Ночь любви

Утро после завтрака продолжилось тяжелым разговором. Павел Олегович сидел в своём кабинете — за массивным письменным столом, заваленным бумагами и папками, и внимательно слушал Андрея и Катю. Андрей, собравшись с духом, начал говорить о провалившейся коллекции, о залоге фирмы, о «Никамоде», которую вынужденно оформили на Катю, чтобы спасти «Зималетто». Слова давались ему с трудом — он ожидал гнева, холодного упрёка, разочарования в глазах отца. Катя тихо, но твёрдо добавляла детали, подтверждала цифрами, объясняла, почему иначе фирму просто разорвали бы на части кредиторы. Андрей замолчал, и в комнате повисла тягостная тишина. Павел Олегович выслушал Андрея и Катю до конца, не перебивая, и только потом медленно снял очки, положил их на стол и посмотрел на сына с лёгкой иронией. — Андрей, — начал он негромко, — ты правда думал, что сможешь всё это от меня скрыть? Сын нахмурился, собираясь что-то возразить, но Павел продолжил: — Мне позвонил знакомый банкир ещё в тот день, когда вы взяли кредит на «Никамоду». С тканями тоже история была довольно громкой — газеты, журналы, деловые порталы, где я, между прочим, читаю не только про конкурентов. О банкротстве «Зималетто» писали, игнорировать это мог только слепой. Андрей замер, чувствуя, как краска приливает к лицу. — То есть ты всё знал? — выдохнул он. — Конечно, знал, — сухо, но без злости сказал Павел. — Но решил не вмешиваться. Хотел посмотреть, как ты сам выйдешь из этой ситуации. Он подался вперёд, переплёл пальцы: — Теперь вопрос: какие у вас с Екатериной есть варианты? Не оправдания — планы. Андрей сжал кулаки, в груди что-то кольнуло. Как глупо было рассчитывать, что удастся скрыть провал… Катя спокойно выложила просчитанные шаги: переговоры с банком, попытка реструктурировать долг, новые коллекции, которые могли бы частично перекрыть убытки. Андрей добавил своё: более жёсткий контроль над расходами, баланс между качеством и экономией. Павел слушал молча, не перебивая, лишь иногда постукивал пальцами по столу. — Ладно, — сказал он наконец. — Решений лёгких тут нет, и готовых подсказок от меня тоже не ждите. Это ваши ошибки — вам и исправлять. Но одно обещание я дам: я помогу открыть для «Зималетто» новые двери в Лондоне. Контракты, связи — там у меня есть возможности. Остальное — на вас. Он поднялся из-за стола и посмотрел на сына пристально, почти жёстко: — Андрей, не подведи. Теперь у тебя есть шанс доказать, что ты не мальчишка, а руководитель. Андрей сжал ладони так, что побелели костяшки. Слова застревали в горле. Он всё это время был уверен: стоит произнести правду — и отец вынесет приговор. Либо холодно потребует его отставки, либо открыто заявит, что президентское кресло пора передать Воропаеву. — Я думал… — Андрей выдохнул и поднял взгляд. — Я думал, ты сочтёшь меня некомпетентным. Что всё закончится выборами и кресло займёт Саша. Павел Олегович чуть приподнял брови, уголки губ дрогнули в тени ироничной усмешки. — А я и вправду не раз задумывался, — признался он. — У Саши подход спокойный, аккуратный, без риска. Такой стиль мне близок. И да, в кризисе он выглядит куда надёжнее твоих отчаянных шагов. Андрей отвёл глаза, но отец неожиданно продолжил твёрдым тоном: — Но сейчас для «Зималетто» нужны не аккуратные шаги, а нестандартные решения. Спокойствие и осторожность в этой ситуации — прямая дорога к гибели фирмы. — Ты сделал ошибки, Андрей, — и не маленькие. Но у тебя есть то, чего у Саши нет: способность рисковать, искать выход там, где другие опускают руки. Поэтому президентом остаёшься ты. Андрей замер, глядя на отца. В груди всё смешалось: облегчение, благодарность, и всё же тень страха — оправдает ли он доверие? Андрей слушал отца, и с каждым его словом в груди поднималось тяжёлое, щемящее чувство. Он ведь столько времени боялся — ждал гнева, упрёков, холодного приговора. Ему казалось, что отец смотрит на него лишь сквозь призму ошибок и несбывшихся ожиданий. А Павел Олегович сидел напротив — чуть усталый, ироничный, но такой настоящий. Он не повышал голос, не обвинял, не торопился вынести приговор. Он слушал. И в конце сказал тихо, почти просто: — «Фирму можно спасти или потерять. Но семью не теряют. Ты — мой сын, Андрей. И я верю в тебя.» Эти слова ударили сильнее любого упрёка. Андрей опустил глаза, пряча внезапную влагу в них. Сколько лет он ждал от отца признания — и только сейчас понял, что оно всегда было. Просто он сам боялся в это поверить. Впервые за долгое время ему стало легче дышать. И когда он вышел из кабинета вместе с Катей, внутри было странное ощущение: будто рухнули стены, которые он сам же и возводил между собой и отцом.