Легион повелители ночи

Прошло несколько дней. Я уже не шёл — скорее тащил себя вперёд, иногда даже ползая по мокрым, скользким улицам. Тело было истощено, желудок сжимался от голода, ноги дрожали. Каждый шаг отдавался болью. Но мир не оставлял меня в покое. Стоило свернуть в переулок, как на меня выскакивал очередной мерзавец с ножом, цепью или дубиной. Их глаза всегда одинаковые — холодные, полные жадности или грязного веселья. Они видели во мне лёгкую добычу. И каждый раз мне приходилось убивать. Сначала — из страха. Я бил отчаянно, кусал, рвал, пока не переставали дёргаться. Потом — от злости. От бессилия. От того, что у меня не было выхода. Каждый их выпад, каждый смех лишь разжигал во мне пламя. Почему?! — снова и снова крутилось в голове. Почему именно такие встречаются мне на пути? Почему только эти уроды? Кровь на руках уже не смывалась дождём. Она въелась в кожу, в одежду. Я шёл с тесаком, выдранным у того первого, и с каждым днём он становился продолжением моей руки. Я не помнил всех лиц. Только крики, стоны, искажённые болью тела. Каждый раз одно и то же: либо я, либо они. Голод и усталость давили, но сильнее всего давил груз. Я чувствовал, как моя душа словно чернеет изнутри. Но вместе с этим я всё отчётливее понимал: тут не выжить иначе. Здесь или ты — зверь, или тебя сожрут. И чем больше я видел этих аморальных тварей, тем сильнее укоренялась мысль: я не убийца без причины… я — очиститель. Я просто делаю то, что должен. Я брёл дальше, шатаясь, сжимая тесак, словно единственное, что связывало меня с этой жизнью. Внутри пустота, только ноющая боль в желудке и в голове. Хотелось упасть прямо на пол и не вставать. Но впереди — крики. Сначала подумал, что снова голодный бред, но нет. Слышно слишком ясно: визг, хохот, удары. Я свернул за угол и застыл. Двадцать. Может больше, я уже не считал. Люди. Нет… стая. Они месили кого-то ногами, руками, железом. Кровь растекалась по полу. Один держал обломок арматуры и хохотал, другой рвал одежду с жертвы. Я видел, как тело дергается, но это уже не человек — просто мясо. Меня вывернуло. Но я не отвернулся. Стоял и смотрел. — Эй! — окликнул кто-то, заметив меня. Долговязый, зубов почти нет. — Смотрите-ка, дохляк шляется. Их головы повернулись. Смех, хриплое улюлюканье. — Ещё один! — сказал один с ножом. И всё. Меня окружили. Я почувствовал, как сердце бухнуло в грудь, дыхание сбилось. Бежать? Поздно. Сзади двое перегородили проход. Руки дрожали, ноги ватные. Я знал — двадцать на одного. Это смерть. Один махнул цепью. Я едва успел отшатнуться — звякнуло об стену, искры. Он ржал, пока остальные сближались. Я вцепился в первый попавшийся камень. Сжал так сильно, что кость в ладони хрустнула. Когда долговязый ударил снова, я прыгнул вперёд. Камень вошёл в его лицо с таким треском, будто ломалась доска. Брызнула кровь. Он рухнул, захрипел, корчась. Остальные загудели, кто-то заорал: — Вали его! И они ринулись. Я не думал. Только рвал, бил, кусал, крушил. Один сунулся с ножом — я вцепился ему в горло и рванул зубами. Солёная горячая кровь в рот, я закашлялся, но не отпускал, пока он не обмяк. Второй ударил меня кулаком в висок, мир пошёл кругом. Я схватил его за волосы и ударил головой об камень, пока не услышал, как хрустнуло. Я не помню, как всё шло дальше. Только крики, запах железа, вкус крови. Они орали, матерились, падали. Я падал вместе с ними, вставал, снова бил. Их было слишком много, но они боялись, когда увидели, что я не падаю. Что я рву их. Кто-то заорал: — Бегите! И толпа дрогнула. Несколько тел осталось валяться у моих ног. Остальные отступили, кто-то побежал. Я стоял, весь в крови, не своей и их. Камень всё ещё в руке, пальцы свело судорогой. Я дышал, как загнанный зверь, но внутри… было тихо. Слишком тихо. Я посмотрел на мёртвые лица. Не было жалости. Не было отвращения. Только мысль: «Они получили то, что заслужили.» А потом я понял, что я чуть уталил жажду, кровью. Я стоял среди тел, еле дыша. Камень давно выпал из руки, пальцы дрожали. Кругом — трупы. Кровь растеклась по полу, густая, липкая, тёмная. Запах стоял такой, что слабый бы вывернул наизнанку. Но меня — нет. Я пошатнулся, оглядываясь. Рядом валялся тесак — тяжёлый, грязный. Я не помнил, когда подхватил его и когда уронил. Значит, бил им, пока не выронил, — но сейчас даже поднимать не хотелось. Вместо этого я поймал себя на другой мысли. Кровь… та, что попала в рот. Я должен был выплюнуть её, закашляться, согнуться от отвращения. Но нет. Она не была мерзкой. Наоборот. Горячая, солоноватая, насыщенная… будто сама жизнь. Я застыл, облизнув губы. Вкус остался. Я поймал себя на том, что снова провёл языком по зубам, собирая её остатки. Это было неправильно. Чудовищно. Но я так давно не ел, так давно не пил… что разум уже путался, а тело само тянулось к тому, что хотя бы немного утоляло жажду. Я медленно опустился на колени рядом с одним из них. Его лицо было размозжено — дело моих рук. Я смотрел на разорванное горло другого, из которого ещё текла кровь. Тёплая, парящая. И внутри что-то сломалось. «Ты не умрёшь от голода. Не здесь. У тебя всегда будет пища. Она вокруг. Она — они.» Я закрыл глаза, стиснув зубы. Но запах, вкус, сама мысль вгрызались в меня глубже. Я чувствовал, как жажда пересиливает всё. И впервые мне стало по-настоящему страшно — не за то, что меня убьют. А за то, кем я становлюсь с каждым разом. Я сел на холодный пол и долго смотрел на тёмные лужи, пока не понял: я облизываю губы. Смешно. Дёшево. Почти по-собачьи. Но язык сам искал вкус — железо, соль, тепло, что ещё держалось на коже. Я поймал себя на том, что не морщусь. Наоборот — в горле сработал жадный судорожный глоток, и от него стало легче. На миг ушла дрожь в коленях, прояснилось зрение. Тесак лежал в стороне. Я не помнил, как уронил его. Вернулся взглядом — рука не потянулась. Не хотелось примитивной тяжести в ладони. Хотелось воды. Хлеба. Но ни того, ни другого не было. Был только запах, парящий над камнем. Оказалось что один из них ещё хрипел. Молодой, тощий. Лицо в крови, зубы выбиты. Он пытался отползти, но ноги уже не слушались. Я двинулся к нему на коленях, медленно, будто боялся спугнуть что-то внутри себя. Он увидел меня и замер, глаза распахнулись — страх, чистый и голый. Я остановился рядом, положил ладонь ему на грудь. Сердце работало как сломанный насос: толчок — пауза — толчок. Долго он всё равно не прожил бы. — Это будет быстро, — сказал я, не узнав собственного голоса. Глухо, будто через ткань. Он попытался сказать «не надо», но вышло только мокрое бульканье. Я отвёл взгляд от лица. На шее, выше ключицы, кровь сочилась из рваного края. Несколько секунд я просто смотрел. И понял, что уже сделал выбор. Я наклонился и прижал губы к коже. Не кусал. Не рвал. Сначала просто собрал то, что и так вытекало. Тёплое. Горячее. Сразу — волна облегчения, будто кто-то изнутри налил кипяток в пустой желудок. Голова перестала шуметь. Дыхание выровнялось. Я сглотнул ещё, аккуратно, как будто боялся расплескать. Пальцами надавил рядом, чтобы кровь шла ровнее. Он дёрнулся, зашипел, но силы кончались. Я слышал его сердце — чётче, чем раньше. Как будто мир сделался тише, чтобы я мог разбирать только этот ритм. Каждый глоток был признанием. Я понимал это. И всё равно пил — потому что жажда была старше стыда. Потому что живой хотел жить. Потому что они уже были мертвы — и тот, и я, просто ещё не договорились, кто первым перестанет шевелиться. Через какое-то время сердце под моей ладонью стало путаться и совсем стихло. Я отстранился, провёл рукавом по губам. На секунду покачнулся — не от слабости, от ясности. Словно кто-то протёр грязное стекло в моих глазах. Улица стала резче. Я слышал далёкий шёпот, как дождь по железу — только дождя не было. Это были голоса. Переулок дальше, две фигуры спорят, кто-то роняет бутылку; ещё дальше — женский плач за тонкой стеной; вверху, в слепом окне, кто-то задержал дыхание, выглядывая. Мир раскрылся, но не стал лучше. Я посмотрел на мёртвого. Лицо расслабилось, как у спящего. Я не чувствовал жалости. Была сухая констатация: я забрал то, что мне было нужно, и сейчас жив. Выбор прост. В другом теле ещё теплилась жизнь, он тоже смог как выжить. Он лежал на животе, стонал тихо, чтоб его не услышали. Я перевернул его на спину — руки он поднять не смог. На боку — грязный нож в ножнах. Я достал и одним движением вскрыл ему артерию на предплечье. Чисто, без суеты. Он почти не сопротивлялся. Смотрел, как ребёнок, у которого отняли игрушку, даже не понимая, какую. Я сделал то же самое. Давил пальцами выше разреза, чтобы кровь шла. Пил. Глотал. И в какой-то момент заметил, что во мне нет больше спешки. Никаких судорог. Тепло разливается, мышцы заполняет сила, челюсти перестают стучать. Я попробовал встать — получилось с первой попытки, без качки. Мир держался на месте. Я сделал шаг — устойчиво. Второй. Пальцы слушались. Где-то в глубине черепа, там, где живут кошмары. Я моргнул — и на миг не увидел улицу. Вместо неё — короткие обрывки: узкая лестница, исцарапанная дверь, дитя, закрывающее уши ладонями; мужчина с кувалдой, смеющийся слишком громко; цепь в чьих-то руках, свежие следы на запястьях. Картинки сменялись быстро, как лезвия. Я хотел отвести взгляд — и понял, что это не взгляд. Это то, что ждёт меня за следующим углом, если я пойду. Или то, что я сам принесу, если вернусь. «Они не остановятся, — Никогда. Их можно только останавливать.» Я вдохнул. Запах крови больше не давил. Он стал просто фактом, как мокрый пол под ногами. Я поднял тесак — не потому что он нравился, а потому что он был. Проверил рукоять — липкая, но крепкая. Накидал в карманы, что мог пригодиться: ножи, шнур, чужой кошельёк с несколькими монетами, флягу — пустую. Снял с мёртвого куртку потеплее. Шнурком перетянул порез на собственной руке; не помнил, когда получил его. Болеть перестало почти сразу. Тот, кого они били изначально… Я нашёл его взглядом. Он ещё дышал. Очень неглубоко. Лицо распухшее, глаза закрыты, рот искривлён. Я встал над ним. Присел. Потрогал шею — еле-еле. Если я уйду, он умрёт один, долго и бесполезно. Если я останусь — он умрёт быстро. И знание это не резало. Оно просто стояло рядом, как тень. — Прости, — сказал я. — Я не врач. Я накрыл его ладонью за ухо, нащупал место чуть выше челюсти и толкнул резко, коротко. Позвоночник хрустнул, как ветка. Он больше не мучился. Когда всё закончилось, я стоял посреди переулка и слушал собственное дыхание. Ровное. Тихое. Я ждал, когда придёт отвращение. Когда начнёт мутить от того, что я сделал. Но пришло другое: спокойствие. Неприятное, липкое, но устойчивое. Как будто я наконец лёг на дно и понял, что глубже уже некуда — и значит, можно идти по дну дальше, не боясь сорваться. Назад пути не было. Я это произнёс про себя, как приговор. «Ешь, когда нужно. Пей, когда нужно. Убивай тех, у кого в руках цепи и ножи. Убивай тех, кто смеётся, когда кто-то кричит.» Это звучало не как клятва. Как инструкция по выживанию. Я вытер лезвие о рукавом мёртвого, сунул тесак за пояс. Подобрал цепь — тяжёлая, удобная. Встал. Переулок впереди был пуст, но я уже знал, где дальше будет шум, где — слабый свет, где — чьи-то шаги. Город дышал, и я слышал его хрипы. Я пошёл. В животе больше не болело. В голове не звенело. Осталось только это спокойствие — и холодное знание: я буду делать это снова. Не потому, что хочу. Потому что здесь иначе не выживешь. Я шёл, пытаясь держать шаг ровным, но где-то внутри уже знал: слишком спокойно. Слишком тихо. Это место никогда не отпускал просто так. Проклятие… оно снова вернулось. Сначала мелькнуло чувство, будто я ступаю не по полу, а по чему-то мягкому, вязкому. Под ногами чавкнуло, и воздух стал гуще. Я замер — и понял, что это не улица. Передо мной открылась картина. Пустошь, усыпанная телами. Тысячи. Горы мёртвых, сваленные, как мусор. Кровь стекала вниз ручьями, заполняя трещины в земле. И запах — он был всюду. Я вдохнул, и в лёгкие будто вдавили раскалённое железо. Среди всего этого, на вершине груды, сидела фигура. Огромная. Сначала я подумал — титан. Но нет. Человек. Только слишком большой. Три метра ростом, худой и жилистый, кожа бледная, почти светящаяся в мраке. Длинные, чёрные волосы спадали прядями, закрывая лицо. Он сидел на корточках, как зверь, и ел. Нет, не ел — жрал. Медленно, с каким-то безразличием. Отрывал куски мяса от тела, тянул жилы зубами. Кровь текла по подбородку, капала на грудь. Каждый звук этого жевания отдавался во мне гулом. Я чувствовал, как во мне выворачивается нутро, как будто сам делал это. Я хотел отвернуться — не смог. Хотел закричать — горло сжалось. И тут он замер. Отложил кусок, поднял голову. Пряди волос разошлись, и я увидел лицо. Мёртвенно-бледное, с тенями под глазами, с клыками, чуть выступающими из-под губ. Глаза… они были пустые, но в этой пустоте я узнал себя. Не сегодняшнего. Не ребёнка, не заблудившегося голодного зверька. А себя — будущего. Я понял это сразу. И не просто понял — почувствовал. Каждый мускул, каждая жилка этого чудовища отзывались во мне. Словно это моё тело, только выросшее, чужое и родное одновременно. Оно смотрело прямо в меня. И я ощутил тревогу, такую сильную, что зубы сами начали стучать. Страх — не перед ним, а перед тем, что внутри меня нет отвращения настолько, насколько оно должно быть. Да, я чувствовал мерзость, тошноту, пустоту под рёбрами. Но глубже — там, где должен жить отказ, — было другое: признание. Узнавание. «Это ты.» Слова не прозвучали, но вбились в череп, как гвозди. Я отшатнулся, но фигура повторила моё движение. Я сжал кулаки — и он сжал. Каждый мой жест, каждое дыхание — отражённое. Я видел себя. Только без борьбы, без страха, без сомнений. Взросший, прожорливый, спокойный в своей мерзости. И в этот момент внутри меня поднялась новая волна. Не голода. Пустоты. Холодной, как глубокая шахта, где никогда не бывает света. Я понял, что эта пустота не уйдёт. Она растёт. И когда-то она станет именно этим — горами трупов, и я, сидящий сверху, жующий без спешки. Я хотел закричать: «Нет! Это не я! Это не моё будущее!» Но губы не открылись. Голос утонул в горле. Чудовище улыбнулось моей улыбкой. И кровь потекла по его подбородку вниз, струйкой, как слюна у хищника. Я рухнул на колени. Мир пошёл рябью, и на миг я снова оказался в переулке. Но запах, звук, взгляд — всё осталось во мне. Я задыхался, хватая ртом воздух, будто утопленник. Улица снова вокруг, холодный камень под коленями, кровь мёртвых людей рядом. Всё как было. Но внутри — будто кусок стекла застрял в груди. Я чувствовал, что он там, и не вытянуть. — Это… всего лишь бред, — сказал я вслух. Голос дрожал. — Голодный бред. Видение. Галлюцинация. Я пытался убедить себя. Как будто если повторю это достаточно раз, всё рассыплется. «Это не будущее. Это просто кошмар. Просто моя боль, мой голод, мой мозг сходит с ума.» Я сжал виски, качал головой. Но перед глазами всё равно вставала та фигура. Я видел, как капала кровь с его губ. Моих губ. — Нет… — прошептал я. — Нет, это не я. И в этом ответе было не торжество и не угроза. Там была простая констатация. Факт. Как холод камня, как тьма в этом месте. Я снова глотнул воздух и ощутил во рту вкус крови. Чужой. Недавней. Я же сам пил её, только что. И вот в этом вкусе — то же самое, что я видел в видении. Не случайность. Не просто звериный инстинкт. А шаг туда, к той горе трупов. Тошнота поднялась к горлу, но я не вырвал. Тело не дало. Вместо этого где-то глубже разлилось странное спокойствие. Словно часть меня согласилась. Я прижался спиной к стене и закрыл глаза. Тишина. Только моё дыхание. Только биение сердца. Но в этой тишине я слышал, как где-то впереди ещё кто-то смеётся. Громко. Грязно. Человеческий смех — тот самый, что я уже научился ненавидеть. И в этом смехе не было ничего воображаемого. Это был реальный звук. Реальные люди. Таких, как те, кого я убил. Таких, как те, что станут новыми горами, если я не остановлюсь. — Это не будущее, — прошептал я, открывая глаза. — Это предупреждение. Я… я сделаю всё, чтобы не стать таким. Но даже говоря это, я чувствовал — я уже иду по дороге. И с каждым убитым, с каждой каплей чужой крови во рту — я ближе к тому чудовищу. И хуже всего было то, что часть меня — глубоко внутри — не возражала. Как меня отвлекло смех звучат из переулка дальше. Громкий, самодовольный, с хрипотцой. Я сразу узнал этот оттенок — такой бывает у тех, кто уже сделал что-то мерзкое и гордится этим. Я поднялся. Ноги дрожали, но не от слабости. От решимости. Нужно было действие. Пока я что-то делаю — я не тот зверь из видения. Пока я иду против них — я не становлюсь им. Тесак снова оказался в руке. Я не заметил, как пальцы сомкнулись на рукояти. Я шагал тихо, осторожно. В груди всё ещё клубилась тревога, но я цеплялся за неё. Она не давала утонуть в пустоте. Я вышел к узкому двору. Там, у костра из рваных досок, сидели трое. Двое пили, один что-то рассказывал. Его смех я и слышал. Я увидел их лица — серые, тупые, глаза пустые. Люди, привыкшие делать боль, как дыхание. Они меня не заметили. Я стоял в тени, смотрел. И во мне шёл спор: «Уйди. Ты насытился. Ты уже сделал своё. Оставь их.» И другой голос: «Смотри на них. Ты знаешь, что они сделают завтра. С кем-то другим. Может, с ребёнком. Может, с тем, кто слабее. Ты уйдёшь — и это будет на тебе.» Я не выдержал. Сделал шаг вперёд. Первый поднял голову, успел увидеть лишь блеск металла. Тесак вошёл в шею под челюстью, и кровь фонтаном ударила на костёр. Пламя зашипело. Остальные вскочили. Один замахнулся бутылкой, но я ударил цепью — кости в его лице треснули. Третий рванулся к ножу, я прыгнул на него, сбил с ног, вонзил лезвие снова и снова, пока он не перестал дергаться. Тишина. Только треск досок. Я тяжело дышал, чувствуя, как в груди поднимается то самое тепло. Не радость. Не гордость. А холодное удовлетворение. Я посмотрел на тела. И снова, как раньше, не почувствовал ни жалости, ни ужаса. Только пустоту и странное спокойствие. — Я сделал правильно, — прошептал я. — Они заслужили. Это не жажда. Это справедливость. Я сжал зубы, оттолкнул эту мысль, но оторвать её не смог. Она пульсировала в висках вместе с сердцем. Я понял: сколько бы я ни убеждал себя, что делаю это ради «правды» — на дне всё равно сидит пустота. Я моргнул, и мир снова ушёл. Камни под ногами растворились, запах дыма сменился чем-то другим — густым, затхлым, как в мясной лавке, где никогда не моют полы. Я стоял посреди поля, и оно было забито трупами. Сначала я думал — десятки. Потом понял: сотни. Может, тысячи. Люди лежали друг на друге, как выброшенные туши. Органы, кишки, горы крови. Она текла между телами, собиралась в озёра. Я пошёл вперёд и услышал, как под подошвами хлюпает что-то мягкое. И тогда я их увидел. Фигуры. Высокие. Слишком высокие. Больше двух с половиной метров — будто башни. Их силуэты темнели на фоне огня. Тела покрывала броня — грубая, давящая. Я не знал, что это за доспехи, но они выглядели так, будто сделаны не для защиты, а для устрашения. Тёмно синие, с металлическим блеском, местами украшенные шипами и странными узорами, словно вырезанными из самой тьмы. Они двигались с чудовищной тяжестью. Каждое их движение было медленным и неумолимым, как молот, и при этом — слишком быстрым для такой массы. В руках они держали оружие — тяжёлые клинки, цепи, что-то похожее на молоты и топоры. Когда один ударил, тело человека буквально разорвало пополам. Я смотрел, как они загоняли бегущих. Люди пытались уйти, падали, визжали, скользили в крови. Эти фигуры не спешили. Они шагали за ними, как палачи. Один схватил женщину за волосы, поднял, и её крик прервался, когда голова с хрустом разлетелась о камень. Другой наступил на ребёнка, даже не глядя вниз — и крик оборвался в тот же миг. Я хотел закричать, но внутри было пусто. Только холодное оцепенение. Страх такой силы, что даже дыхание остановилось. Я понимал, что это не звери, не люди, не духи. Это что-то… больше. Чужое. Бесконечно сильнее. И при этом я чувствовал… узнавание. Будто то, что они делали, — продолжение того, что начал я. Те же удары. Та же жажда крови. Только доведённая до предела, до абсолютной жестокости, где нет сомнений и остановки. «Кто они? Почему я вижу это?» — пронеслось в голове. Но ответ был ближе, чем я хотел. Я смотрел, как один из них обернулся. Его шлем был выкрашен в тёмно синее, с черепом на шлеме, символы напоминающие крылья летучих мышей. Из прорезей горел алый холодный свет. Он задержал взгляд на мне. И в этом взгляде я увидел всё то же, что в своём собственном отражении: тьму, голод, пустоту. Я сделал шаг назад. Ещё один. Но ноги дрожали, будто я пытался уйти от своего же будущего. Страх обволакивал, как холодная вода. Но ещё сильнее было чувство непонимания: почему я их вижу? Почему я узнаю себя в них, хотя никогда их не встречал? Я стоял среди моря мёртвых и понимал: это не просто кошмар. Это — дорога, на которой я уже сделал первые шаги. Я вздрогнул и открыл глаза. Сердце билось так, будто рвалось из груди. В горле стоял вкус железа, будто я глотал кровь даже во сне. Я лежал на холодных камнях, среди трупов, что оставил за собой. В нос ударил запах гнили, дыма, мочи. Я закашлялся, пытаясь вытолкнуть это всё из себя, но воздух казался густым, как смола. Я сел, сжимая виски. Лоб мокрый — пот стекал, будто я бежал всю ночь. Руки дрожали. Мир вокруг был тот же, но внутри — нет. Видение сидело во мне, как заноза под ногтем. Я всё ещё видел эти фигуры. Всё ещё слышал, как ломаются кости, как люди визжат, как головы трещат под их руками. — Это не я… — прошептал я. — Это не я… Но шёпот был пустым. Слова тонули в ночи. Я впервые за всё время — с того момента, как очнулся в этом городе, как начал убивать, жрать кровь и ненавидеть — впервые захотел молиться. Не потому что верил. А потому что другого выхода не было. Я поднял голову и посмотрел в тьму. Там не было ни звёзд, ни света. Только вечная ночь. — Слышишь меня?.. — голос сорвался, почти писк. — Кто угодно… что угодно… если ты есть. Скажи, что это не правда. Скажи, что это просто мой бред… Я сжал руки так сильно, что ногти вошли в кожу. Кровь капнула на камень. — Я не хочу быть этим. Я не хочу… Тишина. Ни слова, ни намёка на ответ. Только собственное дыхание, да далёкие звуки города — чьи-то шаги, чьи-то крики. Всё по-прежнему. И тогда я понял: молиться здесь всё равно что кричать в шахту. Тьма слушает, но не отвечает. В груди стало пусто. Я опустил голову и выдохнул, чувствуя, что отчаяние уходит, а вместо него возвращается холод. Как всегда. Тот самый холод, что держал меня живым. «Молись, не молись — ответ один. Ты знаешь, кто ты. Ты видел что тут больше нет надежды.» Я прикрыл глаза. Я знал, что не усну. Но ещё сильнее я знал: никто не придёт, чтобы остановить и спасти меня. Всё зависит только от меня. Только я сам. Я встал, шатаясь, как будто тело принадлежало не мне. Тесак снова был в руке, цепь висела через плечо. Я чувствовал их вес, чувствовал, как они тянут вниз — но вместе с тем они казались продолжением моих рук. Видение не отпускало. Эти фигуры, огромные, в броне… их жестокость была как эхо того, что я уже начал. Я не мог позволить себе верить, что это — моё будущее. Но и отвергать я не мог: внутри слишком много совпадало. И тогда я сказал себе: если я убиваю тех, кто заслужил, значит, я всё ещё человек. Значит, я делаю это не ради крови, не ради звериного голода, а ради справедливости. Я пошёл по улицам. Ночь встретила меня криками и смехом. Нострамо жил своей обычной жизнью — грязной, гнилой, ломающей кости. Каждый переулок был кишащей язвой. И в каждом — такие, как те, кого я уже убивал. Сначала я нашёл двоих, что гнались за ребёнком. Они смеялись, пока он падал, сбивая колени. Я вышел из тени, и смех оборвался, когда цепь разорвала лицо одного, а тесак вошёл в другого. Ребёнок смотрел на меня круглыми глазами. Я ждал крика. Но он просто убежал, молча, как крыса. Потом — четверо у таверны. Они били старика, отбирая последние монеты. Я не думал. Ударил. Они орали, матерились, но падали один за другим. Старик не сказал «спасибо». Он смотрел на меня так, будто я страшнее их всех. И тоже убежал. Я шёл дальше. Искал смех. Искал мерзость. Искал тех, кто уже не люди. Я нашёл их в избытке. Каждый раз, когда я поднимал руку, мне казалось, что я делаю это правильно. Что я очищаю улицы, убиваю тех, кто сам заслужил смерть. Но каждый раз, когда кровь попадала в лицо, я чувствовал, что становлюсь сильнее. Я гнал эту мысль прочь. Уговаривал себя. Упрямо повторял: «Я человек. Я буду убивать этих чудовищ.» Но в каждом отражении — в луже крови, в разбитом стекле, в чёрном зрачке убитого — я видел его. Того самого. Огромного. С длинными волосами и бледной кожей. Сидящего на горе трупов. Я шёл всё дальше в ночь, и с каждой каплей крови, что впитывал камень, мне становилось всё яснее: дорога у меня только одна. Не вверх. Не к свету. Вниз. Вглубь тьмы. И в этой тьме я останусь один — со своим проклятием, со своим голодом, со своими будущими тенями. Это было начало. Моей дороги. Дороги, которая приведёт меня туда, куда я не хочу идти — и всё же я пойду. Потому что иначе — нельзя.