Одиночество в мете

      Дни стали похожи на закольцованную запись: мониторы, разборы, опять мониторы перед глазами, медиа-дни, единый, напряжённый поток, измеряемый уже даже не днями, а количеством и качеством побед и их соотношения с поражениями. И в этой оглушительной гонке, в этом белом шуме, состоящем одновременно из накопленной усталости и вынужденной концентрации, они нашли свой ритм. Финальный матч турнира не был взрывом, но ослепительной вспышкой был наверняка. Победа стала торжеством над сомнениями, над внутренними демонами, над прошлыми провалами.       И теперь, один из отельных номеров гудел, как растревоженный улей. Самолёт домой только завтра, а сегодня...Сегодня можно оставить все переживания и просто порадоваться за себя и за команду.       — Фил!       Дверь балкона стремительно хлопнула, отсекая звуки праздника, вдруг проявившиеся и вновь почти растворившиеся за толщей пластика и стекла, также стремительно, как Денис оказался рядом. Отблеск фар проезжающей машины на секунду высветил его лицо – тень от ресниц, делающая глаза совсем чёрными и щенячьими, и наклёвывающаяся у уголка губ знакомая ухмылка.       — Ты опять за свои глупости, да?       — А тебе нравится их останавливать?       — Мне просто нравится, когда всё идёт по плану.       — А я могу быть исключением из плана?       Знакомый жар и огонь стыда поднимался изнутри по шее к щекам. Хотелось спрятать, прислонить к чему-то холодному отяжелевшие и горячие от волнения руки.       Он видел, как Саша водит пальцем по краю пепельницы, и этот жест тоже казался до боли знакомым — таким же нервным, как и тогда. Ему тоже неспокойно.       Казалось, он всё же собирался сказать что-то, но ответа так и не прозвучало. Парень прикурил сигарету, что одолжил несколько минут назад у Ильи и всё ещё нерешительно крутил в пальцах, затянулся глубоко, жадно. Дым выдохнул в оставшееся крохотное пространство между ними, ядовито, но без призрения дразня и бросая вызов. Денис поморщился, но не отступил.       — Если бы в план входило быть зажатым здесь сейчас и тогда в душе - кто знает, ты мог бы быть обязательной частью.       1:0 - подкол засчитан.       — Я не...       — Не хотел? Но это происходит уже второй раз. Можешь сколько угодно пиздеть, но не мне, не Илюхе. Или хотя бы себе не пизди, ладно? Пожалуйста.       На последнем слове его голос дрогнул. Или Денису по крайней мере хотелось думать, что это правда так, что не он один здесь находится в полной растерянности.       Александр вновь выдохнул дым, в этот раз уже спешно отвернувшись, и стряхнул пепел, наблюдая падение каждой частицы, будто осыпается собственное самообладание в стеклянные стенки пепельницы.       Больше нельзя. Совершенно нельзя терпеть и ждать. Денис прижался к его спине с надеждой, уткнувшись лицом, руки пробежали по корпусу, стискивая рёбра.       — А даже если и так, если я даже сделаю так специально, — прошептал Денис в спину, — Ты ведь откажешь, верно?       1:1       — Ты не подумай, я не злюсь, и тогда тоже, — прозвучал сдавленный ответ, Саша всё ещё увиливал изо всех сил.       Наконец сигарета с тихим шипением отправилась в пепельницу, парень развернулся под ослабшей хваткой, и придержал Дениса за плечи. Не добавляя ничего более, он расставил руки, давая возможность обнять себя. Такая желанная ловушка наконец распахнулась и с треском захлопнулась, стиснув его всего на секунду.       — А теперь иди. Пока я не передумал и не сделал чего-нибудь идиотского.       Саша опять порозовел.       Это была пауза. Самая мучительная и самая честная из всех возможных. А Денис слушал и слушался.       — Денис, мой лучший друг, ты вернулся! — радушно громыхнул Слава, появившийся у двери, как и всегда, словно из воздуха, — А я тебя ищу! Где пропадал?       Где и почему пропадал Денис, Слава подозревал и даже немного видел, но спрашивать напрямую не решался.       — Просто... воздухом подыша-али. Там тесно, и тут тоже, не велика разница, — он изо всех сил старался держать невинное лицо и выдавил смешок.       — Ага, видел я ваш «воздух», — Слава похлопал парня по плечу, — Не парься.       — Ты мне посочувствовать собрался что ли? Я не понял, — Денис, едва отошедший от неоднозначного разговора на балконе, вновь куражился и язвительно улыбался в ответ, намереваясь ещё и ткнуть, пощекотать, — Или, может, мне тебе с Димасом посочувствовать? Или у него спросить, что он о тебе думает не как о хосте команды?       Слава вздохнул, но не грустно, а с каким-то тёплым, привычным почтением. Светлая, совсем белая кожа едва-едва налилась краской.       — Он мне... доверяет команду. Доверяет тебя. Это вам кажется, что я с камерой просто так хуйнёй за деньги страдаю, — Слава снова похлопал его по плечу, — Но у каждого своя любовь. Кому-то — страсть до потери пульса и быть замеченным. А кому-то — просто знать, что ты нужен. Что тебе доверяют что-то ценное. И что ты не подводишь. И то, и другое — настоящие. Просто... разные.       Он печально улыбнулся, и в этой улыбке было столько тихого, безоговорочного принятия — себя, Дениса, всей этой сложной, кривой, но единственно реальной их жизни, — что все надуманные вопросы в голове попросту отпали. Денис выдохнул — глубоко, с ощущением, будто расправил плечи после долгой скованности. Перед ним стоял человек, сумевший разглядеть любовь в том единственном виде, в каком она к нему явилась, — и не сломать её, не пытаясь втиснуть в чужие рамки нормальности.       И это понимание оказалось дороже любой взаимности. Оно было — о свободе. Чувства, внезапно осмысленные, оказались стихийным пожаром. Их нельзя было предсказать, остановить или направить. Можно было лишь принять жар и свет, перестав сопротивляться их дикому, неудобному, по-настоящему живому чувству.