Между властью и телом

Виктор вошёл в кабинет, тихо прикрыв за собой дверь. Просторная комната утонула в полумраке — только мягкий свет настольной лампы падал на стол, заставленный бумагами и пустыми бокалами. Он опустился в кресло, медленно, словно тело вдруг стало тяжелее вдвое.Как же я устал… — пронеслось в голове. Перед глазами — Маркус. Его голос, его взгляд, этот вечный хаос вокруг него. Виктор провёл ладонью по лицу, собираясь с мыслями. И вдруг — щелчок. В голове, как вспышка. Он же с ним… Точно. Если кто и знает, где он сейчас — то только он. Виктор резко выпрямился, схватил телефон. Пальцы дрожали, когда он прокручивал список контактов. Он был с ним не один раз… Значит, может быть там. — Да, господин Вагнер, слушаю, — голос Алекса раздался почти сразу. — Он с Шэдвеллом, — Виктор говорил быстро, будто боялся, что мысль ускользнёт. — Проверь. Мне нужно знать, что он жив. Остальное я решу сам. Несколько секунд — тишина. Потом короткое, спокойное дыхание в трубке. — Будет сделано, — ответил Алекс. Виктор сбросил звонок и на мгновение просто сидел. Тишина навалилась, как бетон. Он выдохнул, облокотившись на спинку кресла, прикрыл глаза. Старость не радость… Совсем ослаб. Когда это я перестал замечать очевидное? Маркус и Шэдвелл… Слишком часто вместе. Что между ними — работа? Долг? Или что-то ещё? Он усмехнулся без радости, глядя на бокал на столе. Деньги, конечно. Всегда всё упирается в деньги. Но глубоко внутри он понимал — на этот раз всё не так просто. Виктор налил себе коньяк, янтарная жидкость мягко заиграла в свете лампы. Он прикурил сигару, затянулся и, выпуская дым, тихо произнёс, будто самому себе: — Неужели он продаёт своё оружие через Шэдвелла? Он усмехнулся, но без тени радости. Интересно… кому теперь? Сын всегда был слишком умён для своего возраста — и слишком скрытный. С детства Маркус не играл в солдатиков — он разбирал их по частям. Пока другие дети рисовали солнце и домики, он сидел часами над чертежами — аккуратными, точными, пугающе взрослыми. Уже тогда он выстраивал схемы механизмов, придумывал принципы выстрела, делал модели из подручного металла. К подростковому возрасту он собрал свой первый прототип — не игрушку, не макет, а настоящее оружие. Маленькое, опасное, идеально рассчитанное. А потом пошло больше — металл, схемы, поставки, люди. Он глубоко затянулся, коньяк обжёг горло. — Паршивец, — выдохнул он с лёгкой, почти гордой усмешкой. — С детства разрабатывал, старался… а теперь продаёт каждому, кто заплатит. Утро встретило его непривычным теплом. Солнце пробивалось сквозь городскую пыль, золотило крыши, цеплялось за окна домов. Элай шёл по улице — медленно, не глядя по сторонам. Ветер трепал ворот рубашки, где-то рядом шумели машины, смеялись прохожие. Всё это казалось чужим, будто не его день, не его жизнь. Он направлялся к цветочному магазину Лауры. Ночь он провёл на диване — один. Маркус спал в спальне, и Элай даже не подошёл. Сегодня мне тоже хреново… — пронеслось в голове. — Но спать рядом с ним я не мог. Или… просто боялся. Он машинально почесал затылок, щурясь от солнца. Тело было будто выжато изнутри — всё раздражало: шум, свет, воздух. Он достал сигарету, прикурил. Дым вырвался изо рта вместе с глухим выдохом. Ещё и с Лаурой разбираться… Мысли путались, тяжёлые, липкие. Как я ей всё объясню? Он шагал дальше, глядя в асфальт. Надо уйти с этой работы. Иначе… она тоже может пострадать. Он втянул дым, чувствуя, как никотин немного проясняет голову. Но легче не становилось. Город жил своей жизнью, а у него внутри всё гудело, как натянутая струна — ещё чуть-чуть, и порвётся. Колокольчик над дверью звякнул, когда Элай вошёл в цветочный магазин. Запах свежих роз и влажных лепестков ударил в нос, будто вернул в привычную жизнь, которая теперь казалась чужой. Лаура, стоявшая за прилавком, обернулась — и глаза у неё сразу расширились. — Элай! Боже, куда ты пропал?! — она выбежала из-за стойки, почти бегом подошла к нему. — Ты был в больнице из-за своей головной боли или… что-то случилось? Я звонила тебе, но трубку взял твой друг, Маркус. Он сказал, что приехал к тебе. Я подумала, ты с ним… поэтому не приходила. Элай стоял в ступоре. Слова доходили до него с задержкой, будто сквозь стекло. Разговор с Маркусом, значит… понятно. Он тяжело выдохнул, обнял Лауру за плечи, стараясь говорить спокойно: — Лаура, послушай… я увольняюсь. У меня появились важные дела. Она замерла, а потом резко обняла его за шею, прижалась. Голос дрогнул, слёзы выступили на глазах: — Как же так, Элай? Что случилось? Ты уезжаешь? Он растерянно сглотнул, не находя слов. Вот же чёрт… Лаура отпустила его, отступила на шаг. Голос стал тихим, глухим: — Видимо, я что-то перепутала… прости. Она развернулась, шагнула к подсобке. Элай машинально схватил её за руку. Блядь… не так хотел, совсем не так. Лаура посмотрела в пол и еле слышно сказала: — Ладно, я поняла. Сейчас принесу бумаги и твою зарплату. Она выдернула руку и ушла, оставив за собой запах цветов и странную пустоту, от которой внутри у Элая стало холодно. Он остался стоять посреди магазина. Только слабое гудение холодильников и тихий запах цветов — всё, что осталось от их разговора. Он провёл рукой по лицу, устало. На ладони остался запах роз и табака. Каждый раз одно и то же… Витрина отражала его лицо — бледное, уставшее, с тенью под глазами. Он едва узнал себя. Вот он я… опять я хочу уйти, сбежать. Хотелось что-то сказать, но слова застряли в горле. Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой прямо в зале — и неважно, что здесь цветы. Дым медленно стелился в воздухе, смешиваясь с запахом лилий и роз. Элай выдохнул, глядя в отражение. Я не для этой жизни. Ни для неё, ни для тишины, ни для покоя. Он бросил окурок в урну, поправил воротник рубашки и вышел. Колокольчик снова тихо звякнул, будто прощаясь. Маркус проснулся поздно. Комната была залита мягким светом — утро, ленивое и раздражающе спокойное. Он перевернулся на спину, прикрыл глаза рукой. Пустая половина кровати рядом будто кричала тишиной. Где он… чёрт. Он вспомнил, как Элай вчера ушёл на кухню — злой, молчаливый, весь сжатый, как пружина. Маркус выдохнул сквозь зубы. Сон не принёс покоя. Мысли не отпускали. Всё внутри гудело — раздражение, растерянность, странная тяжесть, похожая на злость на самого себя. Он сел, локти на коленях, ладони вцепились в виски. Видимо… я всё испортил. На тумбочке — догоревшая сигарета и бокал с недопитым виски. Он взял бокал, сделал глоток. Вкус горечи только усилил раздражение. — Блять… где он? — пробормотал он, глядя в пол. Он поднялся, прошёлся по комнате. Холод от пола пробирал сквозь босые ступни, но это только помогало не думать, у окна он остановился. Город внизу жил своей жизнью — шум, движение, люди. Всё чужое. Всё раздражало. Маркус уставился в стекло. Я никого никогда не терял, потому что никого по-настоящему не было. Но… я боюсь потерять его. Бред какой-то. Он усмехнулся — коротко, зло, без радости. Пальцы сжались на подоконнике, суставы побелели. Вот этого я точно не планировал. Мне это не нужно… это чувство. Всё это — бред. Дверь тихо щёлкнула. Маркус резко обернулся. Элай стоял в проёме — усталый, с запахом сигарет на одежде, волосы растрёпаны, под глазами тень. Выглядел, будто не спал всю ночь. Они встретились взглядами — коротко, но достаточно, чтобы внутри у обоих что-то болезненно сжалось. Маркус скрестил руки на груди, хмурый, сдержанный. Голос звучал ровно, но под ним чувствовалось напряжение, готовое взорваться: — Где ты был, блять? Ушёл и даже слова не сказал. Он прищурился, губы дёрнулись в нервной усмешке. — Что, к ней ходил? Ахуеть… я, блять, в шоке с тебя. Элай снял куртку, не глядя. Закатил глаза, бросил лениво: — Не твоё дело. Отвали. Маркус сжал кулак так, что побелели костяшки, челюсть свело от напряжения. Так… спокойно блять. Не заводись. Потом спросишь — нормально, без крика. Держи себя в руках. Не вздумай сорваться сейчас… только попробуй — и всё пойдёт по пизде. Маркус выдохнул тяжело, сжал челюсть. — Почему ты ночью не спал со мной? — в голосе хрип, усталость и злость в одном. — И вообще… не вздумай больше исчезать вот так. Элай бросил на него взгляд, короткий, злой. Конечно, блять. Щас. Недождёшься, ублюдок, — мелькнуло в голове. Он промолчал, прошёл мимо, направился на кухню. Маркус пошёл за ним. Элай включил кофеварку, молча открыл шкаф, достал чашки. На кухне стояла плотная тишина — даже пар из кофейника будто звучал громче, чем они. Маркус остановился в дверном проёме, снова скрестил руки. Он просто смотрел. Как Элай двигается. Как молчит. Как делает вид, что ему всё равно. И от этого внутри что-то медленно закипало. Он злился. Но это была не та злость, что раньше. Не та, где хочется подавить, ударить, сломать. Это было другое — тяжёлое, липкое чувство, которое он даже не хотел называть. Ревность. Жестокая. Слепая. Настоящая. Маркус вышел в коридор, достал телефон из кармана пальто и быстро пролистал список контактов. Палец остановился на одном имени. Он нажал вызов. — Ну и где ты? — голос Алекса был спокойный, но с лёгкой усмешкой. — Отец тебя ищет. Маркус хмыкнул, опершись плечом о стену. — Ты же знаешь, где я. — Знаю, — в голосе Алекса послышался смешок. — Так что ему сказать? — Скажи, как есть. Пусть бесится, — отрезал Маркус, не скрывая раздражения. — Окей, как скажешь, — коротко ответил Алекс. Маркус усмехнулся. — Какие новости? — Тех троих, сожгли заживо, — спокойно произнёс Алекс. — Ирина ушла. Маркус замолчал, взгляд потяжелел. — Всё так просто? Интересно. — Как-то так, Маркус, — прозвучало в ответ. Он скинул звонок, спрятал телефон в карман и выдохнул. Ладно… пора поговорить с Элаем. Маркус вернулся на кухню. Элай уже поставил две чашки кофе и занялся завтраком. Воздух пах жареным хлебом и чем-то тёплым, домашним — но между ними стояла стена. И что, он теперь собирается здесь жить? — раздражённо подумал Элай, помешивая на сковороде. Маркус сел за стол, не сводя с него взгляда. — Я собираюсь назад, в Россию, — сказал он спокойно, почти буднично. — И ты отправишься туда со мной. Элай тяжело выдохнул, обернулся, глядя на него поверх плеча. — С чего бы это вдруг? Нет. Маркус откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. Голос стал твёрже, в нём зазвенела привычная власть: — Ты не останешься здесь один. Я заберу тебя с собой. Даже если придётся силой. Элай застыл у плиты. На лице — усталость и злость. Он не обернулся. — Я не твоя вещь, Маркус. Оставь меня в покое. Тишина на секунду зависла между ними. Маркус тихо выдохнул, чуть мягче: — На пару дней. Потом вернёмся. Элай промолчал. Блять, он совсем поехавший, — сжал он зубы, отворачиваясь. — Больной ублюдок. Маркус поднялся из-за стола. Стул тихо скрипнул по полу. Элай даже не повернулся — делал вид, что занят завтраком, хотя руки дрожали. Шаг. Ещё шаг. Маркус подошёл ближе, остановился за его спиной. Тепло его тела будто пронзило воздух между ними. — Я не спрашиваю, — сказал он тихо, почти у уха. — Я сказал, что ты поедешь со мной. Элай сжал ручку сковороды так, что побелели пальцы. Он обернулся резко — глаза полные ярости. — И что, ты снова будешь командовать мною, как своим телом? Хватит, Маркус. Я не твоя собственность. Маркус не отступил. Он стоял слишком близко, так, что Элай чувствовал его дыхание. — Ты можешь злиться сколько угодно, — произнёс он тихо, с хрипотцой. — Но я не позволю тебе остаться здесь одному. Элай прикусил губу, отвёл взгляд. Опять он. Опять этот голос. Почему, чёрт возьми, я не могу просто уйти? Элай стоял, не двигаясь. Только дыхание выдавалo, как он на самом деле взвинчен. Он чувствовал, что Маркус всё ближе — шаг за шагом, пока между ними не осталось ни воздуха, ни пространства. Маркус тихо выдохнул и, не раздумывая, обнял его сзади. Руки легли на талию — крепко, но осторожно, будто боялся спугнуть. Он притянул Элая к себе, уткнулся носом в его шею. Тёплое дыхание обожгло кожу. Запах кофе, табака и Элая — чистый, узнаваемый, почти болезненный. Маркус закрыл глаза. Блять, как же хорошо… Элай замер. Мышцы напряглись, пальцы всё ещё сжимали ручку сковороды. Он хотел что-то сказать — послать его, оттолкнуть, но слова застряли в горле. Он чувствовал, как бьётся сердце Маркуса у него за спиной. Медленно, ровно, но слишком близко. — Отвали, — прошептал Элай глухо, не оборачиваясь. Маркус не ответил. Просто крепче прижал его к себе и тихо вдохнул снова, будто этим вдохом пытался запомнить его запах. Только минуту. Просто минуту. Потом отпущу. Но не отпустил. Он стоял так ещё несколько минут, чувствуя, как пальцы Маркуса слегка сжимают его талию, будто тот боялся, что Элай исчезнет, если отпустит. Молчание между ними стало слишком плотным. Дыхание, удары сердца, запах — всё смешалось в одно. Отпусти. Пожалуйста. Элай медленно положил руку на запястье Маркуса — не грубо, не резко, просто коснулся. — Хватит, — сказал тихо, почти шёпотом. И выдохнул. Маркус не сразу отпустил. Только когда Элай чуть сильнее надавил на его руку, тот отстранился, будто нехотя. Элай повернулся к нему — глаза усталые, но в них больше не было злости. Только что-то похожее на сожаление. Он посмотрел на Маркуса и едва слышно произнёс: — Ты не понимаешь… Маркус хотел что-то ответить, но Элай уже отвернулся, шагнул прочь, как будто каждое его движение давалось с усилием. Он прошёл мимо, не глядя, и остановился у окна. Чёрт, как же я устал от этого всего. Маркус стоял позади, молча, не двигаясь. Он смотрел на Элая — и впервые в жизни не знал, что делать. Всё внутри гудело, как перед бурей. Я мог бы снова его схватить. Сказать, что он мой. Но… он ведь правда уйдёт тогда. Навсегда. Элай стоял у окна, не оборачиваясь. Он не хотел, чтобы Маркус видел, как у него дрожат пальцы. Тишина повисла между ними — плотная, тяжёлая. И в этой тишине оба знали: если кто-то сейчас заговорит — всё изменится.