Легион повелители ночи

Я открыл глаза. Свет в покоях был тусклым — золотисто-белые полосы, прорывающиеся сквозь автоматические фильтры иллюминатора, медленно скользили по полу. Воздух был тяжёлый, сухой, отдавал металлом и озоном. Голова гудела — слабость была непривычной, почти постыдной. Примарх не должен так чувствовать себя… но я чувствовал. Я сел. Мир мгновенно потемнел. Перед глазами поплыли тени, а потом — пустота. Я рухнул обратно на кровать, хватаясь за виски, глухо выдохнув. Пульс бил в ушах, как барабан, и где-то внутри, под всеми этими ощущениями, сидел страх. Не физический — другой, тихий, вязкий. Тот, что гложет изнутри. Что со мной происходит?.. Я снова поднялся, осторожнее, чувствуя, как будто каждое движение даётся с усилием. Пол холодный, и от соприкосновения подошв с металлом по телу пробежала дрожь. В зеркальной панели напротив я увидел своё отражение — бледное, с потемневшими под глазами кругами, взглядом, в котором больше не было ни того холодного спокойствия, ни уверенности. Только усталость. Я провёл рукой по лицу — кожа казалась чужой. Слишком гладкой. Слишком живой. Но это ведь не моё лицо... В груди сжалось. На миг я почти услышал, как где-то далеко плачет женщина — мягко, едва различимо, словно сквозь толщу воды. Её голос дрогнул, и я понял, что снова вспоминаю… Мать. Не его — мою. Из прошлого мира, жизни. Я сел обратно. Дыхание стало тяжёлым, неровным. Комната будто давила на меня — стены слишком ровные, воздух слишком чистый. Я сжал пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, пытаясь вернуть себе ощущение реальности. —Это… мой новая жизнь теперь, — тихо прошептал я, и звук собственного голоса показался чужим, словно кто-то другой говорил моими устами. Перед глазами вспыхнули образы — Император, его взгляд, его голос. Варп. Демоны. Слова, что он произносил, будто впечатывая их прямо в душу. Женщина что создала какую то аномалию, что сасосала туда меня и другие капсулы с такими как я. Но с ними вернулась и моя прошлая память — слишком живая, слишком настоящая. Мой мир. Моя смерть. Всё, что я потерял. Я поднялся, делая шаг к стене. Тьма… она снова откликнулась где-то глубоко внутри, как будто ждала. Я закрыл глаза. Глубокий вдох. Надо собраться. Выйти. Продолжить дальше идти. Император ждёт. Легион ждёт. Но внутри всё ещё звучал тот крик — тихий, человеческий, умирающий где-то под бронёй и титулом. Когда я наконец заставил себя выйти из покоев, дверь бесшумно разъехалась в стороны. За ней — всё тот же кустодий, неподвижный, словно из бронзы отлитый. Его золотая броня мягко отражала свет, а лицо, скрытое под гладким шлемом, казалось символом абсолютного спокойствия. Он не сказал ни слова — лишь чуть наклонил голову, приглашая следовать. Я шагнул вперёд. Коридоры флагмана Императора были как храм — идеальная симметрия, гладкие стены из светлого металла, высокие своды, подсвеченные мягким сиянием, в котором не было теней. И это отсутствие теней тревожило. Слишком уж оно… неестественно. Каждый шаг отдавался гулом, эхом теряясь где-то вдали. Иногда мимо проходили техножрецы — их лица были скрыты за масками, руки — заменены манипуляторами, их шепот был смесью слов и цифровых импульсов. Всё это казалось далеким, чужим, не моим. Я — человек, оказавшийся в чужом теле, шагающий среди машин и титанов Кустодий. С каждым поворотом коридора боль в голове стихала, но оставалась другая тяжесть — будто где-то в глубине сознания ворочалось нечто, шевелилось, наблюдало. Варп. Я не понимал его, но теперь ощущал — лёгкий шёпот на грани слышимости, холодное дыхание, когда я пытался сосредоточиться. Вскоре мы остановились перед массивными створками. Кустодий сделал знак, и двери разошлись, открывая зал. Это был мостик командования Императора. Огромные окна, через которые виднелась бездонная чернота космоса, прорезанная линиями света — корабли, флотилии, тысячи огней, рассыпанные по орбите, как звёзды. А посреди зала — он. Император стоял, как и прежде, спиной ко мне, руки за спиной, мантия тяжелыми складками ниспадала на пол. Его силуэт был величественен, но не громоздок. В нём было что-то — большее, чем власть. Спокойствие. Вечность. Мудрость, которая не нуждается в словах. — Подойди, мой сын, — произнёс он тихо. Голос был ровный, но каждая нота в нём звучала как приказ самой реальности. Я подошёл ближе. Его взгляд, когда он повернулся ко мне, был ярок, словно солнце — но не ослепляющий, а… очищающий. — Ты плохо спал, — сказал он. Это не был вопрос. Я промолчал. Не потому, что не знал, что ответить — просто не мог. Слова казались слишком хрупкими рядом с ним. Император подошёл ближе, и на мгновение я ощутил ту же ауру, что и при первой встрече — волны силы, мягкой, но безграничной. Он будто видел меня насквозь, каждый мой страх, каждую тень сомнения. — Это естественно, — произнёс он спокойно. — Душа и плоть ищут равновесие. Варп шепчет тебе — но ты не должен его бояться. Ты — не его пленник. Я вдохнул глубже, чувствуя, как воздух в зале становится плотнее, теплее. — Варп… — произнёс я тихо. — Вы сказали, что там — сущности. Демоны. Что это за мир? Император чуть приподнял голову, вновь обращая взгляд в бездну за окном. — Варп — это не мир, — ответил он. — Это поток. Отражение всего живого — мыслей, эмоций, страхов. Там, где есть жизнь, есть и Варп. Демоны — не боги. Они — отголоски, отражения человеческих страстей, жадности, боли, ненависти. Они питаются тем, что люди в себе не контролируют. Его слова были спокойны, но в них звучало предупреждение. — Значит, — тихо сказал я, — они питаются нами. — Да, — ответил Император, — но не тобой. Не теперь. Если научишься держать себя в равновесии, Варп будет твоим орудием, а не тюрьмой. Он обернулся вновь, его глаза — две золотые сферы, в которых будто отражалась сама Галактика. — И потому я должен научить тебя. Ты будешь первым, кто познает, как управлять силой души, не позволяя ей разрушить разум. — Он сделал шаг ближе, и его голос стал мягче. — Но прежде ты должен укрепить дух. Отдохнуть. Принять себя. Я кивнул, чувствуя, как слова Императора словно стирают часть внутреннего хаоса. Его присутствие действовало почти… очищающе. — Отправляйся к совету твоего легиона, — произнёс он. — Я сам выбрал тебе советников. Они помогут тебе понять своих сыновей, их тактику, методы, историю. Но учись не только слушать их, Конрад. Учись — чувствовать. Он сделал паузу, и в его голосе прозвучало что-то тёплое, почти отеческое: — Ты — мой первый найденный сын. И тебе предстоит показать братьям пример. Я склонил голову. — Да, отец. Император кивнул, и в этот момент я почти поверил, что всё — правильно. Что я действительно — его сын. Но где-то глубоко внутри, за слоями мыслей, всё ещё шептала. Император взглянул в сторону кустодий, чтобы тот провёл меня к флагману повелителей ночи.

***

Когда я вошёл на капитанский мостик, воздух сразу стал другим. Холодным. Тяжёлым. Пропитанным чем-то… древним, как ожидание перед бурей. Пять фигур стояли перед обзорным окном, освещённые призрачным сиянием звёзд. Пятеро в броне, цвета ночи, с серебряными кантами и знаками легиона — череп из которого по бокам выходили крылья летучей мыши. Они повернулись ко мне. И никто не сомневался. Ни в том, кто я. Ни в том, что я — их отец. Я чувствовал это — то, как их души резонируют со мной, как все тысячи, миллионы аугментированных тел на борту осознали, что их создатель пришёл. И впервые, за всю короткую, кровавую историю их существования, они обрели смысл. Первым шагнул вперёд высокий астартес с холодными глазами и чёрными, как смола, волосами. На его наплечнике серебром было выгравировано: Гендор Скрайвок. — Примарх, — произнёс он низким, спокойным голосом. — Мы ждали тебя. Долгие годы мы были мечом без руки. Теперь — у меча есть владыка. Он снял шлем, и остальные последовали его примеру. Один за другим они склонили головы. Не как перед богом. Как перед тем, кто заслужил их уважение просто самим фактом своего существования. Я остановился напротив них. — Встаньте, — сказал я. — Вы — мои сыновья. Они поднялись, и я шагнул ближе, чувствуя, как броня подчинённых едва слышно скрипит в тишине. — Сегодня мы начнём путь, — продолжил я, глядя на них. — Пусть тьма будет нашим знаменем. А страх — нашим языком. Ни один не произнёс ни слова. Только тихий выдох, будто сам корабль задержал дыхание. И вдруг, как единое существо, весь зал опустился на колено. Тысячи голосов, передаваемые через связь, слились в одно: — Мы — Повелители Ночи! Мы — дети тьмы! Мы — твой легион, отец! Звук прокатился по палубам, эхом ударился о стены, будто сама сталь корабля вторила их клятве. Я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло — не гордость, нет. Что-то глубже. Принятие. Я поднял руку. — Встаньте, легион Повелителей Ночи! — произнёс я, и мой голос прозвучал как удар грома. — Мы — сама тьма, что будет преследовать наших врагов, куда бы они ни сбежали Где бы ни спрятались — мы найдём их. И уничтожим. В ответ в эфире раздался единый рёв, тяжёлый, как буря из металла и ярости. Это был звук, от которого содрогнулся сам Варп. Теперь они знали, кто их ведёт. А я понял — теперь у меня действительно есть сыновья. Мы стояли на мостике флагмана — холодный воздух вибрировал от гулких шагов, красные лампы едва мерцали в густой тьме палубы. Передо мной поочерёдно выступали четыре фигуры в терминаторских катафракт-доспехах: тяжёлые, с массивными наплечниками и шипами, как утробы древних колоссов. Их голоса, пронзительные сквозь голосовые модуляторы, раздавались один за другим, и каждое имя ложилось на меня, как клеймо, одинаково тяжёлое и окончательное. Они предстали перед Конрадом Кёрзом их примархом, готовые доказать свою ценность для получения Терминаторской брони и быть его советником. Один из них, однако, был особенным. Его звали Серион. Он был первым Астартес, созданным из генетического гено семени Кёрза, самым первым сыном VIII Легиона. Его броня, хотя и изношенная, несла на себе отпечаток сотни битв, от самых первых дней Великого крестового похода до мрачных завоеваний миров. Рядом с ним стоял Утарас, воин, чья жестокость была легендарной даже среди Повелителей Ночи. Серион, чье лицо было суровым и бескровным, поднял взгляд. —Мой примарх, пришло время величайшей тьмы. Легион нуждается в самых сильных на острие когтей. Я готов сеять больше ужаса и забирать больше жизней во имя тебя. Мой подвиг — это не одни бои, а целые войны. На заре Крестового похода, на Мирах Адраста, мы столкнулись с цивилизацией, которая поклонялась невужеству и отрицали от предложений вступлений в лоно империум. Их умы были загрязнены, и самоуверенны в своей безопасности. Наша задача была проста: сломить их волю, прежде чем основные силы Легиона прибудут. — Я был воплощением их первобытного страха перед темнотой, — продолжил Серион.—Я похищал их детей из ярко освещенных колыбелей, оставляя на стенах символы, вырезанные кровью. Я вскрывал горла их жрецов и проповедников прямо во время их молитв свету. К тому моменту, как прибыли мои братья, город уже был обезглавлен. Жители, которые никогда не знали страха, обезумели. Они убивали друг друга в панике, пытаясь спрятаться от меня, которых не было. Их общество рухнуло изнутри. Я не использовал оружие, я использовал их собственные страхи. Я показал им, что свет — это ложь, а тьма — единственная истина. Это была первая планета, которую мы взяли без единого крупного сражения. Я кивнул, был удивлён. Серион смог в одиночку захватить город, это одновременно пугающе но и восхищаюсь им. Как меня отвлекло голос другого астартеса. —Мой примарх, прорычал Утарас, преклоняя колено. — Мой подвиг проще. Он о выживании и чистой, неразбавленной ярости. На мире-крепости Гордоны, мы должны были удержать Мост Агонии, чтобы отступающие основные силы могли перегруппироваться. Враг, орды орков, наступал бесконечным потоком. Нас было тридцать Астартес против тысяч зеленокожих тварей. Мост был узким местом, но их численное превосходство было подавляющим. Мы держались часами. Огонь болтеров раскалял воздух, клинки тупились от крови и костей. В конце концов, нас осталось четверо. Все боеприпасы кончились. Орки напирали, их вождь, громадный зверь в трофейной броне, смеялся над нашей гибелью. Тогда я почувствовал зов Нострамо, зов тьмы. Я отбросил болтер, взял цепной топор и прыгнул в их ряды один. Я прорубал себе путь к их вождю сквозь горы плоти, игнорируя раны, игнорируя боль. Мой меч пел, обагренный кровью. Я добрался до вождя, и пока мои братья прикрывали меня своими телами, я рубил его снова и снова, пока от него не осталась лишь мешанина из костей и мяса. Видя смерть своего лидера, орки отступили в панике. Я в одиночку переломил ход битвы чистой, первобытной жестокостью. Мост был нашим, примарх. Я показал им, что страх смерти сильнее самой смерти. Астартес по имени Малкорион. Его лицо было маской спокойной, расчетливой жестокости. —Мой примарх, — голос Малкориона был ровным, лишенным эмоций. — Наша рота была отрезана на Катаксисе. Мы должны были захватить генераторный комплекс, чтобы обесточить столицу и посеять панику. Защитники, фанатики из культов, заперлись в бункере, способном выдержать орбитальную бомбардировку. Снаружи нас ждала верная смерть от их артиллерии, внутри — невыполнимая задача. Он сделал паузу, вспоминая ту ночь. — Их оборона была безупречна. Они знали каждый наш шаг. Тогда я понял, что единственный способ проникнуть внутрь — это не пробиться через стены, а стать ими. Я приказал своим братьям атаковать с флангов, отвлекая внимание, пока я один не отправился через систему канализации, кишащую мутировавшими отходами и ядовитыми газами. Четырнадцать часов я пробирался через эту гниль. Когда я достиг центрального зала управления, я не стал стрелять. Я стал призраком в их собственной крепости. Я охотился на их офицеров одного за другим, пытая их перед тем, как перерезать глотку. Я не просто убивал их, я вселял в них ужас. Я использовал их же мертвецов, чтобы создавать тени, заставляя выживших палить в пустоту и убивать друг друга. К тому моменту, как прибыла моя рота, комплекс уже был обесточен, а выжившие защитники сидели в углу, обезумевшие от страха и паранойи. Я лично принес головы их командиров капитану, мой повелитель. Я показал, что даже самая неприступная крепость — всего лишь темница, если охотник умеет сливаться с ночью». Четвёртый воин, Зарду Атракс, был более массивным, его доспехи были изрублены и покрыты засохшей кровью. В его глазах горел дикий огонь. — Мой примарх, мой повелитель Ужаса, — прорычал Атракс, его голос был груб и полон первобытной ярости. Моя история не о тенях, а о воле к выживанию, выкованной в самом пекле ада. Наш отряд преследовал отколовшуюся группу повстанцев в Скорбящих Катакомбах планеты Тенебрис. Мы заманили их в ловушку, но они обрушили своды, запечатав нас под сотнями метров камня. Они думали, что мы мертвы. Но мы — Дети Ночи. Мы питаемся отчаянием. В темноте, без связи, без шансов на спасение, мы выжили. Но повстанцы не сдались. Они начали пробиваться к нам, методично, дюйм за дюймом. У нас заканчивались боеприпасы. Тогда я взял в руки цепной меч и поклялся, что ни один из этих псов не увидит света дня. Я стал их смертью в темноте. Я вел их в самые узкие проходы. Я не стрелял, я набрасывался из теней, как зверь. Я ломал их броню, я рвал их плоть. Я пил их страх, как воду в пустыне. Я вырезал их одного за другим в рукопашной схватке, пока мои братья искали выход. Когда я закончил, вокруг меня лежали горы разрубленных тел. Я стоял по колено в крови и обломках брони. Я был ранен, истекал кровью, но я был жив. Когда мы наконец выбрались на поверхность через их же пролом, мы оставили за собой не просто мертвецов, а легенду о чудовище в катакомбах. Я доказал, что ярость Детей Ночи может переломить хребет даже самым стойким врагам. Я показал, что страх — это мое оружие, а кровь — моя пища. Я внимательно слушал их подвиги, меня это восхищало. По каким то причинам они мне начали нравится. Я даже забыл на этот момент с моей болью о прошлом. Но меня интересовала, зачем они рассказывали свои подвиги? Я было хотел спросить, как отвлёкся на Скрайвока. Гендор Скрайвок шагнул в сторону и дал короткий, деловитый кивок. Его взгляд был ровным, без излишней оценки; он был здесь как стальная подпись истории легиона. Тогда он сказал то, что и следовало сказать — сухо, ровно, без лишних украшательств: — Указ Императора ясен: примарх будет рядом с легионом постоянно. Ты не гость на палубах, Конрад. Ты — центр, вокруг которого будет крутиться жизнь этого войска. Флагман отправляется по курсу через систему Эребус. Там — несколько человеческих миров. Разведка докладывает: население подавлено, инфраструктура разрушена; в битве с ксеносами люди — повержены. Наша задача — очистить систему от чужеродного нашествия и вернуть выживших в лоно Империума. Любое иное решение — измена твоему имени и моей обязанности. Я чувствовал, как слова Гендора падали на плоть моей воли. Они не были приглашением — это была архитектура боя, расчёт и безжалостный смысл. Четвёрка в катафрактах склонила головы — не в рабском поклонении, а в подтверждении: они приняли меня не только как символ, но как точку опоры для всего, что должно последовать. В слуховые каналы прошли короткие доклады: станции в системе, координаты постов, примерные силы ксеносов. За стеклом мостика тянулась чёрные просторы галактики, впереди — сигналы наших звёздных линий и, далеко, золотое пятно Императорского флагмана, к которому мы летели. Я молча слушал, прислушиваясь к хрипу моторов и к тихому шороху своих собственных мыслей. Внутри всё ещё оставалась та пустота, та тоска, что тянула назад к прежней жизни, но здесь, среди этих мужчин в тяжёлых доспехах, она казалась теперь не просто болью — она была началом формы. Я вдохнул тяжело, и голос выкатился из груди ровно, без дрожи: — Подготовиться. Мы входим в систему Эребус. Никто не оставлен, никто не пощажён. Я — ваш примарх. Вперёд. И в ответ — механический гул, стальные сапоги по палубе, и ощущение, что ночь, которую я дал им именем, теперь рвётся в небо на крыльях кораблей и орудий.