озона. Внутри него оставался этот твердый, распирающий залог их завтрашнего триумфа. Он знал, что к утру его тело окончательно примет этот объем как родной, открывая путь для чего-то гораздо более масштабного и сокрушительного. Ночь превратилась для Изуку в настоящую чувственную пытку. Пока Кацуки и Шото, измотанные собственной страстью спали глубоким и безмятежным сном, Изуку метался на подушках. Сон не шел. Как можно спать, когда внутри тебя находится нечто, что постоянно заставляет твои инстинкты омеги кричать о готовности? Каждый раз, когда он пытался устроиться удобнее и поворачивался на бок, пробка напоминала о себе властным давлением. Стоило ему на мгновение провалиться в тягучую полудрему, как Кацуки во сне закидывал на него свою тяжелую, мускулистую ногу, придавливая его к матрасу. Или Шото, вечно ищущий тепло, прижимался со спины, невольно задевая твердым бедром его чувствительный, растянутый зад. И тогда электрический разряд удовольствия вновь прошивал тело Изуку от пяток до макушки, заставляя его судорожно вдыхать прохладный ночной воздух и прикусывать одеяло, чтобы не разбудить их своим стоном. Изуку смотрел в темный потолок, слушая мерное, синхронное дыхание своих альф. Завтрашний день... он пугал и манил одновременно. Он знал, что сегодняшняя растяжка четырьмя пальцами и расширителем, которая казалась ему пределом, была лишь «разминкой». «Они ведь сделают это...» — думал он, и сердце начинало биться так сильно, что казалось, его слышно во всей комнате. Мысли о том, какой инструмент они используют завтра, или сколько пальцев им понадобится, чтобы подготовить его к принятию двух членов одновременно, заставляли его низ живота скручиваться в тугой узел. Он представлял, как они будут входить в него — медленно, дюйм за дюймом, заполняя всё его существо, не оставляя места ни для чего, кроме них двоих. Вместо естественного, рационального страха перед физической болью, Изуку чувствовал лишь жгучее, почти порочное возбуждение. Это желание зрело в нем годами, скрытое за маской прилежного ученика и героя. Сначала это были лишь робкие, стыдливые фантазии о Кацуки, когда Изуку узнал о его биологической особенности. Но теперь, когда судьба подарила ему двоих альф, и оба они обладали этим редким, мощным даром, Изуку понял свою истинную роль. Его предназначение — стать тем единственным омегой, который сможет вместить их мощь полностью. Стать их общим домом, их общим алтарем. «Когда я успел стать таким... распутным? Таким зависимым?» — пронеслось в голове Изуку. Он прикрыл лицо горячими ладонями, чувствуя, как пылают даже уши. Прошел всего год с тех пор, как Кацуки впервые взял его, лишив девственности и навсегда изменив его мир. Тот первый раз был болезненным, но он превратил Изуку из скромного подростка в омегу, который теперь добровольно запирает себя в квартире и требует, чтобы его тело растягивали до физического предела. Ему было невыносимо видеть, как его альфы сдерживаются. Как они до белых пятен на коже сжимают челюсти, входя в него одним членом, когда второй пульсирует рядом от нереализованного желания, не находя места внутри. Он чувствовал их нужду как свою собственную. И он хотел — нет, он жаждал — стать для них идеальным, бездонным сосудом. Изуку заснул лишь тогда, когда небо за окном начало светлеть, окрашиваясь в нежно-сиреневые и холодные предрассветные тона. Его тело, наконец, окончательно вымоталось и обмякло, принимая инородный предмет внутри как неотъемлемую часть себя. Мышцы расслабились, полностью, до последнего миллиметра обволакивая пробку, словно признавая её право находиться там. Разум погрузился в тяжелый, тревожный сон, полный образов того, что произойдет, когда солнце окончательно взойдет и его альфы проснутся, готовые завершить начатое.