Легион повелители ночи

Я сказал эти слова ровно, как приговор, и в тот же миг почувствовал, как воздух вокруг натянулся, как струна готовая порваться. «Пусть тьма будет нашим знаменем. А страх — нашим языком». Они висели в пространстве, как холодные камни — и никто не шелохнулся, пока эхо не растаяло в пыли и выхлопах двигателей. Сначала — тишина. Не пустая, а плотная: та, что появляется перед грозой, когда кажется, что мир задержал дыхание, чтобы услышать развязку. Я видел их лица под шлемами — маски и линзы отражали мой силуэт, отражали друг друга, отражали пустоту, которую эти слова должны были заполнить. Ничто не рвалось наружу. Ничто не спешило подтвердить или опровергнуть то, что я провозгласил. И затем — волна. Сначала один, потом сотни, тысячи — они опустились на одно колено. Одновременно. Звуки брони, касание металла о землю, глухой стук тысяч кулаков об обмундирование — это было не обращение ко мне лично, это было ритуальное соединение воли. Их голоса поднялись, низкие, сдавленные маской, но единые, как гром, что слышен в грудях планеты: — Во имя Примарха. Во имя Императора. Клянёмся в верности тебе, и готовы служить тебе. Клятва шла волной, переходя от одного ряда к другому, от наплечника к наплечнику. В этих словах не было покаяния и не было мольбы — лишь железная дань долгу. Они клялись не только мне, но и себе: быть орудием, быть тенью, быть приговором. Я слышал в этом звук старой дисциплины, звук, который знаком мне в дождливых улицах Нострамо, но слабее — теперь он был закален в стали. Гендор, опустившись первым, держал голову прямо. Его голос был твердым и сухим, как удавленное пламя. Он не просил прощения, не требовал обещаний — он давал их. Это было признание: ты не только наш создатель, ты наш символ, наше отражение в темноте. Они видели в моих словах цель — в этом заключалась их вера. Когда последнее «клянёмся» затихло, и ровное тяжёлое дыхание роты стало единой пульсацией, я сделал шаг вперёд. Сердце в груди — не на виду, но я знал по ощущению — билось медленнее, чем ожидал, ровно, как у игрока, который делает ход и понимает, что от него зависит исход партии. — Встаньте, легион Повелители Ночи! — я сказал, и мой голос, казалось, пробил не только тишину, но и саму тьму вокруг нас. Ряды поднимались синхронно, словно тень, вечно готовая к прыжку, ожила. Броня заскрипела, разошлись тени, и в воздухе повис запах горелого металла и крови — запах войны и порядка одновременно. Я шагнул на край плаца и поднял руку, указывая туда, где начинался горизонт и где прятались враги, укрытые от простого взгляда. Мы — сама тьма, — повторил я, давая им не только приказ, но образ, урок и клятву. — Мы преследуем врагов куда бы они ни бежали, где бы ни спрятались. Мы доберёмся до них и уничтожим их. Слова были коротки, но за ними стоял замысел: не слепая резня, не сэта ради садизма, а методичный, неизбежный поиск. Я видел, как у шевронов и на наплечниках мелькнула решимость. Кто-то прижал к лицу шлем и проверил систему дыхания; кто-то сжал рукоять клинка; кто-то, старый ветеран, закрыл глаза на мгновение. Их готовность не была театром. Это была плоть, привыкшая к боли, и воля, закалённая желанием приводить порядок там, где царит хаос. Я знал, что многие из них носили на своей совести те же тени, что и я. Но теперь тень эта имела имя и цель, и это меняло всё. Командиры за моей спиной сжались в окову ожидания, коды прошли по их коммуникаторам. Дредноуты в тылу подняли орудийные башни, их массивы заурчали как звери, потирающие пасти. Техника ожила, сервы защелкали; серые сервиторы пробежали между колоннами, проверяя соединения и выдавая сухие отчёты. Планета под нами скрипнула — и это мог быть лишь отклик: мир, который собирается стать ареной нашей воли. Я опустил взгляд на ряды своих сыновей. Их маски сверкнули в тусклом свете — ледяной отблеск готовности. Я ощущал, как тьма внутри меня сжалась и расправилась одновременно: она была не просто инструментом мести — она стала законом, который мы вместе провозгласили. — Вперёд, — сказал я тихо, но в каждом слове было больше, чем просто приказ. Оно было обещанием: — Мы придём без жалости. Мы придём без сна. Мы придём тихо и точно. Мы — Повелители Ночи. Они двинулись. Шаги были уверены, как шаги хищника. Рота за ротой, колонна за колонной — тёмные силуэты ушли в сторону дорог, к транспортным платформам, к трюмам челноков, к машинам, что несли их к точке высадки. Пыль закружилась за ними, и на мгновение я увидел, как этот дым похож на крылья — крылья тьмы, расправляющиеся над миром, который мы собирались изменить. Я стоял на плацу, пока последний звук их движения не утих, и в груди опять почувствовал ту же тяжесть, что и прежде: не безразличие и не легковесную гордость, а долг, в котором уже было слишком много крови. Они ушли не ради меня. Они ушли ради судьбы, что была теперь написана и на их броне, и в их генах. До звёздного неба ещё было далеко, но в тот момент мне показалось, что мы взяли первый шаг на долгом пути. Тень растянулась, и я понял: теперь я не только дитя, найденный в грязи — я вождь. И каждая ночь, каждая тишина, каждый шёпот страха где-то в далёких улочках будет теперь знать наш голос. Мы придём. И мы не оставим следа. Гендор шагал впереди, неся себя с той тяжестью, что бывает у воина, прожившего слишком много войн и потерь. Он говорил коротко, без ритуалов и без пафоса: — Примарх, прошу следовать за мной. Ваш флагман ждёт вас. Его голос был глух, будто гравий под сапогами — честный и сухой. Я молча кивнул. Воздух вокруг дрожал от грохота двигателей — челноки легиона поднимались, отрываясь от земли. Ветер поднимал пыль, запах озона и машинного масла висел в воздухе, смешиваясь с медным привкусом недавней крови. Легион Повелителей Ночи — мой легион — готовился к отходу, собираясь на взлётных платформах. Их ряды двигались точно, дисциплинированно. Не торжественно — холодно. Я шёл за Гендором по проходу между бронированными транспортами, и каждый легионер, попадавшийся на пути, отступал в сторону. Они не произносили ни слова. Их взгляды — через шлемы, через линзы — прожигали, будто пытались понять, кто я есть на самом деле. Бог? Чудовище? Спасение? Никто не знал. И, возможно, я сам — тоже. На мгновение я задержал взгляд на одном из них. Он стоял чуть в стороне, в броне цвета ночи, но на его наплечнике сиял серебряный символ библиария. Его капюшон был откинут, лицо открыто — а глаза, странно глубокие, будто отражали свет звёзд. На наплечнике — имя, вырезанное чётко, аккуратно, будто не для других, а для себя: Фел Жарост. Его взгляд встретился с моим. Время будто застыло. В груди что-то сжалось, и в тот миг всё вокруг — рев двигателей, грохот брони — словно отдалилось. Я чувствовал, как воздух становится вязким, а в висках стучит. Мир начал плыть. Мгновение — и всё ослепительно-белое сменилось чёрной бездной. Я стоял… или падал — не мог понять. Вокруг не было ничего. Ни света, ни формы, ни звука. Только боль. Не острая, а густая, тяжёлая, заполняющая каждую клетку, каждую мысль. Страдание было не чем-то внешним — оно исходило изнутри, будто сама суть моего существования была им соткана. И посреди этой черноты — голоса. Тихие, далёкие, как будто я слушал их через толщу воды и веков. — Ты не слаб, сын мой... — Отец? — сказал он. Его голос был надломленным, тихим, детским голосом. — Я вне твоих обвинений. Вне речи. Вне всего. Как ты думаешь, почему я говорю? Твое безумие наконец-то завершено. — Нет, нет! Ты здесь. Я слышу тебя. Ты пришел предстать перед моим судом, привлеченный этим подношением, которое я сделал, ты всегда был кровавым богом. — Я не бог и никогда им не буду. Я хотел ответить, но слова застряли. Из груди вырвался хрип — и всё исчезло. Я резко вдохнул. Мир вернулся ударом — яркий свет пусковой площадки, холод воздуха, металл под ногами. Гендор стоял рядом, его шлем был повернут в мою сторону, будто он заметил, что я едва не упал. — Примарх? — тихо, с беспокойством спросил он. Я поднял голову. Фел Жарост всё ещё стоял там, где и прежде. Он всё так же молча наблюдал за мной — и теперь я видел, что его глаза светятся слабым синим светом, словно он тоже что-то понял. Может быть, он тоже это почувствовал. — Всё в порядке, — сказал я, заставляя голос быть ровным. — Веди. Но внутри — что-то изменилось. Не боль, не страх — осознание. Голос, что прозвучал в темноте, не исчез. Он остался где-то глубоко, как шрам, что никогда не заживает. Я позже об этом инциденте подумаю. Гендор шагал впереди уверенно, но осторожно, будто вёл меня не просто по коридорам корабля — а по самому сердцу того, что отныне должно было стать моим владением. Металл под ногами вибрировал, отражая мощь реакторов, а воздух был пропитан запахом машинного масла и озона. По сторонам стояли легионеры — стальные тени в броне цвета грозовых облаков, каждый из которых склонял голову, когда я проходил мимо. Их движения были точны, безошибочны, словно все они — единый организм, дыхание ночи. — Мы прибыли, мой примарх, — произнёс Гендор, останавливаясь перед массивными дверями с выгравированным черепом, прорезающим его на пополам — старый символом легиона. Двери раскрылись, и я ступил на капитанский мостик. Пространство встретило меня гулом систем и холодным сиянием голографических карт. Ряды терминалов, офицеры в броне, сервиторы, гул излучателей — всё дышало мощью и подчинением. В центре, у обзорного окна, стоял высокий легионер в чёрно-синей терминаторской броне. Его силуэт напоминал статую, выточенную из металла и дисциплины. На его наплечнике было выбито имя: Зо Зхаал. Он почувствовал моё приближение раньше, чем увидел. Его голова чуть повернулась, и он словно уловил в воздухе саму вибрацию моей ауры — ту тяжесть, что всегда сопровождала присутствие примарха. Когда наши взгляды встретились, в его взгляде не было страха, не было восхищения — только признание. Как будто он увидел перед собой не божество, а предназначение, ставшее плотью. Зо Сахаал коротко кивнул, в знак уважения. Его голос, глубокий и ровный, прорезал гул машин: — Мы готовы к взлёту, мой примарх. Флагман «Ночной Свод» ждёт вашего приказа. Я кивнул. — Начинайте. Он развернулся, его движения были точны и выверены до холодной идеальности. Несколько команд прозвучали коротко и резко, и через мгновение весь мостик ожил. Красные сигнальные огни мигнули, металлический гул стал громче — и флагман Повелители Ночи начал вздрагивать, пробуждаясь к жизни. Сквозь массивное окно я видел, как поверхность мира медленно отдаляется. Огни города, бесконечные слои металла и дыма, угасающие под тенью двигателей, становились всё меньше, пока не слились в единое мерцающее пятно. Взлёт прошёл без рывков — мягко, будто сама тьма поддерживала нас. За нашим флагманом поднимались другие — крейсеры, линкоры, тяжёлые транспорты. Они выходили из доков один за другим, как огромная стая хищных теней, преследующих нас к небу. Вся мощь легиона теперь принадлежала мне — и я это чувствовал. Переход в орбиту сопровождался лёгким дрожанием корпуса. В этот момент я шагнул ближе к окну. Впереди, словно солнце среди ночи, висел флагман Императора и споровождающий его флот — колоссальный, сияющий золотом и белым светом, как храм, что парит среди звёзд. Его присутствие ощущалось не как просто корабль — как нечто живое, божественное, источник света в безбрежной тьме. Мой взгляд задержался на нём. Тот, кто создал меня. Тот, кто нашёл. Гендор стоял чуть позади, молча, сдержанно, будто ощущая, что этот миг принадлежит только мне. Зо Сахаал что-то докладывал офицерам, не отвлекаясь, но я заметил — в какой-то момент он тоже посмотрел на сияющий флагман Императора. Его взгляд был коротким, но в нём читалось уважение, смешанное с осторожностью. Мы поднимались всё выше, пока мир под нами не исчез в ночи. И в этой тьме, в чёрном безмолвии космоса, я впервые по-настоящему почувствовал: Повелители Ночи больше не ищут свет. Мы — его противоположность. Мы — те, кто несёт страх, где бы он ни скрывался. Флагман лёг на курс, и чёрный безмолвный космос распахнулся перед нами, как бездонная бездна. Вдали, в холодном сиянии звёзд, мерцал золотой свет — флагман Императора, словно божество, парящее среди пустоты. Его ореол сиял так ярко, что даже бронестекло обзорного окна отражало блики, превращая мостик в мозаичный храм света и тени. Мы летели к нему, и каждая секунда сближала меня с отцом, с тем, кто будет обучать меня — научить вести мой легион, направлять его, управлять им не как оружием, а как волей, воплощённой в плоть. Теперь рядом со мной был мой народ, мои сыновья, моя кровь, отлитая из гнева и страха. Они были со мной, но я чувствовал… что-то не так. Тревога жгла под кожей, едва уловимая, но настойчивая. Я стоял у обзорного окна и наблюдал, как корабли Повелителей Ночи выстраиваются за нашим флагманом в идеальный клин. Их броня блестела холодным синим светом, их символы — когти и черепа — сияли как клеймо судьбы. Всё выглядело правильно. Чётко. Величественно. Но внутри меня что-то рушилось. Я вспоминал то мгновение — вспышку боли, кромешную тьму, голос, прорезающий пустоту. — Ты не слаб, сын мой... Эти слова эхом отдавались в голове, словно я услышал их не один раз, а тысячи. И чем ближе мы приближались к Императорскому флагману, тем сильнее пульсировала боль в висках. Не просто боль — будто чьи-то руки копались в моём сознании, выдирая из него куски воспоминаний. Я пытался удержать образы — мать, дом, улицы, небо, голубое с белоснежными облаками. Но чем сильнее я пытался вспомнить, тем дальше они ускользали, растворяясь в серой пелене. И чем больше я забывал, тем сильнее ощущал что то в себе. Не просто забвение — замещение. Будто кто-то вырезал мои воспоминания и вставлял туда образы, которые никогда не были моими. Гендор тихо что-то докладывал, Зо Сахаал следил за курсом, офицеры несли службу, а я стоял — молча, неподвижно, словно статуя, созданная из сомнений. Чьи были эти голоса? Один из них напоминал голос Императора? А второй тот голс. Он звучал иначе — глубже, мрачнее, почти роднее. Я сжал кулаки. Металл перчаток заскрежетал. Мне предстояло обучение. Мне предстояло стать лидером, вести за собой легион, быть примером. Но как вести других, если части самого себя исчезают? Я чувствовал приближение флагмана Императора — огромного, сияющего, почти ослепительного. Свет, исходящий от него, резал глаза. И вдруг я понял: я стою между светом и тьмой. Между отцом и… чем-то иным. Тем, что шепчет в глубине сознания, зовёт из бездны, обещает силу, понимание — и гибель. Флагман сблизился, и свет заполнил мостик. Шлюз смежного перехода раскрылся с приглушённым шипением, и яркий золотой свет хлынул изнутри, ослепив после мрака моих собственных коридоров. Воздух здесь был иным — тяжёлым, словно сама атмосфера пропиталась властью и священным ужасом. Шаг вперёд — и пол под ногами дрогнул, когда я ступил на флагман императора. Меня встретил кустодий, закованный в золото, каждая грань его брони сияла, как расплавленный металл. Его взгляд, холодный и непроницаемый, задержался на мне на миг дольше, чем того требовала протокольная вежливость. Он склонил голову — не из почтения, но из признания того, кто я есть. Примарх. Сын. И, всё же, создание, а не равный. Я двинулся за ним. Шаг за шагом — сквозь коридоры, слишком чистые, слишком безупречные. Свет от золотых панелей бил в глаза, отражаясь от шлифованных стен. Мой шаг, гулкий, нёсся эхом вдоль проходов. Боль в голове не отпускала. Каждый удар сердца отдавался стальным стержнем в висках. Я не бог и никогда им не буду — снова этот голос, тихий, почти ласковый. Но за ним стояло не утешение — а насмешка. Я моргнул — и на миг мир передо мной дрогнул, словно потускнел. Золото коридора — почернело. Кустодий — превратился в чёрную тень. И я услышал плач, тонкий, отчаянный. Где-то далеко внутри себя. Я моргнул снова — и видение исчезло. Только боль осталась, и холод. — Сюда, милорд, — сказал кустодий, его голос глухо отозвался под куполом зала. Мы остановились перед массивными вратами, инкрустированными символами Империума, золотыми, но не яркими — тусклыми, как старое солнце. Врата медленно раскрылись, и я вошёл. Огромные арочные окна смотрели прямо в бездну космоса, где, как в морской пучине, мерцали миллионы звёзд. И среди этого безмолвия стоял Он. Император. Стоял, сложив руки за спиной, глядя в безграничную темноту, словно изучая её, словно вглядываясь сквозь ткань самой реальности. Его силуэт был безупречен — каждая черта идеальна, но не человеческая. От Него исходило не тепло — сияние, беспощадное, как свет звезды, в котором всё тленное сгорает. Кустодии заняли позиции по краям. Никто не говорил. Только моё дыхание — тяжёлое, сбившееся. Я сделал шаг вперёд. И ещё один. Боль в голове нарастала, будто в ней что-то ворочалось, тянулось наружу, словно пытаясь прорваться сквозь кости. Но я шёл. Император медленно повернулся. И когда Его взгляд встретился с моим, всё исчезло — и шум, и боль, и сам космос. Остались только мы — отец и сын, тьма и свет. Он смотрел на меня не глазами, а чем-то большим, чем взгляд. Будто видел всё — мои страхи, мои сомнения, мои грехи и ту черноту, что шевелилась в глубине души. Я опустил голову. Не из страха. Не из вины. А потому что перед этим невозможно было смотреть прямо. И тогда, тихо, спокойно, но с той силой, что разрывает миры, Он произнёс: — Сын мой. Ты чувствуешь это, не так ли? Его голос был не вопросом, а утверждением. И я понял — Он знал. Он знал про боль, про голос во тьме, про трещины в моей памяти. Он знал всё. Он долго молчал, глядя на меня, будто решая, с чего начать. В его взгляде не было ни осуждения, ни гнева — лишь то бескрайнее, холодное понимание, что бывает у того, кто видел слишком многое, чтобы ещё удивляться. Затем Император заговорил — ровным, глубоким голосом, в котором звучала не просто власть, а вселенская истина, к которой смертные даже не осмеливаются приблизиться. — Ты чувствуешь его, не так ли, Конрад? — сказал Он, глядя сквозь меня, будто через ткань плоти к самой сути. — То, что дышит сквозь тьму. То, что шепчет тебе, когда ты один. Варп. Я нахмурился. Варп. Это слово я слышал лишь в приказах и навигационных протоколах, как нечто техническое — пространство, через которое двигались корабли. Не место, не сущность, не разум. Но Его голос не позволял отмахнуться. — Ты должен понять, сын мой, — продолжил Он, делая несколько шагов вперёд. Свет за его спиной казался почти живым, ярким и золотым. — То, что ты называешь варпом, — не просто энергия. Это океан мыслей, чувств, желаний и страхов всех существ в галактике. Море разума, отражающее всё, что порождает душа. И чем глубже ты смотришь в него — тем скорее он смотрит в тебя. Я ощутил, как внутри меня что-то дрогнуло. — Ты хочешь сказать... оно живое? — слова сорвались прежде, чем я осознал, что говорю. Император кивнул. — Да. И не просто живое. Оно населено. Он повернулся к обзорному окну, за которым в безмолвии висела галактика, словно драгоценный череп в пустоте. — Варп — это зеркало. В нём отражаются страсти и ужасы всех разумных существ. И то, что рождается в этом отражении… мы называем их демонами. Я невольно усмехнулся — коротко, горько. — Демоны. Призраки сказок, которыми пугают детей. Существа из старых суеверий. Император обернулся, и я почувствовал, как воздух вокруг стал тяжелее, будто само пространство склонилось под Его волей. — Суеверия — это тени истины, идущие из глубины веков, — произнёс Он тихо. — Люди видели эти тени, но не понимали, что именно стоит за ними. Демоны — это не сказка, Конрад. Это воплощённые мысли, эмоции. Они — искажённые отражения нас самих. Я молчал. В голове нарастал гул, как будто нечто внутри сопротивлялось — не словам, а самой сути сказанного. Варп. Демоны. Океан разума. И всё это — реально. Император подошёл ближе. Его взгляд был пронзительным, но спокойным, почти отеческим. — Ты должен знать, — сказал Он, — что варп — это не только угроза. Он — инструмент. Самое мощное оружие, доступное существам, способным управлять своей душой и чужими. Но любое оружие, сын мой, требует контроля. И ты... Он замолчал. Его глаза чуть сузились, и я заметил в них что-то... настороженное. — Ты отличаешься. Моё сердце будто ухнуло в пустоту. — Чем? — Твоя душа нестабильна, — спокойно ответил Он. — Я ощущаю, как варп тянется к тебе. Как будто ты — трещина в ткани реальности, через которую он смотрит наружу. Это... необычно даже для любых псайкеров. Я ничего не ответил. Слова Императора пронзили глубже, чем любая боль. Он ещё не знал. Он не мог знать, что душа внутри меня — иная, чуждая даже Его замыслу. Император, не заметив моих мыслей, продолжил: — Я обучу тебя, Конрад. Ты должен понять природу варпа, его опасности и силу. Если ты не научишься управлять этой связью, она управит тобой. Он поднял руку — и пространство перед Ним дрогнуло, словно тонкая ткань. В воздухе возникла рябь, и на миг я увидел другой мир — бескрайний, зыбкий, переливчатый. Цвета там не поддавались описанию. Они шевелились, будто были живыми. В них слышались шепоты. Сотни, тысячи голосов, не имеющих языка, но понятных на уровне самой души. Моё дыхание сбилось. Холод охватил грудь. Я отступил на шаг. — Не бойся, сын мой, — сказал Император, не отводя взгляда от этой бездны. — Это лишь отблеск. Малая щель между мирами. Варп не злой и не добрый. Он просто есть. Но те, кто забывает о его сущности, — становятся его пленниками. Я смотрел на зыбкое свечение, и мне казалось, что из глубины этого хаоса кто-то глядит прямо на меня. Словно узнаёт. Словно помнит. Я выдохнул. — Они... живы. Император кивнул. — Да. Но не так, как мы. Я почувствовал дрожь в руках — впервые за долгое время. Теперь я знал: страх, которым я всегда владел, не был случайностью. Он шёл из того же места. Из этого бездонного зеркала, где обитают мысли, ставшие плотью. Я просто закрыл глаза и впервые понял, насколько тонка грань между человеком и тьмой. Император подошёл ко мне ближе, и в тот миг, когда Его ладонь коснулась моего плеча, всё вокруг будто замерло. Пространство перестало дышать. Даже варп — тот бескрайний гул за гранью сознания — смолк, словно подчиняясь Его воле. Его прикосновение было не просто человеческим. Это было касание силы, столь глубокой, что само бытие отозвалось дрожью. Свет, исходящий от Него, стал мягче, проник через броню, кожу, кости — и куда-то дальше, туда, где слова уже ничего не значили. Сначала я почувствовал тепло. Затем — лёгкость. Как будто неведомая тяжесть, сидевшая во мне с самого пробуждения, начала растворяться. Я судорожно вдохнул. И тут — оно началось. Вспышки. Образы моих воспоминаний. Как я попал в аварию. Как я оказался впервые в этом проклятом месте, как я плавал в этом капсуле. Как какая то женщина создала что то, что поглотил мою капсулу и выкинуло на ту планету. Каждая сцена пронзала мозг, как молния, и вместе с ними возвращалось всё — страх, ярость, отчаяние, усталость… но и то, что я почти потерял: ясность. Мир вокруг стал ярче. Я моргнул, и на миг мне показалось, что я действительно вижу — не глазами, а всей душой. Свет стал живым, цвета глубже, даже звук шагов Императора эхом отзывался в моей груди, будто мир вдруг обрёл смысл. Я опустил голову. — Что… что вы сделали со мной?.. — мой голос дрожал, и в нём звучала не слабость, а страх перед непознанным. Император смотрел на меня спокойно, с той редкой мягкостью, которой я не ожидал увидеть в Нем. — Я просто открыл то, что уже было в тебе, сын мой. — Его голос звучал, как шепот пламени в безветренной тьме. — Твоя память была не разрушена — лишь заперта кем то. Возможно, не тобой. Возможно, самим варпом или демоном, это случилось когда вас раскидали по варп шторме. — Но почему? — спросил я, глядя в пол. — Почему я мог… забыть? Как я мог не помнить, кто я есть? Император долго не отвечал. Он отвёл взгляд к панораме звёзд за обзорным стеклом. — Иногда, Конрад, когда душа может быть уязвимой, сущности что обитают в варпе. Могут не только изменить тебя, они могут захватить твоё тело и душу или станешь их рабом.. — Его голос стал задумчивым, почти грустным. Я слушал и чувствовал, как сердце сжимается. Он говорил, как тот, кто знает — не по слухам. Император повернулся вновь и добавил: — Но теперь ты должен понимать всё, как бороться и защищаться от этой угрозы. Я кивнул, хотя внутри бушевал хаос. Теперь, когда память вернулась, я помнил всё: и ту жизнь, где я был другим человеком, и этот мир, где я стал Конрадом. И чем больше я вспоминал, тем сильнее становилось тревожное ощущение — словно само моё существование не должно было быть возможным. Я поднял взгляд на Императора. На мгновение его силуэт стал частью самой бездны за стеклом — холодный, ясный контур против бесконечного мрака. Голос его звучал спокойно, ровно, как поток, что не знает волн, — в нём не было ни указаний, ни угрозы, лишь факты, выкованные в вековом знании. —Мы направляемся к основным силам Крестового Похода, — произнёс он. — Там сосредоточены силы, флоты и умы, что держат фронты. Ты летишь туда как полководец. Твой легион летят с нами. Ты будешь вести их. Я слушал и чувствовал, как слова складываются в схему ответственности: не только бой, не только страх — целая сеть вещей, без которых армия превратится в толпу. Он говорил об этом спокойно, будто перечислял инструменты для ремесла, и в каждой фразе слышалась уверенность, будто он сам держит эту карту в руках. — Я тебе отберу советников, — продолжил он, не оглядываясь. — Они не заменят тебя. Они будут направлять, спорить и держать баланс. Учись слушать и, важнее, учись решать. Он говорил о том, чему нельзя научиться в резне на улицах: о логистике — как кормить тысячи ртов; о стратегическом планировании — как связать бои в кампании; о морали — как делать страх инструментом, не пожирающим своих создателей; о дипломатии — как вести разговор со ставленниками мира и с вельможами, что питают свои придворные игры. Его голос не обличал и не указывал на ошибку — он просто обозначал объём работы, которую предстояло освоить мне. Когда он заговорил о методах, я услышал в словах и предупреждение: варп и страх — орудия мощные, но изменчивые. Император объяснил, что дисциплина превращает террор в инструмент, а хаос превращает его в болезнь. Он не стал наставлять меня моралистыми упрёками; он дал факты и дал тогда, когда я был готов их принять. Внутри меня ещё жил шорох той темноты, шепот, что вернулся с воспоминаниями. Но рядом стояли люди, и за спиной — ряды моих сыновей. Я вдохнул глубоко, почувствовал тяжесть ответственности, затем тяжесть выбора, и — странное облегчение: теперь путь был очерчен; теперь была школа, и в ней — шанс научиться держать ночь в ладони, а не дать ей поглотить всё. Император молча посмотрел на меня, затем произнёс ровно, почти мягко: — Ты не будешь оставлен один. учись, управляй. И помни, оттого, как ты научишься держать страх — будет зависеть судьба твоего легиона, но и судьба многих миров. Я выберу кандидатов из твоего легиона в качестве советников. Я же кивнул, оборачиваясь вижу Кустодеса возле выхода. Кустодес должен меня сопроводить в мои покои. Когда дошёл Кустодес повернулся и открыл двери, он шёл впереди меня. Я идя за ним смотрел на пол, На меня нахлынуло тоска от вернувшиеся воспоминаний. Мы наконец дошли до моих выделенных покоев. Кустодес встал сторону, я же открыв двери вошёл туда и закрыл их. Покои были просторны, но казались пустыми. Воздух здесь был неподвижен, будто сам корабль затаил дыхание. Я едва слышал, как за мной закрылась массивная дверь, и шаги Кустодия стихли за дверью. Внутри остался только я — и тишина, тяжёлая, вязкая, как туман после грозы. Императорские слова всё ещё звучали эхом в голове. Его голос — такой ясный, уверенный, без тени сомнения — теперь казался мне далёким, почти нереальным. Он сказал, что сам выберет советников. Что я должен отдохнуть. Что мне предстоит учиться. Всё это звучало правильно… но невообразимо чуждо. Я прошёл несколько шагов вперёд, чувствуя, как гул двигателей под ногами будто совпадает с биением моего сердца. В груди было тяжело — как будто воздух стал плотнее, как будто на меня легла вся та сила, о которой говорил Император. Я сел на край кровати, и только тогда осознал, насколько устал. Но сон не приходил. Вместо него вспоминал. Я опустил голову, и внезапно глаза наполнились влагой. Горячие, солёные слёзы стекали по щекам, и я, не сдерживаясь, прикрыл правый глаз рукой, словно хотел закрыть от самого себя. Рука дрожала. Губы сжались, дыхание сбилось. — Почему?.. — слова вырвались сами, хрипло, почти беззвучно. — Почему именно я?.. Я пытался вспомнить, как всё началось. Как я… очнулся там, на Нострамо. Холодные стены, грязь, страх, кровь. Как постепенно во мне рождалось то, что Император теперь называет «судьбой». Всё это казалось чужим. Нереальным. Как будто я жил чужой жизнью в теле, которому не принадлежу. Я сжал голову между коленями, чувствуя, как горячие слёзы капают на ткань. Мир, к которому я принадлежал, — семья, дом, лица — всё исчезло, растворилось, и чем сильнее я пытался вспомнить их, но это ещё больше усугубляло и так печальное состояние. Только боль оставалась. И чувство утраты. — Верните меня… — прошептал я, почти беззвучно. — Верните… Голос дрогнул и утонул в рыдании. Колени впивались в мягкую ткань кровати, плечи содрогались от едва сдерживаемых всхлипов. Мне хотелось закричать, разбить всё вокруг, лишь бы этот ком в груди исчез. Но вместо этого я просто сидел, прижимая голову к коленям, и позволял себе быть слабым — впервые с того момента, как попал в этот ад из стали, звёзд и крови. Всё, что у меня было, — исчезло. Всё, что теперь есть, — не я. Примарх. Повелитель ночи. Символ. и полководец Но не человек. Не тот, кем я был.