Между властью и телом

Они приехали в особняк Вагнеров. Машина остановилась у кованых ворот, это место дышит властью и холодом. Каменные стены, темные окна, идеально вычищенный двор. Всё будто застыло во времени. Маркус шёл впереди — уверенно, привычно. Он открыл тяжёлую дубовую дверь, пропустил Элая внутрь и сказал тихо, без лишних эмоций: — Проходи. Здесь ты будешь некоторое время. Он повёл его по длинному коридору, стены которого украшали портреты предков — одинаково холодных и высокомерных. Они остановились у двери на втором этаже. Маркус толкнул её плечом. Замок щёлкнул. — Это моя старая комната, — сказал он и отступил в сторону. — Теперь твоя. Делай что хочешь, но… не смей куда-то уходить. За тобой присмотрят мои люди. Даже не пытайся. Элай устало закатил глаза и выдохнул: — Маркус, ты действительно ненормальный. Он прошёл внутрь. Комната была просторной, но какой-то странно пустой. Всё идеально на своих местах, будто здесь никто никогда не жил. — Куда мне вещи сложить? — спросил Элай, не глядя. Маркус стоял в дверях, скрестив руки на груди. Уголки его губ чуть дрогнули. — Куда хочешь. Эта комната вся твоя. Элай поставил чемодан у кресла, затем сел на кровать, потом медленно лёг, глядя в потолок. — Ты надолго? — спросил он устало. Маркус подошёл ближе. Он одним коленом опёрся на кровать, наклонился так близко, что их дыхание смешалось. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — тихо, напряжённо. Затем Маркус провёл ладонью по щеке Элая и сказал почти шёпотом: — На пару дней. Но я постараюсь вернуться быстрее… к тебе, котик. Он поцеловал его. Медленно, уверенно, почти бережно. Поцелуй длился долго. Его ладонь легла на талию Элая, тело скользнуло ближе, и воздух между ними стал горячим. Целуй меня всегда так, — мелькнуло в голове у Элая. Я уже скучаю по тебе. Когда Маркус отстранился, их губы всё ещё блестели от влаги. Элай выдохнул: — Хорошо. Маркус поднялся, поправил пиджак и сказал с лёгкой усмешкой: — Я привезу тебе подарок. Элай облизал губы и чуть улыбнулся, глядя на него из-под ресниц: — Какой подарок, Маркус? — Увидишь, — ответил тот коротко, доставая телефон. Он взглянул на экран, что-то пролистал и, будто забыв о всём, произнёс на ходу: — Жди меня, котик. Дверь закрылась. В комнате стало тихо. Элай остался лежать, глядя в потолок. Какой подарок он может мне подарить? — подумал он. Совсем не похож на себя… слишком мягкий, нежный. Влюбился, но сам не понимает? Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри расползается приятное тепло. Я хочу услышать от него признание. Элай какое-то время просто сидел на краю кровати. Потом встал. Комната была тихой — слишком. Он медленно прошёлся вдоль стен, взгляд скользил по каждому предмету: аккуратно заправленная кровать, идеальный порядок на полках, книги, расставленные по высоте. Всё здесь будто застыло во времени. Он подошёл к окну. Пыльный свет зимнего дня ложился на подоконник тонкой полосой. Элай провёл пальцем по дереву — чисто. Здесь действительно недавно убирались, и очень тщательно. Он обернулся, сделал пару шагов, и вдруг что-то привлекло его внимание — под письменным столом, у самой ножки, что-то лежало. Наклонившись, Элай достал небольшой потрёпанный блокнот. Края страниц были пожелтевшие, переплёт треснул от времени. Он пролистал первые листы и замер. На внутренней стороне обложки аккуратным, детским почерком было выведено: «Маркус В.» Элай сел на край кровати, держа дневник в руках. Он открыл первую страницу — кривые буквы, неровные строки. “Сегодня отец опять меня избил, я даже не успел понять, за что. Мне кажется, просто за то, что я дышу… Я опять заплакал, и он бил ещё сильнее. Мне тяжело ходить, тело болит, я хочу к маме… но её уже нет.” Элай тяжело сглотнул. Он медленно провёл пальцем по строчкам, как будто касался живого. В груди защемило. Он перелистнул страницу, потом ещё одну. С каждой записью между строк проступало то, чего он раньше не видел в Маркусе — не сила, а страх. Не холод, а боль. “Сегодня отец вывез меня в лес, приказал мне раздеться догола и заставил убегать от него, пока он пытался попасть в меня пулей. Он сказал, что я должен тренироваться так. У меня получилось убежать, и я спрятался, но в итоге потерял сознание от холода. Проснулся уже у себя в комнате. Отец наорал на меня, сказав, что я слабак, и кинул в меня стулом. Я просто лежал. Мне очень тяжело…” Элай читал дальше. Боль пробрала всё тело, на глазах проступили слёзы. О боже, что это такое? Что я только что прочитал? Мои сны оказались правдой? Его отец действительно был таким жестоким? Зачем так поступать с ребёнком?.. Он листал дальше. Следующая запись: “Сегодня опять приходила Ирина. Она меня трогала. Она сказала, когда я стану совершеннолетним, мы поженимся. Мне очень тепло, когда она рядом. Она гладит меня по голове и бывает трогает моё тело. Я не понимаю, зачем, но мне нравится, потом мы целовались, у меня плохо получается но Ирина говорит что я молодец. Ещё она сказала, что нам пора заняться сексом, я не понял о чём она, я не знаю, как мне это сделать. Я у неё спросил, и она сказала, что ничего страшного, что я ещё не пробовал это, она мне всё покажет и научит. Я очень волнуюсь, потому что я её очень сильно люблю.” Элай судорожно листал дальше. Шок пробрал его всего, он не мог остановиться, не мог в это поверить. Следующая страница: “Сегодня отец опять меня ударил. Но когда пришла Ирина, мне стало лучше. Она принесла мне конфеты и попросила меня снять рубашку и штаны. Она опять меня трогала, но в этот раз уже везде, мы целовались, она прикусила мою нижнюю губу, это было очень странно но мне понравилось. Я стеснялся, но мне было приятно. Главное, что она рядом. Она очень хорошая, я её люблю и всегда буду с ней, она будет моей женой, мы будем жить вместе, и у нас будет много детей.” Элай провёл рукой по лицу, слёзы стекали по щекам. Что это такое?.. Сколько ему тогда было лет? Она его… Боже, я не могу в это поверить. Что они с ним сделали. Мне плохо… Он опустил голову, держась за грудь, тяжело дышал от шока. Он не мог успокоиться. Тихо выдохнул: — Какой ужас… Мне противно. Как так можно было… Они больные люди. Элай поднялся на ноги. Мир качнулся, как будто пол ушёл из-под него. Он не мог принять то, что только что прочитал. В груди всё кипело — злость, боль, отвращение. Он резко швырнул дневник на пол — тот со стуком отлетел к стене. Руки дрожали. Элай быстро достал сигареты из чемодана, вытащил одну, чиркнул зажигалкой. Затянулся — глубоко, жадно, будто хотел, чтобы дым выжег боль изнутри. Он сел в кресло. Долго смотрел в одну точку. Глаза пустые, дыхание сбивалось. Я не могу успокоиться… — пронеслось в голове. — Надо умыться холодной водой, иначе я просто сойду с ума. Он резко поднялся и направился в ванную, дверь была прямо в этой комнате. Повернул ручку, вошёл, включил кран — вода зашумела, ледяная, прозрачная. Элай наклонился и стал умываться, как будто хотел смыть с себя всю грязь этого мира, весь тот ужас, что только что узнал. Брызги стекали по коже, но холод не помог. Элай поднял голову, посмотрел в зеркало. С лица стекала вода — холодная. Он долго смотрел на своё отражение, не узнавая себя. Глаза красные, под ними тени, губы дрожат. Он провёл ладонью по щеке — движения нервные, почти машинальные. Как Маркус вообще смог это пережить?.. — мелькнула мысль. Элай опёрся о раковину, пальцы побелели от напряжения. В груди было тяжело, будто кто-то сжал её изнутри. Теперь я понимаю, почему он такой… Он выдохнул, опустил взгляд. Слеза сорвалась с ресницы и упала прямо в раковину, смешавшись с каплями воды. Элай закрыл кран, но звук капель ещё долго звенел в ушах. Боже, Маркус… — тихо прошептал он. Он вышел из ванной, сел обратно в кресло. На полу по-прежнему лежал раскрытый дневник. Элай смотрел на него, и внутри росло странное, противоречивое чувство — жалость, гнев и какая-то новая, глубокая боль, от которой не спастись. Тишину нарушил лёгкий стук в дверь. Элай вздрогнул — слишком резко после долгого молчания. — Мистер Шэдвелл? — послышался женский голос за дверью. — Ужин готов. Он подошёл и открыл. На пороге стояла пожилая женщина в чистом переднике, с мягкими глазами и чуть дрожащими руками. В её взгляде было то редкое, настоящее тепло, которого в этом доме явно не хватало. — Меня зовут Мария, — сказала она с лёгким поклоном. — Я слежу за домом. Всё накрыто внизу, пойдёмте поешьте, милый. Элай только кивнул и молча пошёл за ней. Дом встречал гулкой пустотой. Длинные коридоры, старинные картины, запах пыли и старого дерева. Но где-то внизу, на кухне, чувствовалось жизнь — тепло, запах еды, чуть-чуть дыма от духовки. На столе уже всё стояло готовое: тарелка горячего борща со сметаной, домашние котлеты с картофельным пюре, кусочек хлеба, солёные огурцы и чашка крепкого чая с лимоном. Просто, по-доброму. Мария поправила тарелку, улыбнулась: — Ешьте, милый, пока не остыло. У нас всё своё, домашнее. Элай сел. Сначала ел медленно, не чувствуя вкуса, потом заметил, как руки перестали дрожать. Еда действительно была вкусной — не ресторанной, не из самолёта, а настоящей. С каждой ложкой становилось чуть спокойнее. Когда Мария вернулась, он тихо поблагодарил. — Господин Маркус редко здесь бывает,— сказала она негромко. — Всё работа, дела, нервы. Хорошо, что хоть вы теперь здесь. Может, он наконец перестанет быть таким одиноким. Элай ничего не ответил. Только посмотрел на неё долгим, задумчивым взглядом и кивнул. Позже, уже в комнате, он закурил у открытого окна. Холод пробирал, но не мешал — наоборот, помогал прийти в себя. Он сел в кресло с чашкой чая, включил ноутбук, перебирал старые файлы, читал новости, но ничего не запоминал. Мысли снова и снова возвращались к дневнику. Ближе к ночи он выключил свет и лёг. Сон не шёл. Когда ты вернёшься, Маркус… — подумал он. Ветер за окном бился в стекло, будто тоже ждал кого-то. Элай отвернулся на бок, закрыл глаза и тихо прошептал: — Возвращайся скорее. Ночь опустилась на Москву густым, вязким воздухом. Машина Маркуса мягко скользила по мокрому асфальту, отражая неон и редкие уличные фонари. Он сидел на заднем сиденье, глядя в окно. На лице — спокойствие, почти ледяное, но пальцы нервно постукивали по колену. Секретарь за рулём молчал, время от времени косился в зеркало. Маркус поймал его взгляд и, не отрываясь от темноты за стеклом, сказал тихо: — Смотри на дорогу. Тон — ровный, но в нём было что-то, от чего даже воздух в салоне стал тяжелее. Секретарь кивнул, сглотнул и больше не смотрел назад. Маркус достал телефон, открыл камеру. На мгновение экран осветил его лицо холодным светом. Он посмотрел на фото — Элай спящий, в пентхаусе, голова на подушке, волосы растрёпаны. Маркус провёл пальцем по экрану, будто касался кожи. Ты сейчас там, в моём детстве… в тех стенах, где я умер мальчишкой, — подумал он. Он убрал телефон и произнёс спокойно: — Всё из детства убрали? Секретарь вздрогнул. — Простите? — Я спрашиваю, — Маркус поднял взгляд, — всё, что было в моей детской — книги, игрушки, тетради, дневник — уничтожено? Секретарь слегка повернул голову, голос его дрогнул: — Да, господин Вагнер. Почти всё. Старые вещи мы вывезли и сожгли, как вы просили. — Почти? — Маркус прищурился. — Я… не заметил никакого дневника. Возможно, его выбросили женщины, когда убирали комнату. Маркус выдохнул через нос — коротко, глухо, будто рык. Пальцы сжались в кулак. — Я же сказал всё сжечь. Мне не нужен этот хлам. Ничего не должно было остаться. — Понимаю, господин, — тихо произнёс секретарь. — Я попрошу Марию аккуратно проверить комнату, когда его там не будет… чтобы не вызвать подозрений. Маркус отвернулся к окну. Свет фар мелькал по его лицу — серебристые волосы отливали холодом, глаза блестели в темноте. Он глубоко вдохнул, будто пытался вытолкнуть из себя всё, что ещё помнил. Дневник, игрушки, кровь на полу. Голос матери за дверью. Отец смеётся. Отец стреляет в дерево и говорит, что промах — это слабость. Маркус сжал кулаки сильнее, ногти врезались в ладонь. — Если хоть что-то осталось, — сказал он хрипло, — избавься от этого лично. Без уборщиц. Без объяснений. — Да, господин Вагнер. Тишина. Только мотор ровно урчал, и дождь стучал по крыше, будто время само не решалось идти дальше. Он тяжело вдохнул. — Быстрее, — бросил он устало. — Я хочу закончить это побыстрее. Секретарь кивнул. Машина ускорилась, фары прорезали мокрую дорогу. Следующее утро. Элай проснулся от лёгкого стука в дверь. — Господин Шэдвелл, завтрак готов, — послышался мягкий голос Марии. Он поднялся, быстро умылся и прошёл на кухню. На столе уже стоял горячий кофе, свежие круассаны с маслом и ещё целая тарелка домашней выпечки. Мария поставила чашку перед ним и улыбнулась: — Господин Маркус сказал, что вы любите кофе и круассаны с маслом. Я поражаюсь, как он это подметил. Он ещё добавил, что без кофе вы не просыпаетесь. Элай невольно усмехнулся, уголки губ дрогнули. — Похоже, он действительно меня изучил. Спасибо, Мария. Женщина занялась уборкой на кухне, вытирая столешницу. Элай наблюдал за ней, колеблясь. Мысли роились. Я знаю, что лезу не туда, куда нужно… но всё, что связано с Маркусом, я не могу оставить без ответа. Да, он будет злиться, но… мне нужно знать. Он глубоко вдохнул и осторожно спросил: — Мария, а вы давно работаете в особняке Вагнеров? Она обернулась к нему, её лицо осветилось тёплой улыбкой. — Ох, очень давно, — сказала она с лёгкой ностальгией. — Ещё когда Катенька была жива… Помню, как помогала ей, когда маленький Маркус бушевал у неё в животике. Ей было тяжело тогда, но она держалась. Сильная женщина, знаете ли. Мы все её очень любили. Элай провёл рукой по лицу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Он сглотнул, пытаясь говорить спокойно: — Вы ведь, наверное, знаете всё о его детстве… Расскажите, каким он был? Как рос? Мария замерла. Улыбка мгновенно исчезла, плечи напряглись. Она отвернулась к раковине, будто прячась за шумом воды. — Ой, — выдохнула она, торопливо, не глядя на него. — Что-то я разговорилась… Были хорошие времена. Радость, свет, семья… Такое не забывается. Она резко сменила тему, будто спасаясь от собственных воспоминаний: — Господин Шэдвелл, может, вы хотите прогуляться сегодня? У Вагнеров чудесный зимний сад. Я могу вас туда проводить. — Да, конечно, хочу, — ответил Элай, стараясь улыбнуться. Допрашивать пожилую женщину неловко… — подумал он. — Но я всё равно спрошу ещё. Видно, она волнуется. Она ведь всё знает. Он закончил завтрак, поблагодарил Марию, и она проводила его в зимний сад. Там стоял прозрачный купол из стекла, под которым клубился пар от тёплого воздуха и росли десятки растений. Влажный аромат земли смешивался с запахом цветов — свежо, спокойно. Элай прошёлся по дорожке, осмотрелся, потом сел на мягкий диван у окна, взял чашку с горячим чаем. Мария в это время осторожно ухаживала за цветами. Его внимание привлекли розы — не обычные, голубые, как небо. — Скажите, Мария, — спросил он, — что это за розы? Их так много… Они редкие, да? Мария подошла к кустам, провела ладонью по лепесткам и сказала с мягкой улыбкой: — Это голубые розы. Очень редкий сорт. Катенька их любила… Она говорила, что они такие же красивые, как глаза маленького Маркуса. Она тихо усмехнулась. — У него были бездонно голубые глаза, словно небо после дождя. И эти серебряные волосы… редкий ген, от матери. Кожа белая, как мрамор. Настоящий ангел. В честь его рождения она и посадила эти розы — сказала, что они будут расти вместе с ним. Элай тепло улыбнулся, глядя на цветы. — Как мило… Прекрасные розы. Он сделал глоток чая и добавил: — Расскажите ещё немного о его детстве, Мария. Пожалуйста. Мария замялась, сглотнула, но не смогла отказать. — Ох… знаете, Маркус был шустрым мальчиком. Очень добрым к животным. У него был белый кот. Она улыбнулась, вспоминая. — Он нашёл его сам, на улице, когда мы ездили с Катенькой за покупками. Увидел — маленький, дрожит под дождём. Ну и всё, сказал: “Я не оставлю его.” Катенька разрешила взять. Он потом с ним не расставался. Даже сам мыл кота, представляете? Выходил из ванной весь мокрый, кот в полотенце, как младенец. Мы все тогда смеялись… Катенька говорила: у ребёнка должно быть домашнее животное. И если Маркус его нашёл сам — значит, судьба. Мария вдруг замолчала. Смех в её голосе растворился, взгляд потускнел. Она аккуратно поставила лейку на пол и опёрлась руками о край цветочного стола. — Знаете, — тихо произнесла она, — пока была жива Катенька, дом был полон света. Она вздохнула, опустив голову. — А потом… всё будто умерло вместе с ней. Элай чуть наклонился вперёд. — А отец Маркуса? Он был строгим? Мария медленно подняла глаза. На мгновение в её взгляде мелькнул страх, почти незаметный, но настоящий. Она нервно потерла руки и отвернулась к розам. — Строгим. — повторила она, чуть дрогнувшим голосом. — Да, можно и так сказать… Наступила тишина. Элай понял — дальше спрашивать не стоит. Он кивнул и тихо сказал: — Простите. Мария выдохнула, как будто с облегчением, и снова натянула на лицо мягкую, дежурную улыбку. — Всё хорошо, — ответила она. — Просто… есть вещи, которые лучше оставить в прошлом. Она быстро сменила тему: — Я пойду, мне нужно приготовить обед. Мария ушла, и за ней мягко захлопнулась стеклянная дверь. Элай остался один. Он сидел, глядя на голубые розы. Свет пробивался сквозь купол, ложась на лепестки, и они казались почти нереальными — как воспоминание, слишком красивое, чтобы быть правдой. Он глубоко вдохнул и тихо сказал сам себе: — Теперь я точно понимаю, откуда в нём этот холод. Элай решил вернуться в комнату. Зайдя внутрь, он сразу заметил дневник, всё ещё лежащий на полу. На секунду замер, потом всё-таки наклонился, поднял его и сел в кресло. Он пролистал страницы заново, медленно, будто боялся пропустить хоть одно слово. Между записями, полными боли и тьмы, вдруг встретились строки — другие. “Матушка часто говорила мне, что я вырасту хорошим человеком. Честным. Стану влиятельным, как отец… Но я не хочу быть таким, как он. Матушка всегда повторяла, что отца нужно слушать — он умный, плохого не скажет. Но теперь, матушка, тебя нет рядом.” Элай откинул голову на спинку кресла, выдохнул. Как же тяжело… Он долго сидел молча, глядя в потолок, пока мысли не превратились в один короткий, болезненно ясный шёпот: — Я хочу знать всё про него. До конца. Ведь я его… Слёзы выступили внезапно, и он не стал их сдерживать. Шепнул почти беззвучно: — Люблю. Я люблю этого человека. И мне ужасно больно. Он вытер глаза ладонью и продолжил читать. “Сегодня Мария помогла мне собраться в школу. Она обработала все мои раны и всегда была рядом после того, как отец меня избивал. Она старалась меня защищать, но он мог ударить и её. Я не хотел, чтобы ей было больно. Мария приготовила мне вкусный завтрак. А после школы мы, как всегда, будем делать уроки вместе. Мне радостно, когда она рядом. Даже несмотря на все мои раны и боль в голове от брошенного стакана — я рад.” Элай тихо закрыл дневник, прижал его к груди. В комнате стояла полная, глухая тишина — как будто стены тоже слушали вместе с ним.