Зови его хёном

      — Я как сраная нянька на полставки, — Намджун приваливается к стенке, как только лифт трогается, и с шумом выдыхает. — Хуже, блять, некуда.              — Твои полставки — квартира в центре Сеула, — скучающе напоминает Юнги, наблюдая за тем, как плавно сменяются цифры на панели.              Один, два, три.              — Она была моей ещё до того, как на меня скинули сопливую малолетку, — огрызается Намджун. Семь, восемь, девять. — К тому же он, блять, омега.              Двенадцать. Тринадцать.              — Я не знаю, что с ним делать, понимаешь?              Юнги вскидывает брови. Поднимает взгляд.              — По-моему ты просто бесишься из-за того, что его не получится выпнуть из дома, чтобы спокойно потрахаться.              Намджун закатывает глаза, но не отрицает.              — Я виделся с ним только по праздникам, когда приезжал к отцу. Мне этого хватало с головой. А теперь — сюрприз, блять. Присматривай за братом, иначе сдеру шкуру. Ну да, я же трахнул его мать.              — Ты сам его описывал как самое безобидное существо на свете. О каких неприятностях ты беспокоишься? — хмыкает Юнги, когда двери лифта открываются.              — Как минимум о тех, кто поможет «освоиться» в новом городе, набьется в друзья, залезет в штаны и... даже думать об этом не хочу, — Намджун со вздохом сжимает переносицу, первым шагнув в коридор.              Это забавляет. Почти.              Ему сложно позавидовать: давний развод родителей, сын-омега от второго брака отца, редкие встречи по праздникам, а теперь — жизнь под одной крышей и необходимость быть заботливым старшим братом для первокурсника. Едва ли кого-то такой расклад бы устроил.              Юнги видел этого ребёнка пару раз за прошедший месяц — симпатичный мальчик с только-только пропадающей детской припухлостью и вечно опущенным взглядом, по щенячьи принюхивающийся исподтишка. Такого развести на секс проще простого.              Хотя драматизм Намджуна всё равно чрезмерен.              — Слышал, Дженсу тебя выловил на парковке.              Юнги кривит уголок губ. Эта утренняя истерика — не то, что он хотел обсуждать. Самое бесячее: он знал. И что значит чужой я-не-хочу-отворачиваться-от-тебя-взгляд, и что вопреки всем своим показательно-безразличным заверениям Дженсу обязательно себе что-то надумает. Знал. Но всё равно повёлся на хорошенькое личико.              И это было, блять, в последний раз.              — Больше не выловит.              — Знаешь, быть равнодушным к такой прелести надо уметь, Юнги, — вяло отзывается Намджун, вводя код от квартиры. Только вот почему-то замирает, едва переступив порог и оборвавшись: — На твоём месте я… да ну нахуй.              Юнги следом складывает два и два, стоит только один раз вдохнуть. С недоверчивым хмыком находит источник запаха — знакомую комнату. Намджун, не проронив и звука, переступает через обувь, давит на ручку, распахивает дверь. И застывает. С каменным лицом, вызывающим в Юнги нечто вроде любопытства. Потому что нет. Не может быть. Намджун был прав?              Он подходит и заглядывает за чужое плечо, за которым доказательство: может.              И да. Был прав.              В комнате стоит густой, терпкий запах секса. Что-то противное с чем-то… сладким. Возбуждение. Омеги. Юнги пытается не дышать. Коротко оглядывается. На кровати, укутавшись в одеяло по самый нос, сидит смутно знакомый, испуганный комок со встрёпанной копной тёмных волос. Чимин. Рядом — альфа, явно только собирающийся натягивать джинсы. Последний смотрит и опасливо, и возмущённо. И опасается не зря, потому что…              — Это, блять, что?              Потому что скрежет зубов Намджуна звучит кровожадно.              И этот сопляк, забегав глазами по комнате, не находит ничего лучше, чем повернуться к Чимину и заявить:              — Ты же говорил, что никого не будет.              Он серьёзно? Чимин бросает на это недоразумение затравленный, торопливый взгляд, а потом жалобно изламывает брови и смотрит на Намджуна.              — Мы просто...              — Заткнись. А ты, — кивком указывает на альфу. — Собирай вещи и уёбывай, пока я тебя не вышвырнул без них.              Дверь Намджун захлопывает резко, с хлопком.              — А ты не перегнул? — выгибает бровь Юнги. — Они же не дети. Подумаешь, потрахались.              Слова остаются неуслышанными: Намджун пятится от двери до тех пор, пока не упирается спиной в стену. Молчит. Только по коридору начинает стремительно распространяться горечь неконтролируемых феромонов, на которые Юнги невольно реагирует— раздражается.              Недовольно вздыхает.              Молчит.              Он успел пропитаться ненавистью к драматичным истерикам утром, чтобы очередная повторилась вечером. Чудесно.              Буквально через минуту из-за двери выходит этот сопляк-альфа. С показательной бравадой на лице, которая рассыпается в прах, стоит ему разок вздохнуть за порогом комнаты. Смесь ярости Намджуна и раздражения Юнги действует: мальчишка торопливо обувается, завязывая кроссовки подрагивающими руками, и молниеносно вылетает за дверь. Намджун сжимает челюсти. На него — даже не смотрит. И почему-то взрывается грёбаной петардой только когда из-за двери показывается крошечная фигурка, едва ли поднимающая взгляд.              — Какого хрена, Чимин?              Омега беспомощно сжимается. В груди неприятно сводит: беззащитный вид, хрупкость на фоне звереющего Намджуна, запах — всё тревожит внутреннего альфу. Юнги давит в себе инстинктивное желание защитить. Непривычное — вмешаться.              Но не вмешивается.              Это не его грёбаное дело.              — Я же… не сделал ничего плохого.              — О, неужели? Ты, блять, тут только месяц, а уже водишь непонятное отребье. Тайком. По-твоему, это нормально?              Мальчишка трусит и это до боли очевидно. Запах его страха перебивает даже ярость Намджуна. И поэтому Юнги удивлённо вскидывает брови, когда вопреки этому тот мельком смотрит на Юнги, скукоживается сильнее от присутствия свидетеля, а потом — вдруг — начинает отчаянно храбриться перед Намджуном: вскидывает подбородок, смотрит почти сердито и ершится:              — Мне нужно было сначала показать его тебе?              — Да! — оглушительно рявкает Намджун.              Чимин шарахается. Упрямо сжимает губы.              — Ты себя вообще слышишь? Это ты без спроса ворвался в мою комнату, грубо вышвырнул Чанёля и орёшь на меня перед чужими, — голос предательски ломается, глаза влажно поблёскивают от подступающих слёз. — Я не сделал ничего плохого! Я же не ребёнок!              — Если бы это было так, какого хрена меня заставили быть твоей нянькой?!              — Потому что не знали, что ты псих!              — Или знали, что в твоей крошечной черепушке не хватает пары извилин! Ты, блять, вообще предохранялся?              И мальчишка теряется. Замирает оленёнком. Выдавливает тихо, неуверенно:              — Я… я пью подавители.              Вот дерьмо.              Намджун умолкает. Юнги прикрывает глаза со вздохом. Надо было остаться дома.              — Чимин, — тихо. Почти ласково. — Вы не предохранялись?..              — Но подавители…              — Не все подавители имеют противозачаточный эффект.              Ответом Намджуну становится оглушённое молчание.              — Принеси сюда их упаковку. Живо, — рычит он сквозь зубы. Чимин ненадолго исчезает в комнате. Вытягивает в дрожащей руке коробочку, из которой Намджун нетерпеливо выдёргивает инструкцию. Пробегает по ней глазами, а потом вздыхает, вскидывая осатаневший взгляд.              Их запахи бьют в Юнги волной: взбешенный Намджуна и испуганный — Чимина.              И последний больно цапает по нервам.              Омега. Напуган.              Всхлипывает.              И этот надрывный, несчастный звук буквально тащит Юнги вперёд, разрывая в клочья всю его сдержанность. Он вклинивается между ними в тот момент, когда Намджун делает шаг к Чимину.              — Успокойся, — цедит Юнги, упираясь ладонью в чужую грудь. — Ты, блять, перегибаешь. Просто съезди и купи таблетки экстренной контрацепции. Я присмотрю за ним.              Намджун скалится. На миг они становятся двумя альфами, один из которых сделал нечто непростительное: бросил вызов. Но — вздох — оба берут себя в руки. Намджун поджимает губы. Не смотрит на брата, молча обливающегося слезами, когда спрашивает:              — Когда тебе подбирали подавители, аллергия была на что-то выявлена?              — Н-нет.              — Хорошо. Я быстро.              Стоит двери за ним закрыться, как Чимин, душераздирающе всхлипнув, срывается к себе в комнату и захлопывает дверь. Юнги валится к стене, потирая шею. До него доносятся приглушённые рыданья.              Н-да.       

***

      Как человек, которого вымораживает хуйня любого уровня драматичности, Юнги хочет свалить. Вид заёбанного Намджуна останавливает.              Он остаётся. Потому что ничего говорить ему не надо. Не рядом с Намджуном. Никогда рядом с ним. Пожалуй, поэтому они и подружились — Намджун умел молчать. Только выпивал за компанию, смотрел коротким, понимающим взглядом, напоминавшим о том, что этот придурок слишком умён и где-то за всей своей разгульностью нечеловечески наблюдателен. Как Хосок. Но Хосок лез с ехидным оскалом тебе в голову, а Намджун — нет.              Они это и делают — пьют. Намджун встаёт и стучится в дверь Чимина один раз с глухим «ты нормально себя чувствуешь?», после чего возвращается обратно и молча ставит на стол вторую бутылку, которую сам и выпивает. Они расходятся поздно. Юнги ложится в единственной свободной комнате, с которой, видимо, придётся свыкнуться, раз он собирается оставаться изредка у Намджуна— комната, которая всегда негласно считалась его пристанищем в этом доме, отныне была кое-кем занята.              Сон не идёт.              Юнги ворочается мучительно долго, прежде чем сдаётся. Он плетётся на кухню, чтобы смочить горло. Едва волочит ноги, когда идёт обратно, устало потирая шею, но когда толкает дверь, внезапно оказывается не в ожидаемой темноте. И даже не один: на него с постели смотрит зарёванный Чимин, откладывающий телефон и растерянно шмыгающий носом.              Какого — Юнги оборачивается на темноту коридора — хрена?              Он что… ох. Блять.              — Извини. Пришёл сюда по привычке, — досадливо бормочет он.              Отлично. В комнату вчерашнего школьника ночью заваливается взрослый мужик. Это пиздец, пусть таким же вчерашним школьником он был всего четыре года назад. Вот сейчас эта сопля ещё и испугается — и будет вообще заебись.              — Раньше я ночевал тут.              Чимин на его тошнотворно неловкое признание ничего не отвечает — только спускает ноги с кровати и смотрит вниз, не решаясь взглянуть на Юнги. А тот мнётся. Хотя, казалось бы — какого чёрта, свали. Он ведь… он не был любителем лезть кому-то в душу. Тем более — утешать. Зачем ему наваливать на себя груз чужих эмоций, когда тяжести своих достаточно, чтобы прибивать к земле? Правильно.              Незачем.              Только ноги, которые сами его сюда принесли, отчего-то отказываются уносить обратно. Дело то ли в абсолютной пиздецовости своего вторжения, то ли в ужасно несчастном виде этого мальчишки, то ли в чистом запахе боли, от которого медленно выворачивает лёгкие.              Ну или в том, что он брат Намджуна, который — Юнги знает — жалеет.              Хорошо. Ладно. Юнги просто… просто сделает что-то.              — Ты её, смотрю, обустроил, — хмыкает, пытаясь звучать не с привычным безразличием. Получается не особо. Оглянувшись, он замечает, что побрякушек и подушек тут явно прибавилось. Шторы стали светлее. На тумбочке появился новый, миленький на вид ночник — единственное, что освещало комнату. Здесь присутствие Юнги ощущалось дико инородным и неуместным. — Странно видеть что-то такое в берлоге Намджуна.              Он смотрит в ожидании на Чимина. Готовый уйти и не готовый подходить — заходить на территорию омеги без разрешения не следовало.              — Он не особо этому рад, — хрипло бормочет Чимин.              И его голос — подрагивающий, нежный и тихий — подталкивает к очевидному осознанию: сложно тут далеко не только Намджуну. В груди щемит, просыпаясь. Что-то, что не мог вызвать своим скулежом Намджун. Не мог вызвать никто.              Сочувствие.              Щекочущее, на которое нельзя забить. И у Юнги не получается. Намджун — придурок.              — Не я должен это говорить, но… он расстроен. Из-за того, как повёл себя.              Слова, которые должны были успокоить, имеют противоположный эффект — вскинутые на него глаза наполняются слезами, губы заметно дрожат, а потом раздаётся всхлип. Юнги беспомощно застывает.              Чёрт.              — Эй, — неловко мнётся он, когда Чимин прячет лицо в руках и начинает… нет. Какого хрена он плачет?              Отлично.              Молодец, Юнги. Вот что происходит, когда пытаешься заделаться сраным героем.              Беззвучно выругавшись, он подходит к кровати и садится на корточки. Это — не его надоедливый кузен. Но Юнги всё равно неуверенно проделывает выученный и почему-то не забытый с детства трюк: осторожно отнимает ладони — с нелепо короткими, смешными пухлыми пальцами — и встречает разбитый, что-ты-делаешь-взгляд.              Пытается не смотреть я-точно-не-знаю-своим.              — Он не должен был так себя вести. И вряд ли больше будет.              — Он уже всё испортил. Чанёль…              — Этот сопляк не последний альфа в мире.              — Я знаю, просто он… он разозлился. Написал, что у меня чокнутая семейка и…              Чимин задыхается, вновь начиная умываться слезами, и пазл с щёлканьем складывается.              Ну конечно. Так даже проще.              — Дай мне его номер телефона. Он никому и словом не заикнётся.              Шмыгнув носом, Чимин смотрит на него. Ресницы беспомощно дрожат.              — Правда?              Слабая, едва уловимая сладость в голосе и робкая надежда бьют под дых.              — Правда.              Им движут чистые инстинкты, движет вид беспомощного маленького омеги, нуждающегося в утешении и защите, которые он обязан дать. Поэтому Юнги говорит сразу, бездумно:              — Я тебе обещаю.              И этот глупыш верит.              Утирает ладошкой слёзы. Шепчет:              — Спасибо.              Только в тот момент, когда Юнги видит перед собой эту руку, он понимает, что держал всё это время обе. И продолжает держать вторую. Он не думает — почему. Просто осторожно убирает ладонь. Чимин сразу цепляет перед собой обе.              — Меня… меня зовут Чимин, — несмело бормочет, втягивая сопли.              Юнги усмехается.              — Юнги. Но можешь звать меня хён.       

***

      Следующим утром он уходит до того, как Чимин просыпается. Бросает хмурому, невыспавшемуся Намджуну:              — Будь с ним помягче.              — От кого слышу.              — Воспринимай это как знак. Даже мне его стало жаль.              Намджун отводит взгляд.              Юнги сдерживает обещание — вылавливает сопляка-первокурсника, которому хватает услышать пару ласковых, чтобы откровенно трухнуть. Пару дней спустя он заскакивает за Намджуном, чтобы забрать его к ребятам. Пока тот накидывает куртку, дверь комнаты Чимина открывается, и оттуда показывается хмурая мордашка. Лицо проясняется, когда Чимин видит Юнги. Незамеченным это не остаётся — Намджун оборачивается и мечет хмурый, непонимающий взгляд.              Юнги не ведёт и бровью.              — Ты уходишь, — тихо тянет Чимин. — Когда вернёшься?              — Поздно. Можешь ложиться спать. Тебе что-то нужно?              Он качает головой.              — Хорошо.              Несмело поблёскивающие глаза перемещаются с него на Юнги. Губы трогает неуверенная, слабая улыбка.              — Пока, хён.              Юнги кивает ему.              — Пока, Чимин.              Намджун молчит в квартире. Молчит в коридоре. Молчит в лифте. Потом произносит вкрадчиво:              — Значит, хён.              — Хён, — спокойно.              — Хм. Знаешь, мы поговорили сегодня. Я спросил, как у него с тем уёбышем после того, как я выкинул его за дверь, — Намджун склоняет голову набок. — Он сказал, что ты всё уладил.              — Поубавь претензию в голосе.              — Юнги…              — Нет, Намджун, — грубо одёргивает Юнги. — Я не подбиваю клинья к твоему младшему брату. И не буду. Мне стало жалко мальчика, и я сделал то, что сделал бы ты.              Испытующий взгляд Намджуна ещё пару секунд пытается протаранить череп Юнги, прежде чем он вздыхает, расслабляясь.              — Знаю, — отворачивается. Тише: — Извини.              Юнги смотрит на меняющиеся цифры.              Четыре. Три. Два.              — Он же…              Один.              — Он омега.              Двери открываются под выдох Намджуна, полный праведного ужаса. Юнги на его заявление фыркает:              — И что?              — Я не знаю, что с ним делать. О чём говорить, — они пересекают фойе, выходят на улицу. Прохладный ветер тут же пробирается под одежду, и Юнги ускоряет шаг, желая быстрее добраться до парковки. — Его с нами в бар не потащишь.              — Он не какой-то диковинный зверёк, чтобы прыгать вокруг него в истеричных припадках, а просто омега. Просто не обсуждай, кого, когда и как часто трахаешь и веди себя по-человечески.              — Он мой брат. Он не «просто» омега, — раздражённо напоминает Намджун.              — Ему не пятнадцать. Тебя ебать не должно, с кем он спит, ты же понимаешь?              — Не понимаешь нихрена тут только ты, — заявляет Намджун, когда они расходятся по разные стороны от машины, с которой Юнги снимает блокировку. — Я бы посмотрел, как бы ты запел на моём месте.              — Расслабься, Намджун. После произошедшего его вряд ли тянет с кем-либо трахаться.              Криво дёрнув уголком губ, Намджун следом открывает дверцу машины и соскальзывает на пассажирское сиденье.              Так в привычной жизни Юнги появляется новое пятнышко. Сначала как увы-он-не-альфа-тень, которая мелькает поблизости, но никогда не оказывается рядом: только здоровается, юркает в коридор и исчезает в своей комнате. Но иногда — очень редко — нет. Тень остаётся рядом. Слегка нервничает, как и перед остальными ребятами, но на Юнги смотрит доверчиво. Не как на чужого.              Это подкупает.              Почему-то.              Заставляет проявлять непривычное участие, завязывать бессмысленную беседу под вопросительный взгляд Хосока. Особенно когда звучит мягкое:              — Хён.              И Юнги даже отчасти понимает беспокойство Намджуна: Чимин — милый щенок. К слову, это самое беспокойство сходит медленно на нет, и приводит к каноническому событию.              К пьянке.       

***

      — Хён?              — Привет, — кряхтит Юнги, выпрямляясь вместе с шатающимся Намджуном. — Не откроешь дверь?              Растерянно кивнув, Чимин выполняет просьбу: пропускает Юнги внутрь, помогает уложить Намджуна и стащить с него ботинки. Лишь когда тот с пьяным бормотанием отворачивается, храпнув на всю комнату, растерянно спрашивает:              — Почему он так напился?              — Поспорил с Хосоком, кто больше выпьет.              — И он ещё мне затирает про ответственность, — морщит нос Чимин, откидывая ботинок и неодобрительно скрещивая руки на груди. Смесь осуждения и возмущения на его мордашке выглядят умилительно и забавно. И — внезапно — Юнги ловит себя на том, что улыбается. Почему-то. Он отворачивается. Хмыкает, вернув лицу спокойное выражение:              — Он просто на своём опыте знает, как это заканчивается.              Доносится смешок.              И вдруг становится очевидным — тихо. В этой квартире ужасно тихо. Отчего-то не только там — в голове тоже. Словно Юнги один. Словно он… дома. Последнее напоминает — нет, Юнги, ты не дома. Ты стоишь над дрыхнущим Намджуном, пока рядом мнётся его братишка, поглядывающий на тебя. И, возможно, ты здесь задержался. Он молча разворачивается, когда…              — Ты… уже уходишь, хён?              Что за странный вопрос?              — Разумеется, — Юнги мельком бросает взгляд через плечо.              — Нет, я просто… я приготовил ужин для нас двоих, но, видимо, зря, — Чимин выходит следом и прикрывает за собой дверь. Не спешит от неё отлипать. Сжимает ручку, тихо спрашивая: — Может… поужинаешь со мной?              И, ну, это странно. Но Юнги медлит. Потому что не отказался бы перекусить — а заезжать куда-то на такси, будучи слегка пьяным, не хотел. Особенно когда еда — готовая, тёплая и домашняя — была прямо здесь.              — Это как благодарность, — добавляет Чимин, качнувшись с пятки на носок. — За то, что позаботился о Намджуне-хёне. И не пропадать же еде, да?              Да, — думает Юнги.              Поэтому соглашается.              Обрадовавшись, Чимин скачет на кухню, накладывает им обоим полные тарелки и садится напротив. Он немного смущается, запинается, но упрямо пытается найти тему для разговора. Периодически звучит звонкое:              — А ты, хён?              И расслабленного, медленно трезвеющего Юнги его щебет забавляет. Хах. Хён. Быть безразличным мудаком — то есть собой — просто не выходит. Потому что Чимину явно нравится внимание. И Юнги его даёт без остатка: сидит, лениво моргая, слабо усмехаясь, слушая мелодичный голос. В какой-то момент он перестаёт разбирать слова. Слышит только чик-чирик. И когда ему, едва держащему тяжелые веки открытыми, предлагают остаться, он соглашается.              К утру наваждение проходит.       

***

      Юнги не любит сюрпризы.              И, пожалуй, предпочитает им серую реальность с её тягучей чередой одних и тех же людей и одних и те же проблем. Профессор Ли, ставший занозой в заднице абсолютно всему потоку. Отец, наседающий с практикой в компании всё сильнее и сильнее к выпуску. Сыночек его партнёра, старательно хлопающий длинными ресницами. Бесконечно ноющий Тэхён, которого приходится вытаскивать из передряг. Раздражительный консьерж в доме Кихёна. Кончившаяся мазь от ссадин, оставшихся после гона. Сам гон.              Где-то там, конечно, мелькают и неожиданные. Поломка машины, из-за которой пришлось неделю ездить на одной из отцовских. Пьяное бормотание Дженсу, позвонившего в час ночи. Намджун, переебавший пол университета, чтобы из всех словить клин на ёбаном Сокджине. Очередной внезапный выкидон Хосока. Сехун, схлопотавший в нос от Намджуна после шутки про задницу Чимина. Чимин, его глаза и то, что он их опускает.              Последнее неожиданно бесит больше всего.              Урывки взаимодействия Намджуна и Чимина, которые Юнги замечает в следующий месяц, подводят к очевидному: эти двое сблизились. Из вынужденных соседей, один из которых какого хрена помыкает другим, как пятилеткой, начали напоминать подобие братьев. Намджун оставил свои попытки вести пуританский образ жизни, вновь начал собирать ребят у себя. Правда, с некоторыми изменениями: вместо крепкого соджу — пиво, вместо прицепа в лице омег — только они сами, вместо грязных шуток — завуалированные. Хотя первое время Намджун всё равно оборачивался на коридор, словно Чимин мог стоять там с огромными и испуганными глазами от слова «трахать».              За несколько месяцев это стало… привычным, пожалуй: куча взрослых альф за дверью — для Чимина, один маленький омега в берлоге Намджуна — для ребят, безоговорочное доверие в щенячьих глазках — для Юнги.              О, последнее.              Эти грёбаные глаза.              Юнги никогда не отличался излишней эмоциональностью. Его внешняя отстранённость отталкивала, а иногда — пугала. Он знал. Будучи подростком, впервые столкнувшимся с гоном и вытекающим из него желанием быть в центре внимания, он решил притворяться. Изображать эмоции, которые должен был испытывать.              Которых от него ждали.              А потом повзрослел.              И пришёл к выводу: лучше отталкивать людей, чем себя самого.              Он больше не выдавливал из себя несуразное веселье, ненужные комментарии и излишнее дружелюбие. Люди могли пойти нахуй, если им что-то не нравилось и нужно было долбиться в дёсны, чтобы не показаться ублюдком.              Чимину это не нравилось.              Чимину он казался ублюдком.              Кивок Юнги и спокойное «привет» на фоне бурного приветствия Хосока и Джинхёна, кажется, блекло. Глазки — эти проклятые, щенячьи глазки —тускнели. Опускались. Так повторялось несколько раз до тех пор, пока Чимин не перестал смотреть, а грызущее, непонятно откуда берущееся чувство Юнги больше не смог игнорировать.              Поэтому он выбирает таскать Чимину сладости. Мармеладки. Печеньки. Леденцы. Чупа-чупсы. Фрукты в крошечных упаковках. Всё, чем можно заменить неловкое кривлянье, но дать понять: «Я, вообще-то, не считаю тебя пустым местом и здороваюсь не из необходимости».              Чимин понимает. Не опускает глаза. Улыбается. Говорит:              — Спасибо, хён. Не стоит.              — Никогда ещё на моих глазах Юнги не приходилось покупать ничьё расположение. Ты первый, мелочь, — усмехается Хосок, заходя в квартиру следом. И уточняет, когда они наедине: — Ты зачем таскаешь сладости брату Намджуна?              — Чтобы брат Намджуна не избегал меня в собственном доме.              — Он ведь привык.              — Мне не сложно.              — Ну-ну.              Это раздражающее «ну-ну» приобретает смысл, когда Намджун зовёт к себе, а потом просит занять Чимина на целый вечер где-то вне дома, потому что…              — Сокджин послал меня нахуй, потому что у меня нет серьёзных намерений, и из-за этого мы мотаемся либо к нему домой, либо в отель, либо трахаемся в моей машине под предлогом свидания в уединённом месте и…              — У тебя нет серьёзных намерений, — сухо обрывает Юнги, складывая руки на груди и прижимаясь поясницей к кухонной стойке.              Намджун, который сидит напротив, подаётся вперёд, кладёт локти на стол, смотрит снизу вверх и понижает голос, ещё тише повторяя:              — Ну Юнги, ну пожалуйста. Сокджин меня подозревает в чём-то, я должен его пригласить, но не могу же просто выпнуть Чимина из дома под вечер. Займи его чем-нибудь на пару часов.              Закатив глаза, Юнги морщится. Чимину не грёбаных восемь, а грёбаных восемнадцать. И Намджун слегка заебал об этом забывать. Он, блять, будто просит отвести Чимина в парк развлечений, как какого-то сопливого школьника из начальных классов.              — Ну и что мне с ним делать?              — Брось, он не стесняется тебя. Ты ему всё равно что я.              — Пригласи его на ужин, — доносится со стороны двери. Они, вздрогнув, поворачиваются. Чимин с каменным лицом проходит мимо застывшего Юнги, ещё холоднее добавляя: — Может, он видел нас и не так понял, — он наливает себе воду. Озадаченно моргнув, Юнги поворачивается к нему. Ему это точно не мерещится? Чимин может быть таким… резким? — Поужинаем все вместе. И не придётся меня никому навязывать.              Блять.              Это упрёк Юнги? Намджуну? Обоим? Они переглядываются.              Чимин ставит стакан со стуком на стол и идёт к двери. У неё оборачивается, впиваясь в Намджуна раздражённым взглядом:              — И чтобы ты знал, мне нянька не нужна. Я найду у кого остаться хоть на целую ночь, поэтому приводи, кого хочешь. И не надо вести себя, как мудак.              Развернувшись, он уходит. Только вот по тому, что это Юнги не удостоили ни одним взглядом, становится очевидным — чьи именно слова его на самом деле обидели и кто — мудак.               — Об этом я не подумал, — вздыхает Намджун, потирая затылок.              Да. Поэтому Намджун тут только идиот. Мудак не он.              — Прости, братан, я сейчас, — хлопнув Юнги по плечу, Намджун уныло плетётся в сторону коридора. Видимо, чтобы извиниться. Оставшись один, Юнги раздражённо дёргает уголком губ и приваливается к столу, прижимаясь к нему поясницей.              Отлично.              Только обиженных малолеток ему не хватало для полного счастья. Он, блять, не будет с этим возиться. Решение Юнги принимает быстро. Спокойно придерживается его целую неделю, пока не заскакивает с Сехуном к Намджуну. Одного опущенного, я-смотрю-куда-угодно-но-не-на-тебя-взгляда хватает, чтобы пожалеть.              А вынужденного «привет» без звонкого «хён» — чтобы передумать.              Поэтому Юнги всё же участвует в сомнительной затее Намджуна, в которой необходимости уже нет — Чимин оказывается прав, и Сокджин смягчается, узнав, что он — его брат. Но Чимин, стоит им выйти за дверь, угрюмо молчит. Садится в машине на заднее сиденье, показательно утыкается взглядом в окно и хмурится.              — Всё ещё дуешься, да? — хмыкает Юнги, выезжая на дорогу. Он ловит быстрый, уязвлённый взгляд в зеркале заднего вида, который, впрочем, упрямо отводят. — Я не хотел тебя обижать.              — Тебе не обязательно меня куда-то везти.              — Всё же есть кто-то, у кого можно остаться?              — Есть, — огрызается Чимин.              — Друг?              — Альфа.              Оу. А почему столько вызова в голосе? Ждёт, что Юнги примется мурыжить его, как, наверняка, Намджун? Хах, взгляните только — он даже смотрит сейчас так, будто говорит: «Ну, попробуй мне что-то сказать».              — Надеюсь, в этот раз нормальный, — усмехается Юнги, останавливаясь на светофоре.              Снисхождение в его голосе было, кажется, лишним. Чимин резко разворачивается, и Юнги в последний момент догадывается, что тот собирается сделать — двери с щелчком закрываются. Секундой позже Чимин грубо дёргает ручку дверцы, не сразу понимая, что та заперта.              — Что ты делаешь?! — шипит котом, загнанным в угол              — Тот же вопрос.              — Выпусти меня.              Юнги с шумом выдыхает. Оборачивается. Чимин жмётся в самый угол машины, упираясь спиной куда-то между дверцей и сиденьем, будто ему сложно даже находиться тут. И блять. Он всегда был таким драматичным? Юнги даже ждёт, когда от раздражения скрутит вены, но этого не происходит.              Почему-то.              — Чимин. Прекрати. Я не хотел тебя обидеть.              — Да. Я понял. Просто не хотел лишний раз видеть.              — Не драматизируй. Я просто не знал, что мы будем с тобой делать.              И — щёлк. Чимин взрывается, сверкнув взбешёнными глазами из-под чёлки:              — Когда ты притащил Намджуна домой, а потом остался на ночь, ты знал, что со мной делать!              Это не должно было прозвучать так… странно. Чимин не должен был тут же прикусить язык и залиться румянцем. Юнги не должен был… он…              Нет.              О чём он думает? Он хмурится, потирая переносицу. Звучат возмущённые гудки, напоминающие про светофор. Машина плавно трогается с места, а Юнги, пытаясь не обращать внимание на ворочающегося альфу в груди, молчит. Смотрит на отражение Чимина. Покрасневшего. Не то от смущения, не то — унижения. Которому неловко от двусмысленной глупости. Это лишний раз напоминает: позади сидит всего лишь обиженный омега-первокурсник, которому Юнги таскал сладости, как добрый хён, а потом отказался даже побыть с ним один вечер.              Конечно, он обижен.              — Я мало что о тебе знаю кроме того, что ты младший братишка Намджуна. Ну, и что любишь сладкое.              — Я отдельный человек, а не дополнение к нему, — глухо, с ноткой упрямства отзывается Чимин.              — В том числе и по этой причине я посчитал просьбу Намджуна дурацкой. Мне в твоём возрасте не нужна была нянька. Тебе она тоже не нужна. И никто тебя не навязывал.              Чимин недолго молчит. Его отражение в зеркале неуверенно поглядывает в сторону Юнги.              — Правда?              — Правда. Я знаю, что Намджун перегибает. Он просто… — Юнги запинается, пытаясь подобрать нужные слова. В итоге сдаётся, останавливаясь на самой глупой формулировке: — Он знает, что с тобой могут обойтись плохо.              — Кто-то вроде него?              Юнги невольно усмехается ехидному уточнению. Потому что да. Чимин прав — Намджун опасается кого-то вроде себя. Тем не менее он миролюбиво произносит:              — Он не особо задумывается о том, что не все альфы такие.              Чтобы его ударило под дых:              — Ты не такой.              Он теряется. Не находит, что ответить.              Он?              Чимин считает его не таким, как остальные?              Быть хорошим альфой у Юнги… просто не получалось. Ему не то, что не было интересно выстраивать отношения, искать компромиссы, вникать в чувства другого человека, выдумывать и устраивать сюрпризы — его сама только мысль о том, чтобы тупо тратить на кого-то время, люто вымораживала. Вызывала раздражение. Давящее уныние. И ещё целый список малоприятных эмоций, каждая из которых сводились к одному — ему не всрались обязательства.              Единственные отношения, которые его устраивали — в которых ебать приходилось не собственный мозг в придачу с чужим сердцем, а кого-то другого.              Но у него не было беспорядочных связей.              Просто очередные слитые в унитаз отношения привели его когда-то к Ынхи. Потом к Джихану. Сейчас — к Кихёну. Ни один из них не требовал изворачиваться, им не надо было вытирать сопли, объяснять, почему Юнги не хочет проводить вместе гон, во время которого он мог ненароком сломать пополам и ещё целый список «не», «не» и «не».              Так что нет. Юнги не был Намджуном.              Но и не тем, о ком следует думать Чимину, когда речь идёт о примере хорошего альфы.              — Нет, — просто говорит Юнги. И ни слова больше об этом. Лучше перейти на что-то другое. Например: — А что насчёт твоего друга?              — Он… — Чимин никнет. Юнги смотрит в зеркало, на опущенную голову, заламывающиеся пальцы. — Думаю, он очень хороший.              Что ж. Замечательно. После предыдущего опыта Чимину не помешает кто-то нормальный.              — Намджун смирится. Он никуда не денется. В конце концов, это твоя жизнь, а не его. Так что… не иди у него на поводу, Чимин.              Некоторое время Чимин молчит.              — Так… ты просто хотел извиниться, поэтому согласился, да?              — Да. Получается?              — Формально, ты ещё не извинился.              Юнги смеётся — неожиданно, коротко. Искренне. Звук непривычный даже для собственных ушей, не говоря уже об округлившем глазки Чимине. Его личико тоже забавляет. Юнги усмехается:              — Извини, Чимин. Что был мудаком.              — Извинения приняты. Можно… можно мне на переднее сиденье?              Без слов вырулив к ближайшему магазину, перед которым не стояло машин, Юнги снимает блокировку с дверей и оборачивается в молчаливом ожидании. Чимин пересаживается вперёд. Немного застенчиво уточняет:              — Куда мы едем?              — Хочу познакомить тебя кое с кем. Вот с ним у тебя общие темы найдутся.              Он не прогадывает — его надоедливый кузен очень быстро находит общий язык с Чимином. Юнги кормит обоих мясом, скроллит ленту, краем уха прислушиваясь к болтовне Тэхёна и изредка поглядывая на Чимина. Всё это оборачивается крепкой дружбой и необходимостью закидывать то Тэхёна к Чимину, то Чимина к Тэхёну. В плюсе остаётся Намджун, потому что у него появляется место, куда можно будет выпроводить Чимина на ночёвку со спокойным сердцем.              Остаток учебного года пролетает незаметно.              Почти всё те же люди, те же места, те же тяжелые периоды предгона — в жизни Юнги ничего не меняется: этот день с Чимином становится последним в череде неловких, излишних и чрезмерно искренних нелепостей с младшим братишкой лучшего друга.              Или ему так кажется.              Потому что всё меняется бесповоротно.       

***

      Он замечает не сразу.              Наверное, потому что не хочет замечать.              Когда в первый раз в голове проносится догадка — быстрая, очевидная, — он отметает её под прищур Намджуна. Это происходит в начале нового учебного года, когда после месяца каникул Чимин возвращается в Сеул. И делает что-то очень, очень неожиданное — радостно выдохнув, он обнимает Юнги. А тот, опешив, застывает. Он не двигается, когда ладошки мажут по рёбрам, скользят к спине; к плечу жмутся щекой, щекочут шею волосами. Чимин прижимается к нему. Близко. Крепко. На пару секунд. Чудесно пахнущий, милый, счастливый.              Его тело тёплое, живое, податливое.              Прямо здесь.              Не сразу, но Юнги скованно хлопает его по спине свободной рукой, ерошит волосы. Чимин сначала слегка отодвигается. Не разрывая объятий. Поднимая сияющее личико.              — Хён, я скучал.              Хён.              А после где-то на фоне хмыкает Намджун:              — Мне ты радовался меньше.              И холодок в его голосе пробирает до костей. От Юнги на какой-то миг только они и остаются, потому что вся кожа вместе с мясом сползает куда-то вниз в диком желании исчезнуть, чтобы не видеть этот прищур.              Они с Чимином отстраняются друг от друга. Юнги — неловко, Чимин — преспокойно, оборачиваясь к Намджуну:              — Зачем мне скучать и радоваться, если ты неизбежно будешь надоедать мне целый год?              — Чимин просто знает, кто его балует сладостями, — хмыкает Юнги, не понимая своего ступора, но приподнимая тяжёлый бумажный пакетик из магазина сладостей. Чимин выхватывает его с писком и благодарит, Намджун закатывает глаза, удаляясь дальше по коридору, словно да — нечего ему щуриться.              Это просто брат-сопляк продажный.              Намджун не смотрит на него с колючим подозрением — единственное, что имеет значение, и единственное, о чём Юнги позволяет себе думать. Чтобы жёстко проебаться. Потому что осознание тотального пиздеца в лице влюблённости Чимина подбирается быстро.              Неумолимо.              Маленькими и кричащими касаниями. Мимолётным теплом чужой кожи на сгибе локтя. Лёгким сжатием аккуратной ладошки на плече. Ненужным Юнги-сбился-какое-оно-по-счёту-прикосновением к пальцам каждый раз, когда они что-то передавали друг другу. Всё это казалось до ахуения лишним, учитывая, что до этого, — за весь грёбаный год, прошедший с их знакомства, — они дотрагивались друг до друга дважды: когда Юнги неловко утешил Чимина в первую встречу и когда Чимин бросился ему на шею уже год спустя.              И блять.              Эти невозможные глазки, этот доверчивый взгляд, который раньше вызывал снисхождение, пролезает под кожу и танцует чечётку на оголённых нервах.              Ведь теперь Юнги знает, что они значат.              Что значат улыбки, которые Чимин дарит только ему. Почему Чимин всегда пытается сесть рядом. Почему, когда Юнги приглашают на ужин, еда на столе — всегда его любимая. Почему первое, что спрашивает Чимин, покрасив волосы:              — Тебе нравится?              Не «как тебе цвет?», не «мне идёт?». Тебе нравится? И да. Ему идёт до неприличия. Сначала Юнги рассеянно замечает, что лицо Чимина уже потеряло детскую припухлость, а потом — что в ванной шумит вода и Намджун сейчас выйдет.              — Да. Нравится, — исправляется (не понимая почему): — Тебе идёт.              И Юнги знает, почему Чимин смущается, но не прячет ни улыбку, ни такой, такой сладкий запах.              Столько сраных почему.              Крышка гроба забивает спустя месяц приоткрытая дверь комнаты. Зазывающий запах омеги из неё. Кучка одежды на кровати. Знакомая толстовка из лимитированной коллекции, лежащая в центре гнезда.              Толстовка, которую он забыл пару дней назад.              Юнги отворачивается с каменным лицом, не позволяя дёрнуться на лице ни одной мышце. Намджун неловко шаркает чуть позади, принюхиваясь и понимая, как не вовремя они завалились домой.              Как завалился Юнги.              Помятый Чимин со взъерошенными волосами появляется из ванной секунду спустя. И при виде Юнги, стоящего около его комнаты, древенеет. Распахивает глаза. Подлетает, захлопывает дверь, приваливаясь к ней спиной, и только после этого в панике выдыхает:              — Привет, Юнги-хён.              Ресницы опускаются, по щекам разливается жаркий румянец смущения.              Запах его предтечки расцветает.              — Я приехал за конспектами, — говорит Юнги, поражаясь собственному голосу. Ровному, спокойному, невозмутимому. Обернувшись к Намджуну, он просит: — Неси, я спешу.              Быстро смекнув что к чему, тот прекращает буравить Юнги напряжённым, сдирающим с костей взглядом и исчезает в своей комнате. Чимин переминается с ноги на ногу. Юнги делает вид, что не замечает, как тот начинает дышать чаще и глубже. Начинает дышать запахом Юнги. Да. Не замечает. Как и то, что собственное сердце шмякнулось у ног. И альфа-волк перекатывается с боку на бок, просыпаясь.              Намджун втюхивает в руку две тетради. Юнги, который видит их впервые, благодарит, прощается и уёбывает. Уже в лифте ему приходит сообщение:              Блять, я не знал              Я перекантуюсь у тебя на несколько дней              Чтобы оставить его одного              Отправив в ответ «пароль от квартиры ты знаешь», Юнги спускается. Садится в машину. И жмурится, цедя:              — Проклятье.              Он долбаёб.              Ему следовало помнить о том, что Чимин — просто малолетний омега, дорвавшийся до «взрослой» жизни, а рядом со взрослым братом оказался взрослый альфа в лице Юнги. Который заботливо вытер сопли, защитил перед братом, а потом целый сраный год таскал сладости.              Было бы странно, если бы этого не было достаточно, чтобы втрескаться. Что там Хосок говорил.              Ну-ну?              Интересно, как давно это длится?              Вопрос кажется дурацким. Юнги упирается лбом в руль машины, не торопясь выезжать со знакомой парковки. И не дышит. Не смеет, когда с каждым вздохом в лёгких ощущается призрачный запах, которым, видимо, пропитана теперь его толстовка.       

***

— Чимин строит тебе глазки.              С таким же успехом Намджун мог засадить ему нож в спину.              Напряжение пронизывает кости. Юнги не поворачивается. Не позволяет себе ни дёрнуться, ни застыть — молча ждёт, когда кофеварка наполнит чашку. В ушах звучит хруст ломающегося носа Сехуна и отзвук прохладного, ничего не выражающего голоса Намджуна. Который значил одно — режим идиота у него выключен.              — Прекрати его сторожить, как преданный пёс, и глазки он будет строить не мне, — говорит так, будто под рёбрами не скребёт от раздражения. Почему Намджун решил напомнить, что влюблённость Чимина ему не по душе?              Этот разговор кончается на двух репликах. Намджун кривит уголок губ, но не издаёт ни звука, словно ему противно даже говорить об этом. И у Юнги вырисовывается выход из ситуации. Спустя три дня он хмурится, лежа в постели и глядя в потолок. Кихён соскальзывает с кровати и оборачивается:              — Тебе принести воды?              Юнги смотрит на него — обнажённого, расслабленного — и решается:              — Не хочешь составить мне компанию на завтра? Мы собираемся с ребятами.              На лице Кихёна мелькает растерянность. Он опускает ресницы, медленно, почти лениво улыбаясь:              — Я думал, ты не заинтересован в отношениях.              — Это просто посиделки, а не просьба стать моим омегой.              — Какой колючий, — хмыкает Кихён. Но, игриво поведя плечами, он отвечает: — Я не против.              И нужного эффекта Юнги добивается: Чимин, с расцветающей улыбкой вспорхнувший из-за спины застывшего Намджуна, замирает. Увядает на глазах. Сладость запаха усиливается, становится въедливой. Ревность, горечь, обида. Они очевидны до скручивания сердца. Хотя у Чимина получается выдавить улыбку, отступая от порога на шаг. Он смотрит на Хосока, стоящего позади Юнги и Кихёна, с глухой надеждой:              — Привет. С вами пришёл… друг.              — Чимин, это Кихён, — Юнги пропускает его внутрь. — Кихён, это Чимин, младший брат Намджуна.              Говорит, показывая, чей это друг.              Со следующим вздохом лёгкие обжигает — от всплеска феромонов Чимина становится невозможно дышать. Никто из них четверых не подаёт вида — ни Юнги, которому приходится участвовать в этом цирке в роли главного ебаного клоуна, ни напряжённый Намджун, сложивший два и два, ни Хосок, чуть раньше вопросительно вскинувший брови при виде Кихёна, ни сам Кихён, который здоровается с Чимином, щурясь едва заметно.              Последний быстро теряется из поля зрения. Кихён жмётся к плечу Юнги, понижая голос до шёпота:              — Если бы я тебя не знал, подумал, что ты хотел заставить его заревновать.              — И в планах не было, — сухо отзывается Юнги.              — О, я тебе верю.              Конечно, верит. Юнги ведь и пальцем бы не пошевелил ради подобного. Как не пошевелил бы раньше и ради того, чем занимается прямо, блять, сейчас.               — Не обращай внимания: первая любовь должна быть трагичной. Это каноническое событие.              Юнги так и делает. Ну, вроде бы. Ведёт себя как обычно, пытается забыть про пакетик с зефирками, оттягивающими карман. Чимин — подавленный, молчаливый — присоединяется к ним позже и отказывается поднимать взгляд. Поэтому Юнги удивляется, когда его вылавливают на кухне, где кроме них никого нет:              — И мне не нальёшь воды?              Молча выполнив просьбу, Юнги протягивает стакан. Чимин берёт его. Вместо того, чтобы выпить, крепко сжимает в руках, не отрывая взгляд от стекла. Но ничего не говорит.              — Ты какой-то тихий. Всё хорошо на учебе? — уточняет Юнги, отпивая.              Театр одного актёра, блять.              — Да. Вроде. Просто устал. Я… не знал, что у тебя есть омега. Ты никогда ни о ком не говорил, в отличии от остальных.              О. Вот оно.              — У остальных просто язык без костей и их не смущает присутствие всякой мелочи, путающейся под ногами.              Чимин честно пытается среагировать на сухую шутку — тянет уголки губ вверх, но выглядит так, будто ему скормили лимон. Мелочи.              — Вот как. Ну… круто, наверное.              — Кстати, — Юнги лезет в карман, вытягивает цветной пакетик. Делая вид, что не замечает кричащей неискренности в натянутой улыбке. — Чуть не забыл.              И — чёрт — Чимин окончательно никнет. Забирает пакетик с видом, будто сжимает в ладонях оголённые лезвия. И смотрит вниз, когда вяло и бесцветно шепчет:              — Спасибо, хён.              — Тебе стоит прилечь, — бросает Юнги, оставляя его одного.              Под ногами хрустят, кажется, ошмётки маленькой невинной влюблённости, которую он раздавил.       

***

      Спустя четыре месяца Намджун, когда они обедают в перерыве между занятиями, кривится и говорит, что у Чимина…              — Парень появился. Он сказал, что хочет нас познакомить. Представляешь?              Юнги, который всё реже и реже ловил на себе грустный взгляд, прикрывает глаза с тихим хмыком. Вот оно. Долгожданное облегчение. С плеч словно сваливается грёбаная гора, позволяя расслабиться впервые за целую долбаную вечность. И только глубоко внутри животное скалит зубы и злится: омега предпочёл ему другого. Но эту вспышку иррационального, инстинктивного раздражения Юнги успешно давит. Не даёт ей просочиться в запах. Откинувшись на диванчик, он пожимает плечами.              — Он вас знакомит. Это же хорошо.              — Ну… ладно, да, — Намджун ерошит волосы и смотрит в сторону окна, на проезжающие мимо машины. — Это не самое худшее, что могло бы быть.              И, блять. Это не намёк. Ни разу. Намджун говорит это больше себе. Однако Юнги всё равно понимает, кто подразумевался под худшим. Ведь Намджун наблюдал в я-не-хочу-чтобы-это-случилось-ожидании того, что Юнги проявит к Чимину хоть какой-то интерес. Чтобы открутить ему голову, конечно. Но после Кихёна его пыл поугас.              И не только у него.              Они не говорили об этом.              Поэтому, наверное, внутренности скукоживаются от неловкости. Юнги поджимает губы. Говорит:              — Точно.              Напряжение сходит на нет так же, как и встречи с Чимином. У того, видимо, наконец-то отпала необходимость киснуть дома, когда появился кто-то другой, с кем ему хотелось проводить время. Сладости лежат в кармане по несколько дней, и каждый раз, засовывая руки в карманы и натыкаясь на эти пакетики, Юнги сжимает челюсти. Чувствует глухое раздражение. Необъяснимое. Пару раз отдаёт их Кихёну, получая влажный чмок в щёку.              А потом перестаёт носить их вовсе.              Этого он добивался.              Всё нормально. У него не ёкает ничего в груди, когда он вдруг сталкивается с Чимином в лифте впервые за… недели? Месяц? Два? Он не помнит. И не пытается вспомнить, отвлекаясь на горячий румянец, блестящие глаза, прижатую к груди коробочку и мечтательную улыбку. К возмущению альфа-волка, Чимин даже замечает Юнги далеко не сразу, продолжая витать в мыслях.              И замирает, заметив. Хлопает ресницами.              — Хён?              Боги, как давно он не слышал этот голос.              — Хорошо проводишь время, я смотрю, — усмехается Юнги.              Чимин кивает, немного смутившись. Слегка меняется в лице, опуская пушистые, дрожащие ресницы.              — Провожу.              — Ну что ж. Веселись.              — Ты тоже, — чуть тише добавляет он куда-то в пол.              Юнги щурится. Есть в этом всё ещё… что-то.              — Непременно.              Что-то, с чем он не хотел иметь дело, — понимает он позже, выезжая с парковки.              Тем вечером ему приходит сообщение от Чимина. Приглашение на день рождения, которое Юнги должен отклонить, наверное. Но не может. Не когда в конце следует «я буду очень ждать тебя, хён». И Юнги отправляет «я приду, Чимин», а спустя неделю покупает подарок. Симпатичную побрякушку — золотой браслетик. Пожалуй, слишком дорогой в качестве подарка от просто-хёна просто-донсену, но чёрт.              Эта штучка прелестная.              Как и сам Чимин.              Тот открывает подарок Юнги сразу, при многочисленных гостях, рассыпанных по дому. Выдыхает удивлённо, глядя на раскрытую бархатную коробочку, и потом совершенно потерянно смотрит на самого Юнги. В прошлый раз Юнги подарил ему маршалы — Чимин мило покраснел, поблагодарил, а потом таскал их почти каждый день.              — Не стоило, хён, — шепчет Чимин.              — Это не тебе решать. Или тебе не нравится?              — Конечно нравится.              Это звучит одновременно шокировано, недоверчиво и возмущённо. Юнги усмехается.               — Тогда стоило. С днём рождения, Чимин-а.              Этот браслетик мелькает на изящном запястье почти каждый раз, когда Юнги видит Чимина. Не то, чтобы он проверяет. Нет.              С защитой дипломной и подготовкой к поступлению на магистратуру Юнги не замечает, как подбираются каникулы. Он уезжает на Чёджу за компанию с Хосоком, пока остальные разъезжаются по домам, расползаясь по всей стране.              Встреча с Чимином после каникул не похожа на ту, что была полгода назад: Чимин не бросается с объятьями, не жмётся к нему ладной фигуркой, будто для них это было привычно, и они не касались друг друга один единственный раз год назад, когда Юнги зачем-то решил его утешить. Нет. В этот раз он просто… улыбается. Не так широко. Но тепло. С привычным и мягким:              — Хён. Привет.              — Привет, Чимин-а.              И Намджун остаётся предовольным. Потому что объятья, которые достались в прошлый раз Юнги, в этот раз достаются ему. Никаких косых, напряжённых, это-не-должно-быть-то-о-чём-я-думаю взглядов на Юнги больше не бросают.              После этого Юнги заглядывает к Кихёну, хотя они не договаривались о встрече, и Кихён его пускает. Он всегда это делает. Они трахаются. А потом делают это ещё, ещё и ещё, потому что к Юнги подбирается его гон, делающий его агрессивным, требовательным и до ахуения ненасытным. И он, кажется, нагибает Кихёна на всех поверхностях его квартиры.              — Люблю, когда ты такой, — шепчет он в плечо, оставляя на нём поцелуй. Юнги выходит из него и отстраняется.              — Когда я грубый?              — Ты всегда грубый, — мурлыкает в губы, игриво целуя сразу после. — Просто в предгон особенно.              — И что в этом хорошего, — фыркает Юнги.              — Это горячо. Моему омеге это нравится, — Кихён тянет его вниз и льнет всем телом, притираясь жадным котом. А Юнги просто позволяет. Прикрывая глаза, ощущая, как внизу живота накапливается темное, тяжелое возбуждение. Чёрт. Гон совсем близко. — Останься со мной.              — Не могу. Начинается гон.              — Поэтому я и прошу остаться.              Юнги отстраняется, хмуря брови.              Во время гона он становился тем, чего не переносил в жизни: тупым, агрессивным и похотливым мешком из мяса и костей. Были только его узел и кипящая под кожей ярость, готовая выплеснуться на любого, кто проявит неповиновение.              Например, захочет выбраться из-под Юнги, чтобы поесть.              — Нет.              — Я хочу помочь тебе с гоном.              Член дёргается от одного только предложения. Юнги смотрит на красивое лицо и повторяет сухое, непреклонное:              — Нет.              — Я выдержу.              — Может.              — Я омега. Я создан для этого.              Юнги дёргает его на себя. Цедит в рот, приоткрывшийся в ошеломлённом вздохе:              — Тогда будь хорошим омегой и делай, что тебя говорят.              Он трахает Кихёна ещё раз и трахает жёстко.              А потом сматывается и выпадает из жизни. Просыпается в разгромленной комнате, в которой он доломал и ободрал всё, что не вынес за день до этого. На матрасе и кое где на полу подтёки спермы. Костяшки сбиты. Из отражения смотрит всклокоченный и злобный псих.              Прелестно.              Он умывается. Яростно плещет в лицо ледяную воду и трёт кожу до боли. Потому что приди в себя, ты, ебаный обмудок. Он представляет, как бы на него такого среагировала мама. Отец. Ребята. И в череде лиц мелькает одно с распахнутыми глазами. Воображение дорисовывает приоткрытый от удивления рот и лёгкий испуг. Недоверчивое «Юнги-хён?».              Секундой спустя Юнги таращится на осколки зеркала в раковине и кровь, которую с них смывает вода.              Вжавшись спиной в стену, он садится на пол и глубоко вздыхает. Вот поэтому ему не следует сразу после гона выходить на люди. Ещё пару дней нужно киснуть дома, чтобы озлобленный, лишённый омеги альфа успокоился, а не желал почесать об кого-то клыки. Они у Юнги ещё зудят так, что хочется засадить ногти в дёсна и содрать с них всё мясо.              — Выглядишь дерьмово, — бросает Намджун, когда Юнги падает на пассажирское сиденье его машины.              «Отъебись» уже формируется на языке, когда Юнги чувствует знакомый запах. Но не просто застоявшийся в машине, нет. Теплый, свежий. Он поворачивает голову, подумывая откусить голову Намджуну, если это то, о чём думает, и да — это то, о чём он думает: на заднем сиденье сидит ошеломлённо застывший Чимин. И выдыхает запоздало, не то с ёбаной жалостью, не то со скручивающей кишки заботой:              — Хён.              Славно. Он выглядит настолько ужасно, что его жалеет Чимин, которого можно уместить в кармашек.              — Привет, — криво скалится Юнги, отворачиваясь.              Ему, наверное, надо благодарить жизнь за тупого лучшего друга, который доверяет ему настолько, блять, что не просто предложил подкинуть до универа после гона, зная, что Юнги не может пока сесть за руль, но ещё и решил прихватить с собой младшего брата.              Омегу.              Который был ещё недавно в Юнги влюблён.              Долбаёб.              — Ты вообще что-то ел? — фыркает Намджун, трогаясь с места. Не видит проблемы. Впрочем, разве она есть? Почему это должно волновать Юнги, раз не волнует ни Намджуна, ни, слава богу, Чимина? Не должно.              — Что-то — быть может, — пренебрежительно бросает Юнги, пониже натягивая капюшон толстовки. Воздух в машине ощутимо меняется, наполняясь кислинкой. Признак того, что кое-кто искренне расстроился. Внутри что-то скребётся, скулит. Почти плачется, растекаясь. Юнги игнорирует это ощущение, говорит тише и мягче: — Всё нормально, Чимин. Правда. Прекрати.              — Прости.              — Но ты правда хреново выглядишь.              Юнги вздыхает.              — Намджун.              — М?              — Отъебись.              Намджун именно это и делает, но ближе к вечеру затаскивает мрачного, раздражённого Юнги, мечтающего завалиться спать, к себе домой. На столе оказывается куча еды, половину которой заказал Намджун, а половину — приготовил Чимин. Взвинченность Юнги проминается под острой, бьющей под дых благодарностью, и уходит. Остаётся просто лёгкая усталость и да. Голод.              Он наедается досыта, ловит расстроенные, короткие взгляды Чимина на своих изодранных костяшках, и отрубается у них на диване с джостиком в руках.              Ему снятся лепестки. Их нежные, воздушные касанья.              И впервые за всю неделю он просыпается не разбитым. Обнаруживает, что лежит под одеялом, которым его заботливо накрыли, пока ему мерещится сладость в воздухе. Или не мерещится? Хотя почему бы в доме Чимина не пахнуть Чимином? Юнги встаёт на шорох с кухни. Замирает на пороге. Невольно. Немножечко оглушённый видом босоногого Чимина в огромной пижаме. Уютный. Домашний. Растрёпанный.              Сонное личико.              Очаровательно припухшие веки.              Рот, ставший на вид ещё более мягким.              — Хён? Я тебя разбудил, да?              — Нет, — так же хрипло отзывается Юнги, присаживаясь на стул. — Я проснулся пару минут назад. Не нальёшь мне воды?              Они завтракают молча.              Тишина в доме, дождь за окном, серость субботнего утра делают своё дело — они незаметно перемещаются в гостиную и садятся за телевизор, на котором Чимин выбирает какой-то ужасно меланхоличный фильм и садится рядышком, на пол — со включённым обогревом тот теплее дивана, на который они опираются спинами. У главных героев на экране как раз случается преувеличенно трагичный разрыв, за которым Юнги наблюдает с ленивым недоумением, когда сбоку вдруг доносится тихое:              — Ты расстался с Кихёном?              Юнги открывает рот. Закрывает. Что?              — Извини? — хмыкает он, глядя на лицо Чимина. Они сидят плечом к плечу, достаточно близко, чтобы Юнги мог рассмотреть каждую пушистую ресничку.              — Просто… пришло в голову, — неловко ёжится Чимин, едва глядя на него.              — Это из-за фильма?              — Ты… не был с ним во время гона.              — Нет, — вот оно что, да?              — Почему?              — Тебе не кажется, что это не твоё дело? — спокойно, без агрессии спрашивает Юнги, выгнув бровь. Кажется, он вкладывает достаточно мягкости в свой голос, потому что Чимину хватает смелости ответить:              — Я знаю, что не моё. Просто…              Он подтягивает колени к груди, крепко их обнимая.              — Я думал. Об отношениях. И доверии. Всяком. И… почему нет, если ты его любишь?              — Кто тебе сказал, что я его люблю? — вкрадчиво, неторопливо тянет Юнги. Потому что что-то с Чимином не так. Он вскидывается после слов Юнги, растерянно хмурясь:              — Но вы встречаетесь?              — В каком-то смысле, — уклончиво отвечает Юнги. На лице Чимина появляется ошарашенное понимание. Он озадаченно отворачивается. Поглядев на него, такого потерянного, Юнги делает то, что не любит больше всего — лезет не в своё дело:              — У тебя что-то случилось? С чего это тебе думать о… всяком?              — Бекхён…              — Бекхён?              — Мой парень.              Ах, точно.              — И что с ним?              — Ничего. То есть… у меня скоро течка. И я думал о том, что, может быть, мы… ну… могли бы провести её вместе.              Блять. Это не то, что Чимину следует обсуждать с ним. Юнги напрягается, желая оказаться где угодно на чёртовой планете, только не здесь. Но ему не хватает духа перебить. Не когда Чимин и сам говорит с усилием и выглядит так, будто очень запутался. Будто ему нужна помощь. И кто такой Юнги, чтобы оттолкнуть его сейчас?              — Он мой парень. Это логично. Я же должен хотеть этого. К тому же, он очень хороший и заботливый.              — Ты нихуя не должен, Чимин. Ты либо хочешь, либо нет.              — Я не хочу, — шепчет, словно признаётся в преступлении. Смотрит отчаянно. Повторяет: — Не хочу.              — Он говорил тебе что-то на этот счёт? — уточняет Юнги похолодевшим голосом.              Чимин трясёт головой, торопливо бормоча:              — Нет-нет! Он хороший, клянусь! Он даже не поцеловал меня без разрешения. И мне нравится с ним целоваться, просто… — и обрывается. Снова. Почему-то. И почему-то снова спрашивает: — Ты не провёл гон с Кихёном. Почему? Он бы позаботился о тебе.              — Моя причина с твоей ничего общего не имеет, Чимин, — мягко говорит Юнги. Он готов его выслушать, как бы странно это не было, но рассказывать о том, с кем и почему он трахается? Нет.              — Он хороший, — повторяет Чимин. — Заботливый. Внимательный.              — Но?              Ответом становится молчание. Чимин выдыхает. Шумно. Медленно. Смотрит перед собой, в волнении сминая губы. Пока не признаётся:              — Но этого мне недостаточно.              И Чимин вдруг делает что-то.              Откидывает голову на диван.              Волосы рассыпаются. Длинные, пушистые ресницы дрожат, а глаза — подёрнутый пеленой, дымные — смотрят прямо. Несмело. И этот податливый, растекающийся по дивану Чимин говорит:              — Это… не то. Не то, чего я хочу.              Чего он хочет.              Юнги вдыхает его запах — сладкий и завлекающий — и понимает. Понимает с кристальной чёткостью: он пожалеет об этом разговоре. А Чимин просто тупо всаживает ему нож меж рёбер:              — Потому что на самом деле я хочу влюбиться. Очень сильно. Хочу, чтобы сердце вырывалось из груди навстречу, когда я смотрю в его глаза, — брови изламываются, голос дрожит: — Хочу… хочу поцеловать его больше всего на свете.              И.              Блять.              Юнги тупой ублюдок. Потому что опускает взгляд. Смотрит на обкусанные, пухлые — такие, блять, пухлые — губы и думает только о том, как они промнутся под его. Что можно сгрести в охапку ладную фигурку. Сжать до задушенного, изумлённого выдоха. Что Чимин позволит. Он послушно разомкнет губы, чтобы Юнги смог скользнуть языком в этот тёплый, влажный и тугой рот.              Хлопок двери раскалывает череп надвое.              Юнги моргает.              Рывком поворачивает голову на шум и в тот же миг в коридоре показывается заспанный Намджун, который сонно морщится, слегка пошатываясь:              — Чего не спите в такую рань?              И, продолжая ворчать себе под нос, он грузным медведем плетётся в сторону туалета.              Оставляет их одних.              Медленно-медленно Юнги встаёт на деревянные, непослушные ноги. Смотрит на Чимина, который садится на диван, пытаясь спрятать лицо, по которому расползается румянец. И Юнги видит перед собой не трогательный комок, который хочется обкусать и вылизать с головы до ног, а брата Намджуна. Мальчишку, которого он от себя отвадил, потому что не в его правилах обжиматься с младшими братьями друзей.              …не в его правилах думать о том, каким бы послушным был этот самый младший брат, стоит только захотеть.              Блять.              Блятьблятьблять.              Он отворачивается. Хмыкает с фальшивой непринуждённостью, пока сердце таранит грудь:              — Расслабься. У тебя ещё будет время найти кого-то, кто придётся по душе. Не надо зацикливаться на ком-то одном. На твоём Бекхёне свет клином не сошёлся.              И оставляет Чимина одного. Идёт в ванну. Умывается, собираясь попрощаться с Намджуном и свалить. Грудь печёт от едкости запаха Чимина, успевшей въесться в лёгкие за те пару секунд, что Юнги притворялся идиотом.              Который ничего не понял.              Который не хотел поцеловать Чимина.       

***

      Это из-за гона.              Это всё из-за ёбаного гона.              Чимин всегда был для него милым младшим братишкой Намджуна, и Юнги ни разу, — ни разу, блять, — не позволил себе не то, что лишнего взгляда, но даже лишней мысли о нём. Он даже потрудился устроил цирк с Кихёном, добровольно взяв на себя роль ебучего клоуна, он просто не мог… он не мог хотеть его.              И почему из всей их компании Чимин должен был выбрать именно его? Почему не смазливого Джинхана? Почему не дружелюбного Хосока, который никогда не скупится на улыбку или шутку? Почему не Сехуна? Почему, блять, Юнги?              Глупый, маленький…              Вздохнув с бессильной злобой, Юнги прекращает хождение по комнате и садится на постель, зарываясь в волосы. Стоит слегка опустить голову, как носа касается призрачный запах Чимина, впитавшийся в одежду из-за одеяла и их близости. С дурацким отчаянием, это-гон-и-ничего-больше чувством Юнги впервые позволяет себе глубоко его вздохнуть. Попытаться перекатать вкус на языке.              Сладкий. Но не приторный и густой. Что-то словно… немного фруктовое. Да. Правильно. Запах чем-то смахивает на спелую, свежую дыню, ненавязчиво витающую в воздухе.              Чимин пахнет хорошо.              Чимин пахнет идеально.              Юнги не хочет об этом думать. Не хочет вспоминать о том, что у Чимина очаровательные глазки, взгляд которых просачивается под корку мозга; нежный, высокий голос; и абсолютно греховные, пухлые губы, вытягивающиеся вперёд, когда он говорит это проклятое «хён». Чимин всегда был прехорошеньким.              И всё ещё в него влюблён.              Вопреки всему.              Зажмурившись, Юнги сжимает губы. Он провёл гон без омеги. Агрессия и похоть ушли, но тонкая ниточка желания осталась. Чимин был рядом. Заботливый, милый, признающийся ему в том, что влюблён, что у него сердце рвётся навстречу Юнги и он хочет его поцеловать. Конечно, Юнги поддался.              Он же не железный.       

***

      Он не железный.              И ещё идиот.              — Намджун говорит, что ты ведёшь себя странно, — тянет Хосок, склонив голову набок и присосавшись к трубочке от бумажного стаканчика в кофе.              — Я просто был занят.              Он не заходил к ним домой, избегая Чимина. Или мыслей, которые навязчиво завивалось вокруг глотки при нём.              — Почти целый месяц?              — Умоляю, хён, — он закатывает глаза. — Я просто давно не заходил к нему домой. С хуя ли он жалуется?              — Не заходил, потому что там может быть Чимин?              Юнги вопросительно вскидывает брови, глядя на Хосока, словно на идиота, будто не у него сердце ухнуло вниз.              — На что ты намекаешь?              — Кажется, младший братишка Намджуна в тебя втрескался.              — Это произошло не вчера, Шерлок, — фыркает Юнги.              — Он бросил своего парня.              — И что?              Он, блять, что?              — Ты ведёшь себя с ним иначе.              — Неужели?              — Ну знаешь. Происходили странные вещи. Ты был необычайно доброжелателен, твоё мудацство находилось на терпимом уровне, это я ещё не упомянул обо всех этих конфетах…              — Я давно прекратил их таскать.              — Приглашении Кихёна…              — Мы давно знакомы.              — Не говоря уже о том, что ты оправдываешься вместо того, чтобы послать меня нахуй.              Хосок ухмыляется. Юнги раздражённо цедит:              — Пошёл нахуй.              Со смешком Хосок откладывает кофе.              — Ладно, Чимин милашка, который крутится вокруг тебя уже больше двух лет. Тебя не за что осуждать. Расслабься. Уверен, и Намджун…              — Сделай одолжение, Хосок: почёсывай свой кинк на драму посредством кого-то другого. И не выдумывай того, чего нет.              — А теперь ты злишься.              Он посылает Хосока нахуй второй раз, после чего тот заваливается. Правда, продолжает ехидно поглядывать, отчего раздражение буквально тащит Юнги вместе с ним к Намджуну.              И всё летит к чертям.              Потому что привычное «хён» в этот раз бьёт в солнечное сплетение. Чимин смотрит на него робко, жутко болезненно, пока Юнги нервозно отворачивается, не в силах ни выдержать его взгляд, ни смотреть самому.              Наверное, потому что голову затапливает вихром непрошенных мыслей и деталей. На губах лежат остатки блеска. Волосы отросли. Блонд теперь светлее. В ушах поблёскивают серёжки. Из-под голубой кофточки выглядывают выпирающие, хрупкие ключицы. На руке — тот самый браслетик. Джинсы плотно обтягивают бёдра. Юнги вспоминает, как это тело ощущается под руками, потому что почему-то помнит. Словно всегда замечал, но только сегодня признался себе в том, что Чимин…              Чимин — очаровательный, прелестный омега.              Важное уточнение: очаровательный, прелестный и влюблённый в него омега.              В ушах вновь звучит «ну-ну» Хосока, брошенное целую вечность назад.              И Юнги перестаёт заходить к Намджуну.       

***

      Они неизбежно сталкиваются снова и снова.              Снова и снова теперь — это «редко», которое должно быть «никогда». Юнги сознательно позволяет льду показного безразличия сковать всё тело, всю его сраную жизнь. Он ведёт себя подчёркнуто холодно. Не смотрит. Не обращается по имени. Не обращается вообще. Переключает всё своё внимание на Намджуна и делает вид, будто у него не скукоживается сердце от вида сжавшегося в комок Чимина.              Он ублюдок.              Просто ёбаный ублюдок.              Но так будет лучше. Чувства Чимина пройдут. Он найдёт нормального альфу. Мысли о нём перестанут преследовать. Намджун не набьёт ему морду.              Почти каждую ночь Юнги проводит с Кихёном. А когда того не оказывается в городе, а Нари просит помочь ей с течкой, он соглашается. Это здорово отвлекает. Только вот в понедельник, перед началом занятий, его вылавливает Кихён, с ходу отвешивающий пощёчину. Ну, он пытается: Юнги перехватывает руку и крепко сжимает чужое запястье. Вокруг становится тише, на них начинают оборачиваться.              Юнги раздражает отвратительная погода. Юнги раздражает непривычно злобный Кихён. Юнги раздражает непрошеное внимание.              Это до отвращения похоже на то, что было с Дженсу два с половиной года назад. Очередная тупая драма, которую он избегал изо всех сил.              Понизив голос, он скрежещет сквозь зубы:              — Какого хуя, Кихён?              — Ты провёл течку с Нари! — рявкает он в лицо.              И, к недоумению Юнги, на его глазах наворачиваются слёзы.              — И что в этом такого? — холодно уточняет Юнги, опуская его руку. Кихён неверяще вскидывает брови:              — Ты серьёзно?              — Мы не встречаемся. Мы никогда не встречались. Ни один из нас не ставил никаких условий. Да, я серьёзно.              — Ты… боже, ты… ты… ты привёл меня к своим друзьям. Ты таскал мне сладости и ты… Ты у меня ночевал чаще, чем у себя. Что я должен был об этом думать?              — Я не имел ничего в виду, — тише говорит Юнги. И в этот раз не ловит руку Кихёна. Сознательно. Пощёчина хлёсткая и болезненная. Достаточно, чтобы неприятно сморщиться, и недостаточно, чтобы пожалеть. Почему-то.              — Пошёл ты!              Он уходит. Юнги прикрывает глаза, думая, что этот день не может стать ещё хуже, когда сзади доносится присвистывание:              — Нехило он тебя.              Обернувшись, Юнги видит Намджуна.              И Чимина, застывшего за его спиной с широко распахнутыми глазами.       

***

      — Слышал, как матушка с тётей говорили о тебе. Тетя расстроена, что за все свои двадцать пять лет ты ни разу не был в отношениях.              — Её это не касается так же, как тебя не касался их разговор, — фыркает Юнги, бросив хмурый взгляд назад.              У них намечался семейный ужин, тётушка попросила захватить по пути Тэхёна, но с ним из парикмахерской вышел и Чимин. Они оба юркнули на заднее сиденье, но если первый сразу притих, едва поздоровавшись, то Тэхён уже успел пожаловаться на всё на свете. В этот раз Юнги был за это благодарен — тишина между ним и Чимином была звенящая.              — Опять уши грел?              — Я никогда…              — Избавь меня от этого, мелкий засранец, — сухо бросает Юнги.              — Они думают, что ты гей.              Юнги почти бьёт по тормозам. Что?              — И решили, что, может быть, у тебя есть что-то с Намджуном.              С кем?              — Но не волнуйся. Я отстоял твою честь и сообщил им, что тебя перед университетом чуть не придушил омега, которому ты изменил.              — Я ему не изменял, — на автомате огрызается Юнги.              Секундой спустя в голове появляется резонное: «А откуда Тэхён узнал?». Хотя — Чимин сжимается от хмурого взгляда, пойманного в отражении — глупый вопрос. Это вызывает раздражение. На болтливость Тэхёна, на Кихёна, оказавшегося максимально далёким от того, каким он себя преподносил, на себя, который предпочёл не замечать очевидное, потому что был слишком занят тем, кому, к слову, следует держать рот за замком.              — Ну, они всё равно обрадовались.              — Моя личная жизнь не касается никого, кроме меня, — чеканит Юнги. — Прекрати лезть и пускать слухи.              Выходит чуть резче, чем он хотел. Юнги прикусывает язык. Салон заполняется едкой сладостью Чимина. Чёрт. К счастью, уже через пять минут он довозит его до жилого комплекса и тот, глухо пробормотав слова благодарности, быстро выскальзывает за дверь.              — Ты бессердечный обмудок, — тут же шипит Тэхён. — Почему ты так с ним?              — Я ему ничего не говорил.              — Ты его игнорируешь! Он же ничего не сделал. Хоть иногда думай о ком-то, кроме себя. Ну, знаешь. Для разнообразия.              — Ещё одно слово: высажу тебя здесь и будешь добираться до дома, как хочешь. Для разнообразия.              — Попробуй, — фыркает Тэхён, скрестив руки на груди.              Но ничего не говорит.              Высадив его, Юнги возвращается к себе домой. Нервно крутит в руках телефон, чувствуя выворачивающее раздражение и тревогу. Да, он был резок, но с хуя ли его должно корёжить так? Ответ на этот вопрос он не находит. Только ловит себя на том, что открывает чат, в котором последним сообщением было приглашение на день рождения от Чимина, и набирает:              Прости.              Я не хотел быть таким грубым.              Ответ приходит спустя пару часов. От него противно скручивает, а в ушах звенит тихий, погасший голос, каким бы Чимин мог произнести это «ничего».       

***

      Когда спустя неделю ему поступает звонок от матери Тэхёна, кишки скручивает в тревоге: время близится к полночи, почему она ему звонит?              — Милый. Я с Джегёном в Таиланде. Я только что позвонила Тэхёну, совсем позабыв о разнице в поясах, и он, оказывается, не дома. И, — её голос дрожит от усталости и беспокойства. — Он ужасно пьян.              Блять.              — Он сказал, где он? — хмурится Юнги, сжимая переносицу и направляясь в гардеробную.              — Что-то промямлил про Претагон или…              — Октагон?              И да. В клуб Юнги приходит разъярённым. Не сразу находит Тэхёна и выволакивает на улицу под протесты, каждый из которых пропускает мимо ушей, пока:              — Мы забыли Чимина!              — Чимина? — поворачивается Юнги к пьяному, упирающемуся братцу, который кивает в ответ.              — Да. Ему было грустно. Из-за тебя, между прочим, — пьяно бормочет, обвиняюще ткнув пальцем в грудь застывшего Юнги. В этой самой груди противно скребётся. Юнги раздражённо отпихивает руку Тэхёна и шипит:              — И что, Намджун просто его отпустил?              — Мы соврали. Сказали, что Чимини будет со мной, пока родителей нет.              Проклятье.              Запихнув Тэхёна в машину, Юнги звонит Намджуну. Звонок не доходит. Наверняка притащил домой очередную пассию в попытках забить на Сокджина и благополучно забылся.              Отлично.              Конечно, Юнги возвращается в клуб, сжимая челюсти до хруста. Зубы, кажется, начинают крошиться, прежде чем он находит Чимина. И на миг прирастает к полу. Потому что чёрт. Чимин не один: рядом трётся альфа, обнимающий за плечи и чокающий их стаканы с сальной улыбочкой. Юнги почти видит, как чужой взгляд стаскивает с Чимина тонкую рубашку, щиплет за соски, гладит живот, цепляет за штаны и тянет вниз. Видит и — почему-то — сатанеет. Ему глубоко насрать, знакомы они или нет — он практически выдёргивает Чимина из чужих рук. И яростного рычания, берущегося из глубины груди, хватает, чтобы альфа исчез.              А потом ярость дерёт уже собственную грудь. Потому что Чимин, блять, даже не узнаёт Юнги сразу, но послушно волочит ноги следом. Лишь на улице, вдали от музыки и при свете фонарей, он недоверчиво распахивает глаза и пьяно бормочет:              — Юнги-хён?              — Он самый, — цедит Юнги, дёргая остановившегося Чимина за запястье.              А потом происходит что-то пиздец внезапное: над ухом раздаётся радостный писк. Юнги на миг кренит в бок от неожиданной тяжести, вокруг шеи смыкаются чужие руки; требуется пара секунд, чтобы выпрямиться, а потом с ошарашенным вздохом повернуть голову.              Но он делает это слишком резко.              Мажет носом по носу ойкнувшего Чимина, который от неожиданности выпускает Юнги из захвата, слезая со спины.              — Какого хрена, — ошарашенно выдыхает Юнги, разворачиваясь и аккуратно отодвигая от себя чужие запястья.              Чимин, хлопнув ресницами, вдруг хихикает. Звук абсолютно пьяненький и, быть может, — но только быть может — очаровательный.              — У тебя смешное лицо, хён. Ты бы видел, — и снова хихикает.              Недоверчиво моргнув, Юнги переспрашивает:              — У меня что?              — Смешное лицо.              Услужливое напоминание заставляет закатить глаза. Да он в хлам. Маленький, глупый… грх. Чёрт.              — О, спасибо большое. Всю жизнь мечтал это услышать. Пойдём.              Внезапно уперевшись ногами, Чимин тянет его за руку обратно.              — Стой! Ты обиделся?              — Нет, — фыркает Юнги.              — Я не хотел тебя обидеть. У тебя красивое лицо!              Твою ж мать. Он не подписывался слушать этот невнятный, пьяный лепет.              — Да-да, теперь пошли.              — Нет! — хватает двинувшегося в сторону Юнги, в этот раз цепляясь за футболку. — Нет, хён…              Он выдыхает это протяжно, рвано. Не оставляет шанса проигнорировать ни в этот момент, ни в следующий, когда уже смотрит тающим, плывущим взглядом. Будто вот-вот обмякнет и стечёт на землю у ног Юнги. Где-то внутри формируется раздражённый вздох. Который встаёт поперёк глотки.              Юнги давится им. Юнги каменеет.              Потому что Чимин вдруг льнёт навстречу.              И накрывает щёку Юнги ладошкой.              — Ты красивый.              Блять.              — А ещё… — Чимин жмётся к нему, сминает ткань толстовки на груди и бормочет-бормочет-бормочет, каждым словом вышибая землю из-под ног: — У тебя красивые руки. И красивый голос. И улыбка. И смех. Почему ты так мало смеёшься? Ты не хочешь мне улыбаться, да? Ты даже на меня не смотришь.              — Я смотрю на тебя.              Двинувшись навстречу, Чимин зарывается носом ему в ворот.              И это конец.              Конец, потому что с ужасающей отчётливостью Юнги понимает — он не сможет оттолкнуть.              — Ты так хорошо пахнешь, — шепчет Чимин ему в шею, касаясь губами кожи. Юнги прикрывает глаза. Судорожно сжимает его за талию, не в силах ни оттолкнуть, ни прижать ближе.              Глупый маленький пьянчужка.              Как ты собрался смотреть мне в глаза после этого?              — Хочу пахнуть тобой.              Чёрт.              Чёртчёртчёрт.              — Чимин, — остерегающе шипит Юнги.              А у самого подрагивают руки в инстинктивном, животном желании утащить омегу к себе в логово. И Чимин это животное дразнит.              — Что? — недовольно морщит носик, сжимая плечи Юнги и немного отодвигаясь. Только тут его глаза наполняются слезами. Резкими. Внезапными. — Точно. Забыл. Ты не хочешь, чтобы я пах тобой. Ты не хочешь меня.              — Ты пьян, — бормочет почти так же глухо.              — Почему ты меня не хочешь? — разбито, надломленно. — Я тебе совсем не нравлюсь? Я недостаточно красивый?              — Нет, — шепчет Юнги, желая провалиться сквозь землю. В самое пекло.              — Я некрасивый?              — Ты прекрасный.              Признание слетает само. Губы не предупреждают, что сложатся в звучании этого слова. Потому что омега не должен плакать. Но омега лишь жалобно заламывает брови:              — Тогда почему я тебя не нравлюсь? Почему ты меня не хочешь?              Хочу.              Ты мне нравишься.              Боги, как же ты мне нравишься.              И как же это неправильно.              Мысли, которых Юнги боялся, от которых он бегал, формируются в голосе с ужасающей отчётливостью. Нравится. Нравится.              — Из-за Намджуна? Потому что я его брат? Я не дополнение к нему.              — Чимин. Не надо.              Он замечает вспыхнувший огонёк в глазах. Успевает отвернуться, желая провалиться под землю и сдохнуть. Потому что посмел так поступить. Потому что не мог иначе. А Чимин, клюнувший его в щёку вместо губ, застывает.              И всхлипывает.              Душераздирающе, надрывно, звуча абсолютно… абсолютно уничтоженным.              Нет. Нет, нет, пожалуйста, — думает Юнги, сжимая тело, пытающееся вывернуться из его рук.              — Пусти.              — Тише.              — Я сказал: пусти!              Юнги тянется к нему с отчаянной резкостью, и не понимает, откуда в нём её столько. Он жмётся ко лбу дрожащего Чимина и хрипит на грани слышимости:              — Для тебя всё так просто, да? Не плачь. Блять, только не плачь.              — Не т-трогай м-меня.              И вопреки тому, что говорит, обмякает и льнёт навстречу, заливаясь слезами, когда Юнги его обнимает. Жмётся носом в волосы. Крепко сжимает, не желая выпускать его из рук. Ни в этой жизни. Никогда.              Тупой ублюдок.              — Ты не его дополнение.              Какой же он тупой ублюдок.       

***

      В машине Чимин вырубается. Абсолютно ничего не понимает и не видит, когда Юнги несёт его по коридору, пока Тэхён плетётся следом, не желая прибавлять шаг. И Юнги собирается убраться к чёртовой матери. Только Чимина рвёт. Он не уходит. Стоит рядом над унитазом, отводит под ручку в ванную, чтобы Чимин умылся, и ждёт в коридоре, пока Тэхён поможет ему переодеться. Правда, в процессе этого тот засыпает рядышком, и Юнги, глядя на них двоих, свернувшихся на кровати, не может уйти.              Он валится на диван.              И валяется долго. Мысли — мучительные и болезненные, словно шарики битого стекла, — перекатываются в голове, заставляя морщиться. Жмуриться. Давиться злостью, ненавистью и отчаяньем.              Он никогда не хотел, чтобы Чимин рыдал у него на плече.              Он никогда не думал, что будет причиной этого.              Он никогда не должен был быть.              И что, блять, ему делать?              Следующим утром Чимин не может смотреть ему в глаза. Долго топчется, мнёт рукава блузки, слишком большой для него.              — Хён. Я… кажется, очень много выпил, — он смотрит вниз. Исключительно вниз. — Я не очень хорошо всё помню. Наговорил, наверное, много лишнего.              — Ты едва два слова вместе связать смог, — ровно отвечает Юнги. И ему, сука, должны ёбаный Оскар вручить. — Если и наговорил, я ничего из твоего лепета не понял. Расслабься.              И отворачивается. Чтобы не видеть, как очаровательный румянец сходит на нет, а Чимин бледнеет, вдавливая ногти в ладони. Потому что нет.              Потому что помнит.       

***

      Мир закручивается в водовороте и замыкается на Чимине. Каждый грёбаный день, каждый грёбаный час, каждую грёбаную секунду где-то на подкорке скребётся мантрой: «Чимин, Чимин, Чимин».              Сердце тупо дохнет, сгнивая и разлагаясь в груди.              Юнги не должен это чувствовать. Это — факт. Он не находит ни одной грёбаной причины, по которой ему так хреново. Да, омега. Да, красивый. Да, очаровательный. Да, влюблён в него. Да, Юнги не всё равно. Ну и что? Ведь если бы он даже не был братом Намджуна, это не имело бы значения: Юнги по-прежнему не нужны отношения, а Чимин заслуживает кого-то получше. И он брат Намджуна.              Юнги не должен разбивать ему сердце.              Хотя, кажется, уже.              Только вот грызёт его не вина. Это… другое. Бессмысленное. Ведь дело не только в Намджуне.              На смену тоске и выедающему мозг анализу приходит злость. Из-за гона она катится снежным комом с горы — разрастаясь до огромных размеров. Задавливая под собой. Разрушая Юнги до основания, чтобы обосноваться в голове единолично. И он уже знает — этот гон будет дикий.              Ему уже пришлось стесать костяшки пальцев. Нагрубить Хосоку. Зарычать на одного из подчинённых отца, а потом зло вылететь из его кабинета под ледяной, держи-себя-в-руках-взгляд. Что ж. Он не мог. А это значило одно: пора изолироваться.              В университет он приходит именно за этим: отдаёт справку в деканат и сразу торопится обратно к машине, мельком глядя на серое, тяжёлое небо, грозящееся рухнуть под тяжестью туч вниз. Время для этого выбирает неподходящее — конец занятий, когда из кампуса люди разбегаются, словно тараканы. Не желая ни с кем здороваться, Юнги натягивает чёрный капюшон толстовки поверх кепки и, наверное, поэтому Чимин проходит мимо.              Быстро, мелькнув недовольным лицом на миг. Сердце отчего-то подскакивает, пока Юнги растерянно смотрит вслед тонкой фигурке, агрессивно топающей вперёд в одной лишь блузке. Словно не его мог унести один чрезмерно сильный порыв ветра.              Так.              Он что, не один?              — Брось, Чимин-а, — хмыкает альфа, равняясь с Чимином. Тот его напрочь игнорирует и холодно сообщает:              — Я не разрешал так себя называть.              — Я разве прошу о многом? Один вечер за чашкой кофе. Обещаю, ты не пожалеешь.              — Я жалею даже о времени, которое трачу на тебя сейчас.              Кажется, первый раз за два с половиной года Юнги слышит, как Чимин говорит пренебрежительно. И за этим пониманием подбирается другое: с ним Чимин всегда был милым. Крайне редко в нём проскальзывала та сторона, на которую жаловался Намджун. И об которую бьётся этот придурок:              — Хорошо. Один час. Это всё, что мне понадобится.              — Меня твоя самоуверенность должна впечатлить? — сухо уточняет Чимин, останавливаясь у тротуара и что-то высматривая. Видимо, такси. Альфа улыбается, наклоняя голову набок и заглядывая в лицо Чимину:              — Она разве не уже?              — Нет.              Юнги, вместо того, чтобы развернуться в сторону парковки, останавливается позади. Почему-то. Наблюдает, будучи незамеченным, чувствует себя сраным придурком и — всё ещё — бесится. С моросящего дождя, с холодной погоды, с зуда под кожей, с этого кретина, с Чимина, просто стоящего рядом с ним, а не с... чёрт.              Они не виделись с того дня.              Ни разу.              — И ты не дашь мне даже шанс?              — Иногда… нужно просто смириться с тем, что тебе не хотят дать даже это.              Это звучит глухо.              Сердце ёкает в груди.              — Иногда нужно проявлять настойчивость.              И Чимин, наконец, поворачивается к альфе. Наверное, поэтому. Да. Поэтому к глотке молниеносно продирается, чтобы вылететь изо рта шипением, потому что нет, не-смотри-на-него-блять:              — А иногда отъебаться, когда тебя об этом просят.              Вздрогнув, Чимин поворачивается одновременно с тем альфой. Тот вскидывает брови, хмыкая:              — Решил вовремя поиграть в рыцаря?              — Юнги-хён?              — О. Так вы знакомы, — поворачивается к Чимину, тут же растерявшему все свои колючки. — Это твой… — и умолкает. Взгляд мечется между ними двумя, и губы растягивает безрадостная, кривая так-вот-оно-что-усмешка. — Это не твой брат.              Чимин опускает потухшие глаза. И это всё, что он делает. Юнги, напрочь игнорируя альфу, спрашивает:              — Ждёшь кого-то?              — Такси.              — Я тебя отвезу.              — Тебе не обязательно.              Он отказывает. Впервые отказывает. Это не должно злить, но боже. Злит. Юнги холодно цедит:              — Это было не предложение, Чимин.              И да. Чимин не огрызается. Конечно, нет. Только обнимает себя руками, сжимаясь от холодного порыва ветра, и смотрит себе под ноги. Альфа, глядящий на него в ожидании чего угодно, но явно не этого, протяжно выдыхает.              — Сейчас, значит, зубки ты попрятал. Ну как знаешь.              Бросив на него косой взгляд, Чимин поджимает губы. Юнги кривится:              — Самое время самоустраниться, если ты не понял.              Ответом становится прищур. Чимин проходит мимо них обоих, заставляя Юнги двинуться следом. Он сразу замечает, как узкие плечи, обхваченные ладошками, дрожат от холода. О, прелесть. Юнги стаскивает с себя толстовку, ускоряет шаг и грубо запихивает её в холодные руки:              — Держи.              Уже в спину долетает:              — Тебе не обязательно притворяться, что не плевать на меня. Я бы не настучал Намджуну.              — Не неси херню.              — Так уж и херню?              — Да. Надевай и топай, — ответа не следует. Юнги, наконец, оборачивается. Выжидающе смотрит на остановившегося Чимина и замечает: он накрасился. Чем-то стал напоминать идеальную фарфоровую куколку с не очень довольным, капризным личиком. Идеально одетый, с уложенной чёлкой и этим лицом Чимин кажется ледяным, далёким и недоступным принцем. Юнги чувствует тяжесть в животе и укол раздражения, впившийся в сердце. — Я жду.              Фыркнув, Чимин слушается. Натягивает толстовку и в ней тут же становится крошечным. А из-за волос, разлохмаченных в процессе, напоминает нахохлившегося воробушка. Только глаза остаются двумя льдинками, даже когда Чимин безропотно садится в машину и отворачивается. Юнги выезжает с парковки, когда слышит:              — У тебя предгон.              Ценнейшая констатация факта. И что ответить? Юнги молчит.              — Зачем ты вмешался? Ты же притворяешься, что меня не существует.              — Потому что он к тебе лез, — не глядя.              — Может, я собирался поломаться и согласиться.              Ярость бьёт в солнечное сплетение, Юнги — по тормозам. Он резко разворачивается, скрежеща сквозь зубы:              — Ты пытаешься меня разозлить?              — Ты и сам отлично справляешься.              Хочется схватить вздёрнутый в вызове подбородок, чтобы омега знал, кому он смеет… чёрт. Проклятый предгон. Это всё проклятый предгон. Мысленно выругавшись, Юнги отворачивается и выезжает на дорогу. Чимин недовольно вздыхает, словно хотел, чтобы Юнги взорвался и разлетелся ошмётками по машине, но молчит. Утыкается взглядом в свои коленки.              Поэтому гнев Юнги слегка притупляется, когда он доезжает до нужного жилого комплекса. Остановив машину, он сжимает пальцами руль. Не смотрит. А Чимин не торопится вылезать. Наверное, его удерживает эта недосказанность, тяжестью прибивающая к земле. И притом — обоих.              Обычно Юнги всегда остро ощущал — он старше. Ситуация под его контролем. Этот щенок — тоже. Он выбирает, что с ними будет. Но не сейчас. Не когда Чимин легко может дёрнуть ручку, толкнуть дверь и выйти. Без разрешения. Не оглядываясь. Потому что он уже не тот мальчишка, в приступе обиды пытающийся выйти посреди дороги. Ему не получится заблокировать дверь.              Он не всегда будет смотреть на Юнги доверчиво и преданно.              И это блять не то, отчего сердце в груди должно дохнуть.              Но оно дохнет.              — Если он снова будет тебя доставать, дай знать.              — Тебе не нужно было вмешиваться, — говорит, наконец, Чимин. Юнги толкает язык за щёку, уговаривая себя не злиться. — Единственное, что он делал — пытался пригласить меня на свидание. Просто настойчиво.              Ну да. Разумеется. Юнги же слепой и…              — Не он первый. Не он последний. Я же прекрасный.              И — пау. Выстрел. Занавес. Конец. Нарастающее раздражение застывает. Как и весь Юнги. А Чимин, выдохнувший последнее с горечью и разочарованием, выходит.              Глаза сами находят его спину, чтобы внезапно обнаружить Намджуна, который вылезает из машины и вопросительно вскидывая брови, заметив Юнги. Отлично. Только этого что-за-херня-взгляда не хватало. Приходится вылезти следом. Чимин как раз одёргивает толстовку, которую отчего-то не возвращает, и говорит просто:              — Мы встретились у университета. Хён подвёз меня, чтобы я не ждал такси.              — Ладно, — хмыкает неторопливо Намджун. Так же неторопливо переводит нечитаемый взгляд на Юнги. Не смотри на меня так, блять. Он пахнет так сильно мной из-за приближающегося гона. Моей толстовки. Я не знаю, почему я её дал. Я ничего уже, блять, не знаю, Намджун. — Зайдёшь?              — Нет. Лучше отосплюсь перед гоном.              — Ну… как знаешь.       

***

      Безразличие было вшито ему под кожу.              Всегда где-то там, всегда ледяное и спокойное, пока другие жалко метались из-за любой незначительной херни. Оно дарило приятное чувство контроля. Выбора. И Юнги ненавидел всё, что не мог контролировать. Только вот в гон контролировать он не мог себя. Злость — разрушительная и дикая — разрасталась, натягивая кожу и грозясь её прорвать. Её было так, так блядски много. С ней приходила похоть, жадность и уверенность в собственной исключительности. И часть его не понимала — почему.              Почему у них нет омеги.              Почему некого набить узлом.              Почему он вынужден скулить и трахать собственный кулак, словно бесполезный мешок с костями и мясом, когда может дать таких же сильных щенков, как он сам.              Гон был отвратителен. Неделя после — мучительна. И всё же никакого омегу он подпускать к себе не собирался. Юнги проходил через это. Лучше вариться в сжигающей ярости, чем обжечь ей другого. Оставить синяки, укусы, заставить обессиленно рухнуть на кровать, а потом смотреть на всё это со смесью удовлетворения и вины.              Трахнул как следует. Измучил.              Омега его запомнит. Но теперь омеге нужна забота.              Альфа может её дать. Но Юнги не хочет чувствовать вину.              И никакой омеги нет. Комната пустая. В ней нечего ломать. Где-то на краю кровати находится смазка, насадка для члена, чтобы завязать узел, пока Юнги в одних штанах сидит на краю и оттягивает волосы на висках. Он очень возбуждён. Но очень зол. Так происходило всегда: сначала было яростное внутреннее сопротивление, желание выйти из логова (дома?), затащить омегу и дать ему свой узел, а потом приходило смирение. Омеги нет. Никто не получит узел. Но так, так хочется.              И он дрочил.              Потом стёсывал кулаки от нахлынувшей ярости.              Вновь дрочил. Кровь смешивалась со смазкой и спермой. И он вновь кипел от злости, потому что опять? Опять потратил семя в пустую? Не на омегу?              Где-то там, где уже должно было прийти кратковременное смирение, Юнги слышит пиликанье, с которым открывается входная дверь. Альфа-волк тут же в ярости склабится, готовый вцепится в глотку чужаку, пока сам Юнги застывает в недоумение — кому, блять, пришло в голову припереться сюда сейчас? Код от квартиры знали пара человек, каждый из которых знал, что у него гон. Он выскакивает из комнаты, уговаривая себя не сатанеть раньше времени. И застывает изваянием.              Потом у дверей в нерешительности мнётся Чимин.              С пылающими щеками и испуганными глазами.              Чимин. У него. Во время гона.              — Как ты…              — Намджун записывает всё важное у себя в заметках, — торопливо перебивает, взволнованно переминаясь с ноги на ногу. Голос, ресницы, руки — у него подрагивает всё. — Пароль от твоей квартиры у него был.              — Какого хрена ты тут делаешь? — хрипло бормочет, запоздало моргая.              — Я… я хочу помочь тебе с гоном.              Юнги издаёт недоверчивый смешок. Он бредит, наверное, да?              — Ты серьёзно?              Не адресуя вопрос никому конкретному — ни богу, в которого он не верит, ни своей воспалённой и жутко реалистичной фантазии, ни своей подтекающей крыше, решившей из всех омег выбрать образ конкретно этого, словно Юнги не сойдёт с ума. Ведь позволит. Впервые в жизни позволит себе представить его под собой, жалобно всхлипывающего и откидывающего голову на подушку. С такой же отчётливостью, с какой Чимин сейчас…              Чимин. Сейчас.              Блять.              Это не бред. Это Чимин. Он серьёзно.              Этот мальчишка тайком выведал код от квартиры, притащился без приглашения, потому что… блять. Нет. Нет, нет, нет.              — Проваливай.              От утробного, яростного рычания вибрирует грудь. Чимин отступает на крошечный шажок, но смеет открыть рот и…              — Но я…              — Я. Сказал. Проваливай.              — Нет!              Нет?              Чимин стремительно пересекает расстояние между ними, а Юнги торопливо отступает. Но поздно — запах омеги уже проникает под кожу, заставляя член заинтересованно дёрнуться.              — Я хочу тебе помочь.              О, помочь? Юнги издевательски склабится.              — Дав себя выебать? Я сказал. Пошёл. Отсюда. Нахуй              Выражение на чужом личике становится таким, будто Юнги влепил ему пощёчину.              — Но почему? Я не хочу уходить. И ты… ты ведь тоже не хочешь, хён, — шепчет, делая крошечный шажок. Хён. Ещё один. Хён. И ещё. — Я… я смогу сделать тебе хорошо. Я буду самым хоро…              — Закрой рот.              Закрой, потому что я не смогу это выслушать и дать тебе уйти. Закрой рот, пока тебя не прижали к стенке и не оттрахали как последнюю шваль, содрав с тела все эти тряпки.              — Потому что ты передумаешь? — с вызовом вскидывает подбородок.              Это злит. Потому что Чимин спорит. Не слушает. Смеет перечить вместо того, чтобы подчиниться, как хороший омега. И вовсе не из-за того, что да — он прав. Не из-за того, что Юнги хочет его. Не из-за того, что не может трахнуть. Не из-за того, что не может даже позволить себе подумать о том, какого это — трахать Чимина. Не потому что ещё чуть-чуть, и он…              Нет, нет и нет.              Юнги практически срывается с места. Чимин распахивает в шоке глаза, когда Юнги хватает его за плечо и грубо тащит к двери. Выталкивает в подъезд, отворачивается, рявкая «иди домой», и из последних сил делает пару шагов.              Как вдруг:              — Ты сейчас серьёзно, да?! Ты самый трусливый альфа из всех, кого я знаю, Юнги-хён!              И тело парализует. Значит… самый трусливый из всех, кого он знает? Вот как.              Вот как.              Хорошо, малыш.              Скрипнув зубами, Юнги поворачивается. Ловит удивлённый взгляд, уже через миг сгребает в кулак ткань свитера и дёргает.              — Ах!              Чимин от неожиданности и силы, приложенной Юнги, делает по инерции пару шагов, а после летит на пол. Захлопнув дверь, Юнги жмётся к ней лбом на миг. Надеется, что Чимин разрыдается от его поведения. Остановит. Достаточно одного «хватит». Одного «прекрати». Одного «нет». Намёка на лёгкий испуг в этих невозможных, распахнутых глазах.              Просто посмотри на меня, как на всклокоченного и злобного психа. Просто, пожалуйста, посмотри.              Юнги оборачивается.              Чимин сидит на полу. Глаза влажные. Дыхание рваное. Рот приоткрыт.              — Что такое, Чимин-а? — почти ласково шелестит Юнги, делая шаг навстречу. Он же, блять, говорил, орал, чтобы Чимин убирался.              — Хён…              — Так сложно сделать то, что просят, м?              Он сводит коленки. Инстинктивно. Но не отводит взгляд. А пахнет… боже, как он пахнет. Кажется, Юнги сходит с ума после первого же вздоха.              — В чём проблема? Неужели всё равно перед кем ноги раздвигать? Так хочется быть оттраханным?              — Да, хён. Хочется.              И…              Всё.              Баста.              — О, хён может, Чимини. Лучше, чем кто бы то ни было ещё.              Юнги хватает рвано вздохнувшего Чимина за локоть, ставит на ноги и почти волочит в сторону своей комнаты. Тот ойкает, когда его швыряют на постель. Оборачивается, ошеломленно хлопая ресницами. Не ожидал.              О, он ничего из того, что будет, не ожидал.              — Раздевайся.              И Чимин, наконец, краснеет. Дрожит. Но — боже, что за упрямый щенок — вскидывает с вызовом подрагивающий подбородок. Хватает края свитера и тянет вверх. Майку. Штаны. На белье руки останавливаются. Дрожат уже неконтролируемо. Чимин жмурится. Юнги, не позволивший опустить взгляд ниже его плеч, уже кривит губы, готовый сказать, чтобы Чимин одевался и проваливал, но вместо этого задыхается.              Потому что Чимин действительно… действительно тянет трусы вниз.              А вместе с ними — и взгляд Юнги. К ключицам. Затвердевшим розовым соскам. Узкой талии. Аккуратному члену. Длинным стройным ногам.              Ко всей своей невозможной красоте.              Альфа-волк давится от восторга.              Юнги — просто давится.              В нём вспыхивает неумолимая, грязная похоть, и волнами накатывает ярость. Из-за собственной беспомощности перед Чимином. Который решил, что дать себя выебать во время гона — то, чего он заслуживает. То, чего хочет для него Юнги. То, что может простить Намджун. То, что сможет выдержать сам Чимин.              Юнги упирается коленом в кровать и зарывается руками в чужие волосы. Дёргает голову назад, и Чимин шипит. Но позволяет. Только сжимает пальчиками запястье Юнги, перехватывая взгляд.              — Ты глупый маленький омега. Даже не понимаешь, чего ты хочешь.              — Я хочу тебя.              Блять.              С рычанием Юнги слезает с кровати и утягивает Чимина за собой, с середины к краю. Слишком грубо — на краткий миг чужой носик мажет по каменному члену сквозь штаны под шокированный выдох.              — Ты же говорил, что сделаешь хорошо своему хёну, Чимин? Сделай.              Эти невозможные глаза распахиваются в осознание. Их топит недоверие. Паника. Возбуждение. И — господибожеблять — вдруг край спортивных штанов цепляют подрагивающие пальчики. Тянут вниз, высвобождая каменный стояк Юнги.              Чимин смотрит в абсолютной растерянности.              В абсолютном непонимании.              Вскидывает умоляющий взгляд, краснея ещё сильнее. Этот румянец жаркий, лихорадочный. Прекрасный, как и этот маленький блядский омега, готовый ему отсосать.              — Для начала надо открыть рот, Чимин-а. Открой.              Он слушается и слушается безропотно. Член дёргается. Юнги давит большим пальцем на нижнюю губу. Сначала просто проминая пухлую плоть, чтобы проверить — такая ли она мягкая, как кажется. А потом — чтобы Чимин раскрыл рот шире. И не может удержаться — скользит пальцем внутрь. Легонько давит на язык, оглаживает внутреннюю сторону щёк. Шелковистую, мокрую плоть. После смачивает влажным пальцем полные губы и смаргивает наваждение.              Чёрт.              Чимин просто позволит ему трахнуть свой идеальный рот.              Юнги торопливо проводит по члену несколько раз, прежде чем направить к раскрытому рту. Но не входит. Не сразу. Дёргает личико Чимина наверх, глядя на эту красоту рядом со своим членом. На влажные глаза.              — Мне остановиться?              Чимин сразу качает головой.              — Нет. Ну разумеется, — Юнги криво усмехается, касаясь головкой члена губ. — Когда ты отказывал хёну, да?              Всегда хороший и услужливый. С таким — Юнги выдыхает, удерживая бёдра от резкого движения — тугим, влажным и тёплым ртом. И с этим ощущением голову наполняют смазанные образы: мальчик, который плакал ночью у себя в комнате, когда Юнги к нему набрёл; мальчик, которому он таскал сладости; мальчик, который смущался, оставаясь с ним наедине; мальчик, который бросился ему на шею от радости; мальчик, который в него влюблён.              Мальчик, всегда так доверяющий ему.              Безусловно.              Он даже сейчас не дёргается, стоит скользнуть ему в рот. Не пугается. Позволяет насадить себя на член так глубоко, как Юнги посчитает нужным. Даже если не знает, что делать. Даже если чей-то член у него во рту явно в первый раз.              Юнги пытается не толкаться до упора. Вместо этого сосредотачивается на пухлых губах.              На милом личике.              На которое можно кончить — и Чимин ничего не скажет. И это самое ужасное — Чимин позволит. Чимин примет. Отдаст себя в распоряжение, чтобы Юнги сделал с ним всё, что вздумает. Тёмную, эгоистичную часть Юнги это заставляет зло ликовать.              Хороший, хороший омега.              Он не пропихивает член до глотки. Начинает набирать темп, но это недостаточно. Поэтому бесится. Оттягивает голову Чимина от члена и толкает на кровать. Выпутывается из штанов и нависает сверху. Чимин жмётся щекой к постели, жмурится, пытаясь спрятать краснеющее лицо, но тело не прикрывает. Послушно лежит.              И там, между ног и пухлых ягодиц, влажно поблёскивает смазка.              Юнги без предупреждения скользит к отверстию, надавливает двумя пальцами, заставив тело на постели дёрнуться.              — Значит, вот на что ты напрашивался всё это время? На член?              Он трёт вход, не спеша проникать. Чимин вновь дёргается, выгибается, смущённо хнычет, вскидывая к лицу локоть и пряча лицо.              — О, теперь ты, значит, стесняешься. Вовремя.              И, хмыкнув, Юнги проталкивает пальцы. Мягкая, нежная плоть туго обхватывает оба, они без проблем скользят внутрь, а потом — обратно.              — Такой мокрый. Хотя даже не прикоснулся к тебе.              Как же хорошо он будет ощущаться на члене. Как же хорошо он мог ощущаться всё это время. Юнги тянется вперёд и нависает над Чимином. Обхватывает челюсти, поворачивает к себе и говорит:              — Попроси.              — Что?              — Попроси, чтобы я тебя трахнул.              Чимин перестаёт дышать. Смотрит так, будто вот-вот заплачет. Но просит тихо, надломлено:              — Пожалуйста.              — Нет. Будь хорошим омегой и попроси как следует.              — Пожалуйста, хён. Пожалуйста, я… я хочу тебя.              — Не так.              — Хочу, чтобы ты меня трахнул.              И, ну, блять. Юнги раздвигает его ноги. Пристраивается, видит, как от прикосновения члена Чимин невольно сжимается, распахивая глаза в очевидной панике, а потом протяжно, ошеломлённо выдыхает, застывая с приоткрытым ртом, когда его наполняют. Юнги тоже. На короткий миг. Где-то за чёрной похотью и злобой понимая, что он сделал. С кем. Но становится так насрать после первого толчка в эту потрясающую узость. После сдавленного, хнычущего звука на грани скулежа.              Он набирает темп сразу.              Вбивается до звучных шлепков, практически вдалбливаясь и заставляя Чимина метаться по кровати. Он кусает губы, хнычет, мотает головой и даже зажимает рот, пытаясь проглотить каждый свой звук, от которого Юнги уносит прочь к чёртовой матери.              Словно он уже не сошел с ума.              — Не смей сдерживаться. Я хочу тебя слышать, — он перехватывает руку. Заводит обе за голову и крепко сжимает, двигая бёдрами вперёд. — Хочу, чтобы все слышали, как тебе хорошо с членом хёна внутри.              Изнуряющее напряжение начинает затягиваться в узел от удовольствия. Этого всё равно недостаточно. Юнги наклоняется и кусает Чимина за плечо. Ключицу. Шею. Упиваясь каждым жалобным звуком, что звучит над ухом. И когда голос Чимина звучит тоньше, начинает дрожать, а тело мечется, он плаксиво стонет и застывает, лихорадочно сжимая член Юнги.              Тот кончает следом тут же.              Прокусывает плечо, делает рваные, выжимающие толчки, ощущая, как заполняет Чимина.              Они лежат так, неподвижно, жадно втягивая воздух, ещё минуту.              И столько требуется Юнги, чтобы почувствовать: нет. Ему и близко недостаточно. Нихрена. Чимин сколько угодно может дрожать, пытаясь прийти себя, но этого ничтожно мало. Всегда было мало.              Он не знает, что его ждёт.              — Кто бы мог подумать, что тебе понравится, как тебя грубо отымеют, — хмыкает Юнги с кривой улыбкой, приподнимаясь. Член внутри Чимина начинает твердеть.              Всклокоченный Чимин отвечает полуосознанным взглядом и подрагиванием пушистых ресниц.              — И это всё, на что тебя хватает? Что тогда должно от тебя остаться, когда я закончу с тобой?              — Ты… всё ещё злишься?              Юнги молчит. Потому что…              — Да.              Злится. Ещё как.              Он выскальзывает из Чимина и говорит:              — Перевернись.              Тот неловко возится, переворачиваясь. В запахе проскальзывает нотка смущения, а Юнги опускает глаза на круглую задницу. Чуть более хрипло говорит:              — А теперь встань на колени.              Крайне медленно Чимин выполняет приказ. Из края растраханной дырки вытекает смазка и белёсая, вязкая жидкость. Юнги подхватывает её большим пальцем, заставив Чимина вздрогнуть, и размазывает по внутренней стороне ягодиц. Заталкивает обратно внутрь.              Где-то на задворках, откуда обычно берутся все самые безумные и животные мысли, мелькают картины пухлощёких щенков. Юнги пристраивается, крепко сжимая Чимина за талию и понимая: он не знает, выпил ли вообще Чимин противозачаточные. Тех, что пьёт Юнги вместе с подавителями, может не хватить во время гона.              Хоть бы не хватило.              Хоть бы омега стал полным, круглым, полных их сильных, крепких щенков.              Юнги кривит уголком губ. Проклятый гон.              Он проскальзывает обратно, запрокидывая голову. Чимин очень, очень тугой. Набухший, мягкий, горячий, мокрый. Он идеально обхватывает член, подстраиваясь под его форму. И так же идеально возьмёт узел.              О-о, чёрт.              Юнги толкается до упора. Отводит бёдра, вновь заталкивает член внутрь. Глубже, чем в прошлый раз. Хрупкая спина Чимина, сужающаяся к талии, дрожит. Его ведёт вперёд от каждого столкновения таза Юнги с его ягодицами, всё резче и резче, пока Юнги неуклонно набирает скорость, грубо и методично вбиваясь в узкую задницу под сопровождения шлепков кожи и тонких, сорванных стонов.              Которые звучат всё более и более рвано, потому что Юнги слишком резок. Локти Чимина очень скоро сгибаются. Он падает на сложенные руки, пока Юнги дёргает его бёдра наверх, чтобы удобнее было входить. Сгребает упругую задницу, крепко сжимая плоть.              — Что, ты этого хотел? Получил, Чимин-а?              Чимина хочется разрушить.              Довести до состояния, когда невозможно свести ноги, прекратить рыдать и когда-либо забыть, как хорошо его трахнули. Как хорошо трахнул Юнги и больше не сможет трахнуть никто.              — Тебя когда-нибудь завязывали?              И ответ — качание головой — вызывает в Юнги злое удовлетворение. Не завязывали. Он будет первым.              — Тебя никогда хорошо не трахали, малыш. Но хён позаботится о тебе. Симпатичным штучкам вроде тебя надо угождать, верно?              Взгляд со спины перемещается ниже, к покачивающимся ягодицам. Юнги сжимает их, мнёт упругую плоть и разводит в сторону, глядя на то, как исчезает его толстый член в тугой, покрасневшей и опухшей дырке. В голове вспыхивает воспоминание, задвинутое на самый дальний угол.              — Однажды Сехун сказал, что у тебя отличная круглая попка. Намджун ему втащил. Я промолчал. Хотя, конечно, Сехун был прав, — Юнги фиксирует Чимина за талию, отводит свои бёдра назад, выскальзывая почти полностью, и резко заталкивает член обратно под «ах». — У тебя отличная, — толчок. — Круглая, — толчок. — Попка.              И застывает. Чувствуя, как формируется узел, а Чимин растерянно хнычет, начиная беспокойно ёрзать и оглядываться.              — Блять, блять, блять.              Юнги продолжает вдалбливаться внутрь, пытаясь запихнуть узел глубже и только когда член дёргается, выпуская сперму, впервые за грёбаную вечность он ощущает подобие облегчения. Подобие здравых мыслей в голове. Но вслед за ними подбирается что-то холодное, давящее. Потому что Чимин дрожит и…              — …меня.              Юнги моргает. Он что-то сказал?              — Что?              — Обними меня. Пожалуйста, хён.              Чёрт.              Сгорбившись над Чимином, Юнги вжимается носом ему в затылок. Ведёт ладонью от талии выше, к спине. Опускается, оставляя лёгкий поцелуй на плече, и поворачивает их обоих набок, выполняя просьбу. Вжимается носом в шею и крепко сжимает руками, ощущая, как медленно дрожь Чимина сходит на нет.              Он не отпускает его, даже когда узел развязывается.              Возбуждение уже не накатывает дурманящими волнами, только-только начиная набирать силу после узла, но что-то не позволяет отпустить Чимина. Юнги ловит себя на том, что кусает изгиб его шеи, а потом зализывает укус. Шарит руками по всему телу, крепко сжимая, прижимая ещё теснее, оглаживая всё, до чего может дотянуться. Везде оставляя свой запах. Он практически сминает Чимина в своих руках, как одержимый, не услышав ни намёка на протест.              И непонятно — вырубается Юнги или нет. Сколько времени проходит, прежде чем возвращается похоть, а вместе с ней и неумолимое раздражение.              Что-то безумно его злит, но ни одной грёбаной причины этому он не находит.              — Ну и как, Чимин-а? — змеем шелестит он в затылок Чимина.              Тело в руках вздрагивает.              — Понравилось?              Ответ — молчание. Но, кажется, в этой тишине он слышит, как встревоженно забилось сердечко в чужой груди.              Приподнявшись, Юнги заглядывает в чужое лицо. Пытается: Чимин отводит взгляд. Словно ещё не уяснил, что ни одно грёбаное слово Юнги не должно быть пропущено мимо ушей. Словно хоть что-то Юнги в этой жизни ненавидит так сильно, как уходящий взгляд этих глаз.              — Я задал вопрос. Прекрати отворачиваться. Смотри мне в глаза, — он дёргает Чимина за подбородок, наконец-то встречая потерянный взгляд. — Тебе понравилось, как хён тебя трахнул?              — Понравилось.              Что-то не так.              Что-то продолжает злить.              Поэтому Юнги резко садится на кровати и встаёт, стаскивая с неё Чимина под изумлённый выдох.              — Что ты… хён!              Юнги ловит его, когда тот спотыкается, и заводит в гардеробную. Щёлк — свет включается. Чимин, сделавший шаг, каменеет, лицом к лицу оказавшись с их обнажёнными отражениями в огромном зеркале. Юнги подталкивает его вперёд, останавливаясь лишь в паре шагов.              Напротив они.              Он — всклокоченный, с ненормальным блеском в глазах, раздражённый и нетерпеливый, и Чимин — паникующий, смущённый, дрожащий воробушком и глядящий куда угодно, только не вперёд. Снова.              Не смотрит.              Какого хуя.              Юнги пристраивается сзади, крепко обнимая. Обхватывает углы челюсти рукой и поворачивает вяло сопротивляющегося Чимина к зеркалу.              — Смотри. Не смей отворачиваться. Ты сам ко мне пришёл. Ты же этого хотел, да? Теперь смотри.              И он смотрит. Очаровательный румянец на лице сгущается, взгляд становится ещё более робким, но боже. Какой он красивый. Какой прекрасный в руках Юнги. Который даже толком не насладился тем, что угодило в его непрошенный капкан.              Он обвивает руками талию Чимина. Ведёт вверх. К затвердевшим горошинкам сосков, которые дразнит подушечками пальцев. С задушенным вздохом Чимин ёрзает, вжимаясь в спину Юнги теснее, словно хочет уйти от прикосновения. Словно его не возбуждает, когда — Юнги видит и чует — это не так.              — Тш-ш, — шепчет Юнги ему в волосы, опуская одну руку ниже.              По животу, к твердеющему члену.              — Какой милый у тебя член. Такой крошечный по сравнению с моим, — он толкается в оголённые ягодицы, заставив Чимина зажмурится и отвернуться. — Нет. Не отворачивайся. Смотри. Вот так.              Он продолжает его ласкать. Целует в шею, затылок, плечи. Теребит соски, гладит и обхватывает член. А Чимин беспомощно смотрит, кусая губы симпатичной куколкой, которая не может выпутаться из пут.              Конечно, Юнги не хватит надолго. Даже если у него плавятся мозги от того, что он видит перед собой. Поэтому он, пока ещё хватает терпения, шагает вперёд, ближе к зеркалу и пуфу, около которого валяется пара его кроссовок.              — Поставь сюда ногу.              — Что?              — Что слышал. Просто делай, что я говорю. Не зли меня.              Чимин растерянно слушается. А, осознав, пытается сдёрнуть ногу, но Юнги уже сжимает её с внутренней стороны, не давая. А в отражении блестит мокрый, опухший розовый вход с белёсыми подтёками вокруг. Рука Юнги ползёт к нему, скользит между ягодиц под всхлип.              — Забавно, да? Так смущаешься, что готов разрыдаться, но течешь как… — он прикусывает язык. После — холку Чимина, вводя в него два пальца.              — Прекрати, — задушенно просит Чимин.              — Почему? Тебе же нравится? Или тебе стыдно? — хмыкает, поднимая лицо и разводя внутри пальцы. — О, стыдно? Поздно, малыш. Надо было думать раньше.              Он убирает пальцы и подталкивает Чимина вперёд. Обхватывает ладошки, кладёт их на зеркало, а потом давит Чимину на поясницу, заставляя слегка изогнуться. В следующий миг между подставленных ягодиц скользит член. Вверх, вниз, вверх. Но не внутрь. Юнги не сразу может оторваться от этой картины. И не смог бы, если бы выражение лица Чимина и его взгляд не были желаннее.              И чёрт.              Теперь да.              Чимин смотрит.              Ошарашенно, распахнув глаза, зрачки которых затопили радужку. Смотрит прямо на Юнги.              — О, тебе всё же нравится.              Он заталкивает член без предупреждения.              Чимин стонет от неожиданности, вздрогнув. Находит взгляд Юнги в отражении на следующем неторопливом толчке. Не отрывается, пока тот наращивает скорость, не в силах что-то сделать с разрастающейся жаждой. Ведь Чимин…              — Правильно. Смотри, что я с тобой сделаю. И запомни. Хочу, чтобы ты вспоминал об этом каждый раз, когда видишь не только моё лицо, но и своё, — со злой усмешкой, будто не ему почти больно от того, что видит.              От того, как это глубоко врезается в голове.              Юнги запомнит.              Юнги будет видеть эту картину каждый раз, когда будет смотреть на Чимина, на себя, на это сраное зеркало. И будет сходить с ума, потому что Чимин до безумия красив. Выглядит до безумия правильно с влажными глазами, обкусанными губами, насаженный на его член, пока его грубо и грязно трахают, несмотря на то, что тот так, так, блять, смущён. Почти готов расплакаться.              Но тем не менее — смотрит, не смея даже моргать.              А Юнги сжимает его талию, и продолжает засаживать пульсирующий член. Глубже, глубже, глубже.              Теснее.              В ненормально желании срастись с Чимином, осквернить его, навсегда оставить здесь, с собой, чтобы никто другой, чтобы никогда другой.              Егоегоего.              Его омега.              Он кончает. Пряча лицо в сгибе шеи. Замирая на короткий миг, пока, пульсируя, наполняет Чимина спермой. Только вот этого мало. Возбуждение, растворившееся на миг, возвращается. Потому что он не завязал узел, не опустошил себя до конца.              Нашарив член Чимина, Юнги сжимает его. Ласкает головку, отчего Чимин всхлипывает и извивается, почти соскальзывая с члена. Но, конечно, нет. Конечно, Юнги тянет его обратно, насаживая член до упора. Снова толкается, продолжая надрачивать Чимину и сходя с ума от его стонов.              И, когда Чимин сжимается вокруг него, практически рухнув вперёд, к зеркалу, Юнги вновь кончает. И вновь — этого мало. К тому моменту, как дрожь Чимина утихает, он вновь твёрдый. Вновь толкается под жалобный, протестующий стон, начиная вколачиваться во всю силу. И только когда он выжимает себя досуха, выплеснув всё вплоть до последней капли в Чимина, его отпускает.              Он выходит.              Поворачивает к себе обессиленного Чимина, едва стоящего на ногах, и тянется вперёд. В каком-то приступе странной, непривычной и почти дикой нежности целует закрывающиеся веки, милый носик, щеки и всё, до чего может дотянуться. Только на губах останавливается.              Ошеломлённый их мягкостью.              Податливостью.              С той нежностью, с которой ему вдруг отвечают, обвивая непослушными руками шею.              Поцелуй с Чимином напоминает грёбаные небеса. Он умеет это делать — ласкать губами и юрким язычком. Уговаривать им, а не напирать. И всё в Юнги утихает. Ни злобы, ни рычания, ни дрожащего, сломленного блять-прости-прости-прости-прости-меня-Чимин, которое крутится где-то глубоко, ещё не в силах пробиться.              Поэтому они стоят долго.              И когда Юнги относит Чимина на кровать, кладёт и нависает сверху, они просто целуются.       

***

      Он просыпается вечером.              В комнате не так светло, за окном льёт дождь, к боку прижато тёплое тело, на котором тут же смыкается весь мир.              Юнги вновь возбуждён.              Он нависает над Чимином. Гладит по щеке, губам. Хмыкает, когда тот морщится, уходя от прикосновений и поворачиваясь. Только вот подставляет взгляду свою круглую, аппетитную задницу. Юнги сползает ниже. Разводит руками ягодицы, разглядывая опухший вход. Наверняка уже более чувствительный. Он ныряет вперёд, проводит языком, смачивая. Чувствует копошение, после которого Чимин вновь замирает.              Не проснулся.              Слишком вымотан.              На языке вновь ощущается вкус засохшей смазки и спермы Юнги, успевшей въесться в кожу.              И блять.              Чимин мокнет.              От запаха Юнги. От влияния феромонов во время гона. Омега всегда готов к альфе. Осознаёт он того, или — Юнги бросает взгляд на закрытые глаза — нет.              Смазка Чимина пачкает губы. Юнги выпрямляется. Пристраивается сзади и трётся кончиком члена о вход, пачкая текущую головку тягучей слизью. Он устраивает беспорядок, пока самозабвенно трётся, вымазывая ягодицы Чимина в их жидкостях, помечая запахом.              В тот момент, когда Юнги без проблем проскальзывает внутрь, Чимин просыпается. Он упирается руками в кровать и пытается приподняться с растерянным хныканьем, но Юнги ложится сверху и накрывает ладони своими. Обездвиживает, пригвождая обратно к кровати.              — Тише.              — Хён?              — А что, ожидал кого-то другого? — уточняет, плавно покачиваясь. — Или думал, что получится спокойно поспать с таким невинным личиком и вздёрнутой задницей?              Чимин стонет, всхлипывая от толчков. В этот раз всё по-другому. Юнги не так резок и груб, просто упивается абсолютной властью, по животному наслаждаясь тем, что Чимин не может двинуться и выбраться из-под него.              Даже если бы захотел.              — Всегда такой послушный. Я мог заполучить тебя в любой момент, верно? Одно слово — и ты мой.              Мой.              Моймоймой.              — Одно слово — и сделаешь всё, о чём я попрошу. Отсосёшь член, встанешь на четвереньки. Глупый омега. Нельзя давать над собой такую власть.              — Тебе это нравится, — вдруг говорит уязвлённо. — Ты даже не мог подождать, пока я проснусь.              — Я тебя обидел? — губы растягиваются в кривой усмешке. Он наклоняет голову, пытаясь поймать взгляд Чимина. Ловит. В нём — дрожащее удовольствие и где-то там обида.              — Ты меня хочешь.              — Хочу. Любой бы захотел. Думаешь, было легко не замечать, какой ты красивый? Легко не замечать твои блядские губы? Легко притворяться, что не моя толстовка валялась у тебя в гнезде?              Чимин издаёт смущённый звук на последнем, пряча лицо в ладонях.              — Я никогда не позволял себе думать о тебе. О том, каково тебя трахать, Пак Чимин. А ты… ты сам залез на мой член.              В этот раз Чимин не возражает.              Только кончает со сдавленным стоном, когда Юнги завязывает узел, больно кусая его за плечо.       

***

      Он трахает Чимина и завязывает ещё раз, проснувшись посреди ночи, в полной темноте. А утром, открыв глаза, обнаруживает, что никого нет. Юнги в постели один. Злость ошпаривает внутренности. Он выскакивает в коридор и прежде, чем успевает о чём-либо подумать, чувствует шум с кухни. Вид спины Чимина вызывает облегчение и злость одновременно. Юнги практически подлетает к нему, вжимая в кухонную стойку до того, как тот успеет обернуться.              — В какой момент ты решил, что оставлять меня во время гона одного в постели — хорошая идея? — рычит, вжимая в стол. Чимин поворачивает голову, растерянно сжавшись. — Я недостаточно хорошо тебя трахаю, раз у тебя хватает сил от меня бегать, а? Мне, может, привязать тебя к кровати?              — Я хочу есть.              Юнги замирает. Только сейчас замечает перед Чимином тарелки с едой. Две. Курица в соевом соусе, которую он не мог приготовить из того, что было дома.              — Откуда еда?              — Я заказал с твоего телефона.              И да, это новая причина для вспышки гнева. Не потому что он не спросил — потому что он открыл кому-то двери. Юнги хочется грубо вжать его в стойку и выебать, чтобы мозги на место встали, но «я хочу есть», крутящееся между ними, не даёт. Вместо этого Юнги позволяет Чимину положить еду на стол, а потом утягивает его к себе на колени, потому что… он не понимает почему. Он такого раньше не делал.              Еда. Чимин. Он.              Значит, должен покормить.              Это казалось до того логичным и правильным, что впору было побиться головой об стол. Но Чимин, смутившись, съел с его рук кусочек курицы, а потом поднёс еду ко рту уже Юнги. И тот… успокоился.              Его омега. Это правильно.              Стоит Чимину наесться и напиться, как туманная скованность мыслей и тела проходит. Юнги молча утягивает его обратно в спальню, но, вместо того, чтобы швырнуть на неё, сначала ложится сам. Усаживает Чимина на свои бёдра, разглядывая снизу вверх как следует.              Высветленные волосы торчат непослушным облачком над головой. Тело спрятано за широкой футболкой Юнги, слишком большой в плечах для Чимина — он в ней кажется меньше. На щеках всё ещё играет лёгкий румянец. Взгляд нерешительный, ожидающий. Ангел, которого Юнги стащил с небес и запер с собой.              Чтобы ангел был только его.              Юнги ведёт широкими ладонями по бедрам вверх. Пробирается под футболку, оглаживая бока, живот. Он рассеянно гладит низ живота, немного округлый, как и у всех омег. Зацепив край футболки, Юнги стаскивает её. Разглядывает свои руки на фоне тела Чимина. Прислушивается к чужому дыханию, более шумному, резкому.              — Нравится, когда я тебя трогаю?              — Да. Очень.              Торопливое признание вызывает смешок.              — Ты представлял себе это?              Чимин кивает с заминкой. То ли из-за того, что смущается признаться, то ли из-за того, что пальцы Юнги порхают над ареолой твердеющего соска.              — Где в твоих фантазиях я тебя трогал, м?              Он трёт горошинку. Чимин беспокойно ёрзает.              — В-везде.              — Вот как, — хмыкает Юнги, щипая сосок. Чимин ахает. Юнги садится, накрывая горошинку ртом. Смачивает, лижет. Сначала эту, потом — другую. Ощущает руки в волосах и вскидывает лицо, сталкиваясь нос к носу с зардевшимся Чимином. — Так уж и везде?              — Почти.              — Представлял, как я тебя трахаю?              Он молчит, опуская ресницы. Но очаровательный румянец, разливающийся по нежной коже, говорит за него.              — Значит, представлял. Ты думал о члене хёна, Чимин? Представлял, лёжа в кровати, как я пробираюсь к тебе?              Учащённое, рваное дыхание обрывается. Чимин стискивает ноги, сжимая бёдра Юнги. Тот перемещает его выше, к твердеющему члену, которым чувствует влагу между чужих ягодиц.              — Представлял, да? Как я снимал с тебя одежду. Разводил ноги в сторону. Заполнял тебя членом, прижимая к кровати. М, Чимин? Ты думал о моём члене?              — Да.              — О, хён долго тебе его не давал. Как часто ты думал?              — Часто.              — Как давно? — требовательно хрипит Юнги, двигая бёдрами и подталкивая Чимина вверх по члену. Тот сжимает плечи Юнги, начиная покачивать задницей. — Как давно ты представлял, лёжа у себя в комнате, как я тебя трахаю?              — Давно, — выдавливает. — Чанель избегал меня после того, как ты с ним поговорил. И я начал думать… как бы было с тобой.              — Течешь по хёну больше двух лет. Какая прелесть. Ну и каково со мной?              — Хорошо. Мне с тобой очень хорошо.              Всхлипнув, Чимин тянется вперёд и целует Юнги. Сладко, прерывисто, накрывая ладошками лицо. Юнги позволяет ему. Принимает ласку со снисходительным самодовольством, лишь изредка прикусывая мягкие губы. Но этого мало. Разорвав поцелуй, он принимается вылизывать шею, крепко прижимая Чимина к каменному члену.              Опрокидывает на кровать и закидывает ноги на плечи. В его губы снова тычутся котёнком, ищущим любви, и снова Юнги позволяет. Целует Чимина в ответ, заталкивая член и жадно ловя рваный выдох собственным ртом.              Он настойчиво гонится за удовольствием, сгибая Чимина напополам и проникая так глубоко, как может. И вновь завязывает, стоит только Чимину кончить и выгнуться, опрокидывая голову назад.              Гон накатывает волнами вновь и вновь. Юнги трахает Чимина у стены, ловит, когда у того подкашиваются колени, а потом трахает ещё раз на кровати. Отсасывает ему и доводит до слёз, после чего завязывает. Ближе к вечеру вылизывает, не обращая внимания на протесты и попытки вырваться, пока Чимин готов разрыдаться от смущения, хотя в итоге кричит, сокращаясь на языке Юнги. И глубокой ночью, когда после короткого сна, когда он будит Чимина внезапным вторжением, тот хнычет.              — Хён. Хён, мне… мне больно.              Юнги протестующе мычит ему в шею, не желая выскальзывать из мокрой, растраханной дырки, но выходит. Находит в темноте два поблёскивающих глазика и убирает влажную чёлку, прилипшую ко лбу. Чимин даже сейчас выглядит вымотанным.              — Слишком чувствительный?              — Очень. Но ты можешь… я могу… могу ртом. Попытаться ещё раз.              — Нет, — качает головой Юнги, оставляя смазанный поцелуй на лбу. — Просто повернись.              С его помощью Чимин ложится на живот. Юнги подкладывает под него подушку и пристраивается сзади, заталкивая член между ягодиц. Тот трётся о покрасневший вход, заставляя Чимина изредка вздрагивать, и пик удовольствия приходит очень быстро. Только останавливает одна лихорадочная мысль: «Ни капли зря».              — Разведи ягодицы.              — Что?              — Ну же, давай. Покажи мне себя.              Чимин так и делает. Юнги разводит руки Чимина шире, заставляя вход приоткрыться. После чего торопливо надрачивает член, который медленно вводит внутрь, чтобы сразу кончить. Он выходит аккуратно, без лишних движений.              — Тш-ш, всё. Уже всё.              И впервые за два дня желание уходит. На тело наваливается усталость и апатия, не прибивающая к подушке только по одной причине: нужно позаботиться об омеге.              — Хочешь помыться?              Слабо кивнув, Чимин поворачивается и тянет к нему руки. Юнги его подхватывает, берёт на руки и относит в ванну, прижимая подбородок к липким волосам. В ванной он медленно опускает Чимина, усаживая на бортик, и включает воду. Помогает сесть внутрь.              — Я сейчас.              Все эмоции и мысли пропадают, вязнут в тумане. Юнги просто сканирует комнату. Открывает окно, чтобы проветрить, сдёргивает с постели белье, влажный чехол для матраса, который всегда надевал во время гона. Застелив свежее бельё, прихватив пижамы и полотенца, он возвращается обратно. Чимин лежит в ванной, уложив голову на краешек ванны. При виде Юнги он устало моргает и слабо улыбается:              — Ты тоже грязный.              — Тогда подвинься, — хмыкает Юнги, залезая в воду. Он ложится позади Чимина, уложив его на себя; тот откидывает голову на его плечо и расслабляется, удовлетворённо вздыхая. Лежит так долго, перебирая под водой пальцы Юнги, пока в один момент не вскидывает лицо и не просит:              — Помоешь мне волосы?              Конечно, Юнги моет. Не сопротивляется, когда Чимин тянет руку к его волосам. Они не притрагиваются к фену, только обтираются полотенцем и одеваются, а в комнате Чимин сразу ёжится, делая шаг назад в ванну.              — Холодно.              — Я закрою окно. Просто залезай под одеяло.              — Выключи свет, — с этими словами Чимин включает тёплую подсветку над кроватью, и комната погружается в уютную полутьму. Он наблюдает за Юнги слипающимися глазами, пока тот ложится рядом.              — Как ты себя чувствуешь?              — Устал.              — Тело болит?              — Немного. Не сильно.              — Иди сюда, — тихо говорит Юнги.              Чимин тут же подползает и вжимается всем телом. Юнги закрывает глаза с осознанием того, что к утру гон прекратит на них действовать.       

***

      Он запихивает грязное бельё в стиралку. Из под ворота выглядывали следы зубов. Простыня мокрая, пропитанная запахом секса и вымазанная в его сперме. На запястьях — синяки. Юнги пачкает в ней руки и нервно дёргает уголком губ. С прошлой ночи в ванне он помнил — талия, бёдра и ягодицы выглядели не лучше. Грубо пнув дверцу, он захлопывает дверцу стиралки и включает её. Все эти следы на хрупком теле с ангельским лицом казались истязательствами.               Капсулы. Юнги забыл про капсулы. Он тянется к шкафчику, чтобы достать их. Это, блять, они и есть — ёбаные истязательства. Роняет пластиковую коробочку. Капсулы рассыпаются: синие (свежие синяки), с красным в середине (следы от зубов) и желтым вокруг (те пятнышки на запятьях).              Надо собрать их. И у него где-то была заживляющая мазь. Хотя есть ли в этом смысл? Он увидит всё это. Стиралка уже набрала воду. Увидит и испугается.              Юнги закрывает глаза.              Ему просто хочется разлететься грязными кровавыми ошмётками по комнате.              Кулаки сжимаются. Тут же саднят, вновь начиная кровоточить. Юнги сосредотачивается на этой пульсации, острой рези. Что-то подмывает ковырнуть ранки пальцами. Ногтями. Или вновь стесать. Сделать что-то, чтобы просто почувствовать боль и… и это что-то изменит? Нет.              Пожалуй, нет.              Собрав капсулы, Юнги ставит контейнер с ними на место. Смывает с рук кровавые разводы. Убирает грязную посуду на кухне в посудомойку и заказывает еду. Только подвисает с телефоном в руке, не решаясь выключить режим «не беспокоить» или заходить в какао. Чимин был с ним два дня. Сегодня третий. Телефона среди вещей, которые Юнги собрал с пола и сложил, не оказалось. Где он — непонятно.              Намджун, наверное, с ума сходит, да?              От него — ни одного сообщения. Более того — в последний раз он был в сети вчера утром. Он должен был черкануть хоть пару слов, несмотря на то, что у Юнги был гон. Но не сделал этого. Ладно. Об этом… об этом следует подумать позже.              Юнги ловит себя на том, что стоит перед кофеваркой. Тело движется на автомате, без участия оцепеневшего мозга. Даже звонок в дверь не вызывает мгновенную реакцию — он сначала звучит на периферии некоторые время, и только потом Юнги обращает на него внимания. Забирает еду и ставит на стол в тот момент, когда за спиной слышит тихие шаги.              И вся апатия разбивается в дребезги.              Тело древенеет.              Сердце шмякается под ноги.              Он не готов взглянуть в глаза Чимина. Неважно, что в них будет: холод, кричащее желание свалить, страх, разочарование или неприязнь. И Юнги, если честно, только в этот момент понимает, насколько он исковеркан и бездушен, потому что каким-то ёбаным чудом на лице не дергается ни одна мышца.              Даже когда он поворачивается.              Даже когда видит потерянного Чимина, который нерешительно мнётся на пороге кухни.              — Доброе утро, хён.              — Доброе утро, — хрипло роняет Юнги. Чимин одёргивает сползающую футболку, обхватывая себя руками и не торопясь проходить на кухню. Что ж. Ожидаемо. — Твои вещи лежат на тумбочке в спальне. Обувь в прихожей.              Чимин каменеет. Почему-то. Медленно поднимает голову, вскидывая наполняющиеся слезами глаза.              — Ты меня не выгонишь.              Желудок скручивается в узел. Что за…              — Ты не можешь, — выдавливает дрожащим голосом, недоверчиво качая головой и отступая на шаг. — Не можешь выставить меня за дверь после того, как…              — Я не собирался. Просто подумал, что ты… — он отворачивается. Не выдерживает. Не говорит «хочешь уйти»: — Хочешь переодеться.              — Я… нет. Не хочу.              — Ты, должно быть, голоден. Садись.              Тихонько сев за стол, Чимин не издаёт ни звука. Юнги накладывает им еды, чувствуя, что ещё немного, и сросшаяся с кожей маска даст трещину, после которой он рассыпется в песок. Он садится напротив Чимина, молча приступает к еде. Едва двигает руками, едва жуёт, едва проглатывает. Силком протолкнув в себя половину тарелки, решает наконец-то узнать:              — Я не нашёл твой телефон. Ты тут уже третий день. Намджун должен сходить с ума.              — Я оставил его у Тэхёна. Чтобы он писал Намджуну сообщения с него.              Как всё продумано. И в своей сомнительной затее Чимин, конечно, участвовал не один. Интересно, кто предложил идею с телефоном?              — Значит, и Тэхён в курсе.              — Намджун и Тэхён — единственное, что тебя интересует?              Юнги прикрывает глаза, которые ни разу не поднял за последние десять минут. Нет. Скорее единственное, что ему хватает духу спросить. Ему… ему, блять, тупо до пизды страшно. Как никогда прежде. Это даже смешно. Он. Милашка Чимин. Страх. Блять. Он доигрался.              Ненормально то, сколько усилий требуется Юнги, чтобы взглянуть на Чимина. Он не знает, что ожидал увидеть, но в груди гулко стучит и тянет. Чимин… выглядит уязвлённым.              — Почему ты пришёл, Чимин?              — Ты знаешь почему, — выставляя вперёд подрагивающий подбородок, Чимин добавляет: — И, кажется, давно знаешь.              Ладно. Он спросит по-другому.              — Почему ты решил, что это хорошая идея?              Хотя мог ли ты знать, что я с тобой сделаю?              — Если ты и правда относился ко мне только как к брату Намджуна, тебе нужно было лучше это показывать.              — И ты решил, что если я трахну тебя во время ебучего гона, это будет значить, что ты не только брат Намджуна, — Юнги не может не кривиться. Не при виде шеи Чимина. Не при виде его запястий. Ни при виде его самого: измученного, уставшего, крошечного. — Чем ты думал, Чимин?              — Не надо читать мне нотации, — давит Чимин. Он кусает задрожавшую губу и часто-часто моргает, чтобы не разрыдаться. — Если хочешь, чтобы я ушёл и никому не говорил, просто скажи об этом прямо, я не побегу жаловаться Намджуну и…              — Блять, нет. Просто… — он отводит взгляд. — Нет.              — Юнги-хён, — тихо зовёт Чимин.              Просто скажи ему.              — Прости меня, Чимин.              — Я… тебе нравлюсь?              Они говорят это одновременно. Оба теряются.              — Что? П-простить тебя? За что?              Взгляд непроизвольно опускается на шею. Словно спохватившись, Чимин прижимает к ней ладонь и, наконец, на лице отражается понимание.              — Ты поэтому на меня не смотришь?              Вздох. И что ответить?              — Но всё хорошо.              — Хорошо? — едко склабится Юнги. Он тянется вперёд и приподнимает руку Чимина, оголяя запястья. — Это по-твоему хорошо?              — Это не было так больно.              — Это было больно, Чимин.              — Но я не жалею. Не говори мне, что я должен чувствовать, — дёрнув руку, Чимин поджимает губы. Брови изламываются. — Ты мне нравишься. Нравишься очень давно. Может, я и поступил глупо, но ты меня запутал. Почему ты так жесток ко мне, Юнги-хён?              Он заглядывает в глаза Юнги, прижимая к груди руку, словно пытается ей защититься.              — Ты то меня игнорируешь и отвергаешь, то почти силком оттаскиваешь от других альф. Что я должен думать? Я не мог так больше. Я думал, что если ты меня прогонишь во время гона, тогда мне не стоит питать никаких иллюзий.              — А ты не думал, что во время гона я любого омегу не захочу прогнать?              Он понимает, что сказал, лишь когда слова слетают с губ. До того, как глаза Чимина наполняются слезами. Они вскакивают одновременно: Чимин, чтобы выбежать за дверь, а Юнги — чтобы остановить. Ухватившись за локоть, он тянет его назад, уже почти извинившись, когда Чимин резко поворачивается.              У Юнги из глаз летят искры.              В ушах звенит от хлёсткого звука.              Щека вспыхивает.              — Пусти. Меня. Немедленно, — рычит Чимин.              — Я не это имел ввиду, — Юнги поворачивается обратно.              — Я сказал…              — Нет.              Чимин резко втягивает воздух. Переменивается по щелчку. Кусает задрожавшую губу, давя всхлип.              — Пусти. Я больше не буду тебе надоедать.              — Мне стыдно, ясно? Ты заслуживаешь, чтобы с тобой обращались как с драгоценностью, а не трахали как бордельную шлюху.              И почему-то это заставляет Чимина разрыдаться.              — Только вот я не чувствовал себя шлюхой, пока ты не заговорил обо мне как о ней.              Блять.              Блятьблятьблять.              Юнги жмурится, низко опуская голову и удерживая дрожащее тело за плечи.              — Я просто хотел тебя, — сквозь рыданья выдавливает Чимин, обмякая в его руках. — Я просто…              Чимин не договаривает. Банально не может. И с кристальной чёткостью Юнги понимает: каждой своей попыткой пощадить чувства Намджуна он делал больно Чимину. И неужели оно того стоило? Неужели избежать недовольства Намджуна было важнее, чем разбивать в щепки Чимина?              Особенно когда стало ясно: нет, Юнги.              Ты не можешь притворяться, что тебе всё равно.              — Я не хотел… так.              — Ты вообще ничего не хотел, хён. Я понял.              — Я хотел, — он вскидывает лицо. — Я хочу.               Я запутался.              Он стирает слёзы с щёк Чимина, вновь и вновь продолжающего молча всхлипывать. Вновь и вновь смотрящего в болезненном ожидании.              — Из нас двоих ты смелее, Чимин-а.              Может, потому что младше. Может, потому что не успел разочароваться в жизни ещё до того, как повзрослел.              — Я скажу Намджуну. Сам. Потом. Сообщать это после моего гона и твоего отсутствия дома — плохая идея.              — Что ты ему скажешь?              — Что мне нравится его младший брат, — ласково шепчет Юнги, слыша, как голос падает до умоляющего шёпота. — И если он не успел меня возненавидеть, я хочу позвать его на свидание.              Шмыгнув носом, Чимин заявляет:              — После всего того, что ты со мной вытворял, ты должен позвать меня замуж, а не на свидание.              — Вряд ли твои родители отнесутся с пониманием.              — Какая жалость, что я пару лет как совершеннолетний. И мама знает, что ты мне нравишься.              — Надеюсь, только это и знает. Иначе в вашу семью меня не примут.              Чимин издаёт смешок, но улыбка быстро умирает на губах. Он часто-часто моргает, вглядываясь в лицо Юнги. Прежде чем тихонько спросить:              — Значит… я тебе нравлюсь?              Как будто не может поверить. Как будто обязательно нужно убедиться.              — Нравишься.              — Давно?              — Возможно. Я всегда считал, что ты милый. Просто… на это стало сложно не обращать внимания, когда ты сказал, что хочешь меня поцеловать.              — А ты прикинулся придурком. А может, и не прикинулся.              — Не перегибай. Я всё ещё твой хён.              Фыркнув, Чимин тянется, стереть последние слезинки. Их ладони сталкиваются. Сразу переменившись в лице, Чимин берёт Юнги за запястья и поворачивает его руку, глядя на изодранные костяшки.              — Почему? Я думал… что со мной тебе не будет плохо. Но твои руки опять…              — Это руки, которыми я делал тебе больно, Чимин.              Нахмурившись, Чимин вдруг разворачивает его руку ладонью вверх и прижимает её к своей щеке. Шепчет:              — Ты делал мне ими и хорошо. Пожалуйста, не поступай так с собой.              И, кажется, только в этот момент Юнги понимает — насколько сильно.              Он тянется вперёд и накрывает губы Чимина своими.              Кажется, это лучший поцелуй в его жизни.       

***

      Несмотря на то, сколько раз Юнги брал Чимина во время гона, их первый раз после него ощущается иначе. Он ловит каждый взмах ресниц Чимина и каждый его выдох. Запоминает каждую чёрточку на его лице, когда медленно проталкивается в мокрую узость. От его безраздельного внимания Чимин смущается, не зная куда деться. И мокнет. Бесстыже. Откровенно. Всё в нём кричит о желании быть любимым Юнги.              Любить Юнги.              Его трогательная, трепетная влюблённость ощущается во всем.              В том, как он смотрит. Улыбается. Говорит его имя.              Юнги-хён.              Хён.              И в то же время его задевает и расстраивает каждый грёбаный пустяк. Буквально любая дурацкая мелочь. Счастливый, сияющий и доверчивый взгляд невозможно прекрасных глазок тускнеет и дрожит. И да, Юнги не из тех, кто любит излишние расшаркивания, словесные поносы или сюсюканье. Нет. Он всё ещё не любит ни возиться с чужими эмоциями, ни терпеть чужую драматичность.              Когда это не касается Чимина.              А это, кажется, никогда не касалось Чимина.              Спустя время это становится до смешного очевидным — Чимин никогда не был «одним из». С самой первой встречи Юнги не замечал, что его — колючего и холодного раздражения — нет. Не было, когда он утешал незнакомого мальчишку, не было, когда ради его расположения таскал сладости, не было, когда своеобразно заслуживал его извинения посредством знакомства с Тэхёном. Его никогда не было.              И Юнги по-прежнему ненавидит сюрпризы.              Но когда Чимин падает на соседнее сиденье, чмокает в щёку и запихивает в руку коробочку, глядя в восторженном ожидании, Юнги они нравятся. И да, он ненавидит сюрпризы, но ему нравится видеть, как радуется Чимин какой-то симпатичной побрякушке, завёрнутой в упаковочную бумагу или лежащей в коробочке.              Пожалуй, он всё ещё не лучший альфа или даже человек. Его сама только мысль о том, чтобы тупо тратить на кого-то время, люто вымораживает, вызывает раздражение, давящее уныние и ещё целый список малоприятных эмоций, каждая из которых сводится к одному — ему не всрались обязательства.              Но очень всрались чувства Чимина.              И его прехорошенький, прелестный омега заслуживает того, чтобы его носили на руках.              Он не сразу говорит Намджуну. Сначала в этом нет необходимости: выясняется, что тёрки Намджуна и Сокджина привели к тому, что те провели вместе течку последнего, после которой, правда, Намджуна выпнули из дома.              — Меня трахнули и бросили, — со смешком признаётся Намджун, пьяно усмехаясь в обнимку со своим стаканом виски. Юнги же отпивает из своего и опускает глаза.              Не говорит: «А я трахнул твоего брата. В последний раз — сегодня днём. И мне понравилось. Мне нравится твой брат».              — Считай, что это карма.              — Пошёл нахуй, Юнги.              — Мне нравится ход его мыслей.              — Пошёл нахуй, Хосок.              Последний, к слову, догадывается. То ли из-за раздражающих перешёптываний Тэхёна и Чимина, то ли из-за того, что долгие взгляды Чимина исподтишка крайне красноречивы.              — Значит, тебя заманили в сети невинными глазками.              — Держи язык за зубами, Хосок.              — О-о, тайны, драма. Люблю такое.              Конечно, Намджун не вечность убивается по Сокджину. Он переходит в стадию «мне похуй на этого сучонка», ебётся с кем попало, а потом не делает это вообще ни с кем. Много молчит, таращится в пустоту, но потом режим страдающего волка выключается. И Юнги вновь становится свидетелем его — этого прищура.              Один раз.              Другой.              Чимин светит. Юнги молчит. Намджун смотрит. И не вздрагивает, когда слышит сухое:              — Мне нравится Чимин.              — Тебе нравится Чимин, — повторяет.              — Да.              — Он знает?              — Знает.              — Значит, меня проклянут, если я скажу держаться тебе от него подальше, — криво усмехается, откидывая голову назад, на спинку дивана. Юнги выгибает бровь:              — И всё?              — А что ты ещё хочешь? Чтобы я тебе втащил за то, что ты ебёшься с моим младшим братом? Я могу. Только он потом втащит мне. Милый он только с тобой.              — Однажды он втащил, — хмыкает Юнги.              Намджун вскидывает брови, совершенно охренев.              — Чимин? Тебе?              — И нехило.              — И чем ты это заслужил? — спрашивает спокойно. Будто взгляд не продирается ледяной иглой поперёк горла. — Я яйца тебе в задницу затолкаю, хён. Ты же знаешь?              — Расслабься. На каникулах я еду знакомиться с вашими родителями.              — Ну ебать.              У Намджуна свербит от желания его отмудохать. Ещё, примерно, полгода. Чему Чимин очень способствует, не стесняясь при нём виснуть на Юнги и тыкаться ласковым котёнком в шею.       И Юнги бы мог с ним поговорить.       Если бы у его Чимина не было очаровательных глазок, взгляд которых просачивается под корку мозга; не было бы нежного, высокого голоса; и абсолютно греховных, пухлых губ, вытягивающихся вперёд, когда он говорит это проклятое «хён».