Между властью и телом

Элай из последних сил выдавил крик, раздирающий душу на части, — хриплый, отчаянный вопль, что эхом отозвался в его собственной груди: — Мне плохо! Но Маркус не слышал, не хотел слышать. Его разум помутился, словно тьма окончательно поглотила его, превратив в безумного хищника. Он вонзался глубже, рыча сквозь стиснутые зубы, и его стоны эхом разносились по комнате: — Хааа… хааа… Элай, твое тело — лучшее, что когда-либо случалось со мной.  Элай судорожно хватал воздух, его лицо исказилось в маске чистого ужаса — глаза расширились, зрачки дрожали, как у загнанного зверя. В голове пульсировала одна мысль, повторяясь эхом: Пиздец, пиздец, пиздец. Он убьёт меня. Это конец. Страх сковал тело льдом. Сердце колотилось так, будто вот-вот разорвётся, паника пульсировала в венах, лишая воздуха. Маркус рычал всё громче, его голос опустился до низкого, звериного рокота: — А-а-а… блять, Элай!!! Его глаза горели безумным огнём, губы растянулись в жуткой ухмылке, обнажив зубы, — маска человека, окончательно сорвавшегося с цепи. Элай прикусил нижнюю губу до крови, вкус металла разошелся по языку, а ноги онемели от напряжения, словно их пронзили иглы. Зубы ныли от того, как он стискивал челюсти, пытаясь удержать крик. Слёзы снова хлынули по щекам, горячие и соленые, но ему было все равно — на боль, на унижение, на мир вокруг. Он цеплялся за жизнь из последних сил, борясь с подступающей тьмой, чтобы просто выжить. Маркус вскрикнул, голос дрогнул на надвигающемся пике: — Сейчас… кончу, — вырвалось у него, сорвавшись на хрип. И в один миг, резко и без предупреждения, Маркус перевернул Элая на спину — движение было таким внезапным, таким жестоким, что Элай взвизгнул от испуга: — Ааа! Его тело дёрнулось, как от удара током, сердце ухнуло в пропасть. Маркус грубо раздвинул ноги Элая, приподнял его бёдра, сгибая его пополам, словно ломая. Элай замер в шоке, мышцы парализовало страхом — он даже пошевелиться не мог, только смотрел вверх, чувствуя, как воздух выдавливается из легких. Маркус вонзился в него резко, глубоко, без капли жалости, игнорируя боль, что разрывала Элая изнутри. Одной рукой он оперся о матрас, а второй вцепился в горло Элая — пальцы сомкнулись, как тиски, перекрывая дыхание.  Тело Элая затряслось мелкой дрожью, он уставился на Маркуса с ужасом, ладони слабо сжались на запястье Маркуса, но хватка была слишком слабой. Маркус вбивался без пощады, его лицо исказилось гримасой чистого безумия — глаза сверкали лихорадочным блеском, ухмылка сияла опасно, сверля Элая насквозь. Элай попытался кричать, но голос ломался, скатываясь в хрип: — Маркус… что с тобой?! Пожалуйста… остановись! В ответ Маркус вырвался глухим, звериным рыком — низким, опасным: — ЭЛАЙ, БЛЯТЬ! Хватка на горле сжалась еще крепче, Элай стиснул зубы, все тело полыхало болью, но предательски отозвалось возбуждение — его тело напряглась, и он не мог в это поверить, жар прокатился по венам, глаза закатились, рот приоткрылся в безмолвном стоне. Мир плыл, расплывался, а последние три толчка — жестокие, сильные, как удары молота — вырвали из Маркуса оргазм. Он зарычал ужасно громко, как раненый зверь: — Аааа! Хааа! Элай!!!! Элай застыл от страха, ловя воздух судорожными глотками, мысли вихрем неслись: Что с ним?! Мне страшно… Маркус замер глубоко внутри. И вдруг Элай почувствовал нечто странное — внутри всё резко наполнилось горячим, тяжёлым потоком, словно прорвало плотину. Это было не так, как раньше: слишком много, слишком резко, слишком полно. Жидкость разливалась, пропитывая всё, не оставляя ни воздуха, ни выхода. Шок ударил мгновенно. К горлу подкатила тошнота, тело затряслось в судорожных спазмах, паника накрыла с головой, как ледяная волна. Элай в ужасе подумал: Что это?.. Боже… мне плохо… Маркус был в страшном экстазе, его тело дрожало от блаженства, глаза закатились, губы растянулись в улыбке чистого, безумного наслаждения, словно он открыл новый уровень рая. Маркус отпустил горло, и Элай, задыхаясь, прохрипел: — Что это? Что ты оставил во мне?! Маркус обмяк, всем весом навалившись на Элая, пот стекал по его коже рекой, горячий и соленый, смешиваясь с их потом. Элай лежал под ним, дрожа от шока и страха, сердце колотилось в ушах, а внутри все еще пульсировала эта странная, пугающая влага, напоминая о безумии, что только что произошло. Тихая истерика накрыла Элая волной: слёзы хлынули ручьями по щекам, смешиваясь с потом, лицо исказилось в гримасе чистого ужаса — глаза расширились, губы дрожали, а дыхание срывалось в хриплые, судорожные всхлипы, он захлебывался ими, как утопающий в океане отчаяния. Боль пронзала каждую клетку: внизу живота жгло огнем, мышцы бедер сводило судорогой, а сердце колотилось так, будто вот-вот лопнет от паники и стыда. Маркус медленно приподнял голову с его плеча. Дыхание было тяжёлым, мутным, как у человека, вышедшего из забытья. Он наклонился ближе и прошептал хриплым, низким голосом — странно мягким, почти нежным: — Котик… мой котик… почему ты плачешь? Элай зажмурился крепко, веки дрожали, он с усилием сглотнул ком в горле — горький, вязкий, — и прошептал еле слышно, голос сломался на последнем слове: — Вытащи его из меня… быстрее. Пожалуйста. Маркус оперся на локти, его тело напряглось, и он медленно вынул свой член из Элая — движение было осторожным, но для Элая оно отозвалось новой вспышкой боли. Взгляд Маркуса метнулся вниз, к ягодицам Элая, где теплая жидкость медленно вытекала, оставляя следы на коже, и Элай, уже на грани полного краха, прохрипел голосом, полным отчаяния и надлома: — Что ты во мне оставил? Это… это моча? Маркус сглотнул резко, его собственный страх мелькнул в глазах, но он быстро взял себя в руки, голос стал мягким, успокаивающим, словно он убаюкивал и себя, и Элая: — Нет, нет… это не моча. Элай, успокойся… все хорошо. Но для Элая ничего не было хорошо — он лежал неподвижно, тело обмякло, как сломанная кукла. Он окончательно сломался: внутри все кричало от боли, которая не утихала, жгла в венах, в мышцах, в душе, заставляя хотеть просто выть и биться в конвульсиях. Он жаждал исчезнуть, убежать куда угодно — в темноту, в небытие, — лишь бы Маркус отпустил его, ушел, оставил в покое это измученное тело и разбитое сердце. Слёзы продолжали течь, горячие и неостановимые, дыхание срывалось в рыдания, а пальцы слабо сжимались в кулаки. Впервые в жизни Элай мысленно взмолился. Слова эхом отдавались в голове, полные отчаянной, раздирающей боли: Боже… Господь Бог, если ты есть… Пусть он уйдёт. Пусть оставит меня в покое. Пожалуйста. Маркус, всё ещё дрожа от отголосков пережитого, его тело напряглось, мышцы рук выступили под кожей, плечи блестели от пота. Он уставился Элаю прямо в глаза, ловя этот разбитый, мутный взгляд — пустой, будто смотрящий сквозь него. Он наклонился и коснулся его губ. Сначала почти мягко, потом настойчивее, будто не замечая отсутствия ответа. Поцелуи скользили по лицу, стирая солёные дорожки слёз — по векам, по щекам, у уголков рта. Это было похоже на попытку что-то исправить, загладить, стереть, но лишь делало происходящее ещё более невыносимым. Элай не отвечал, только всхлипывал тихо, его тело дрожало под весом Маркуса, а внутри все жгло: жидкость вытекала медленно, теплая и липкая, смешиваясь с чем-то острым, металлическим — запах крови ударил в ноздри, резкий, как удар ножа. Мысли метались в беспорядке, обрываясь одна о другую: Мне очень больно… Я не выдержу… Хочу уйти. Бежать. Исчезнуть. Лишь бы не чувствовать этого. Не видеть его глаз. Не слышать его голос… Но он знал. Маркус не отпустит. Маркус, с ноткой паники в голосе — надтреснутым, срывающимся, как у человека, осознающего грань, — начал шептать быстро, нежно, обнимая Элая крепче, ладони скользили по его спине, пытаясь унять дрожь: — Котик… тише… всё хорошо, слышишь?.. — слова сыпались одно за другим. — Я просто… немного переборщил. Прости меня. Сейчас я всё исправлю. Я всё уберу, помою тебя, приведу в порядок… Всё будет хорошо. Я обещаю. Он говорил это настойчиво, почти убеждённо — так, будто пытался заглушить собственный страх и вернуть происходящему привычный, безопасный вид. Будто достаточно слов, чтобы стереть то, что уже нельзя было стереть. Его дыхание обжигало кожу Элая, горячее, прерывистое, а в глазах мелькнула тень вины, смешанная с той самой властной нежностью, что всегда возвращала Элая обратно в этот вихрь. Маркус приподнялся на коленях, выпрямил спину, что-то пробормотал, но Элай не слышал — слова утонули в гулком биении его собственного сердца. Он лежал на спине, грудь вздымалась от тяжелых выдохов, тело дрожало от истощения. В душе он собрал последние осколки воли и мысленно заорал: СЕЙЧАС! Маркус на миг отвлёкся — всего секунда, — и Элай резко рванулся вверх, опираясь на локти. Нога взметнулась, как пружина, и с размаху ударила Маркуса прямо в грудь. — БЛЯТЬ! — зарычал тот и полетел назад, с грохотом сваливаясь с кровати на пол. Элай не медлил. Он спрыгнул следом, но ноги подкосились в тот же миг — тело предало. Он рухнул на пол тяжело, всем весом, выбив из груди воздух. Чёрт, чёрт, чёрт… вставай же! Он попытался подняться, но колени дрожали, мышцы отказывались слушаться. Вместо этого Элай осел назад, неловко, криво — на ягодицы, будто тело просто сложилось под собственным весом. Ладони соскользнули по полу, он упёрся ими за спиной, выгибаясь дугой, лишь бы не упасть окончательно. Если бы у него было хоть немного времени, он бы поднялся. Но Маркус уже реагировал — молниеносно, как хищник, почуявший попытку бегства. Маркус резко вскочил. Плечо и спина саднили от удара о кофейный столик у кровати — царапины жгли огнём, но он будто не замечал этого. Два шага — и он уже нависал над Элаем, дыхание тяжёлое, рваное, взгляд прожигал насквозь. Тихо, с холодной яростью: — Ну и что за выходка? Элай сидел низко, почти на полу, тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Он поднял голову, глядя снизу вверх, и выкрикнул — злобно, сорвавшимся от страха голосом: — Блять, оставь меня в покое! Я хочу уйти! Расстаться с тобой! Я хочу уйти, пожалуйста! Маркус ухмыльнулся — медленно, опасно. Сквозь стиснутые зубы прошипел: — Что, блять, ты только что сказал? Расстаться? Ты дал мне клятву. Элай дёрнулся, пытаясь отползти, но ноги не слушались. Он повернулся к нему всем корпусом, сидя криво, как раненый зверь, губы дрожали, лицо было искажено страхом и болью. — Маркус… ты вообще понимаешь, что ты делаешь сейчас? Он тяжело сглотнул, ком в горле жёг. — Ты меня убиваешь. Ты почти убил меня только что. Я думал, умру. Голос сорвался: — Или, в лучшем случае, останусь калекой и сойду с ума. Маркус рванулся вперёд. Пальцы впились в волосы Элая, резко дёрнули голову назад. Элай застонал и повалился на колени, ладони скользнули по полу. Он двигался за Маркусом, почти волочась, как тряпичная кукла, тело не слушалось, каждый дюйм отдавался болью. Маркус отпустил — резко, он швырнул. Голова Элая ударилась о край кровати. Взгляд Маркуса полыхнул дикой злостью. Лицо исказилось — глаза блестели безумно, губы растянулись в пугающей, нечеловеческой ухмылке. — Значит, ты хочешь расстаться? Уйти от меня, да? Элай задыхался, грудь ходила ходуном. Он понял — зря сказал. Лучше было молчать. Что он теперь со мной сделает?.. Нужно бежать. Глаза метались по комнате — дверь, окно, тени. Поздно. Пощёчина обожгла щёку — коротко, резко. Маркус наклонился вплотную, заставляя Элая снова смотреть снизу вверх, дыхание горячее, опасно близкое. — Смотри мне в глаза, тварь. Значит, поиграл со мной? Элай инстинктивно закрыл лицо ладонями — оно и так уже болело невыносимо. Опять… Нет… Только не лицо… Маркус схватил его за запястья, отрывая руки от лица и прижимая к полу. Его тело нависло сверху — тяжёлое,подавляющее. — Ты не уйдёшь, — прошептал он у самого уха, голос низкий, вибрирующий. Элай дёрнулся, но хватка лишь усилилась. — Маркус… пожалуйста… — прошептал он, голос сломался. Маркус наклонился ещё ниже. Его губы скользнули по щеке — не поцелуй, а короткий, острый укус. — Ты мой. Элай поднял на него взгляд — снизу вверх, зрачки Маркуса были расширены, как у зверя в припадке, вены на висках пульсировали. Страх сжал горло. — Пожалуйста… давай закончим… Маркус цокнул языком, резко, с презрением. — Как мне теперь, блять, успокоиться?! Он рассмеялся — громко, одержимо. Элай вздрогнул всем телом. Пиздец… Это конец. Маркус замер, уставившись Элаю прямо в глаза. Взгляд был тяжёлым, прожигающим, дыхание вырывалось хриплыми, рваными толчками. Элай сглотнул. Ком в горле обжёг, словно кислотой. Он начал медленно отползать назад, не вставая — ладони скользили по ковру, оставляя влажные следы пота. Дыхание сбилось, стало поверхностным, почти исчезло. Мышцы живота свело судорогой. Маркус рванулся вперёд. Одним резким движением он схватил Элая сзади за шею. Пальцы сомкнулись жёстко, без колебаний, впиваясь в кожу. Сдавливая горло, перекрывая воздух. Элай не успел ни вскрикнуть, ни увернуться. Сильным, коротким рывком Маркус вдавил его голову в пол. Лоб с глухим ударом встретился с поверхностью — ковёр не смягчил удара, только врезался в лицо. Боль взорвалась мгновенно — ослепляющей вспышкой. Из ноздрей хлынула кровь, тёплая и солёная, потекла по губам, по подбородку, капая вниз. Мир повёлся, закрутился, цвета смешались в мутный, тошнотворный вихрь. Голова словно раскололась надвое. Шею и спину свело спазмом, боль прострелила вниз — в позвоночник, в рёбра. Тело дёрнулось, но Элай удержался, стиснув зубы до скрипа. Внутри билось одно-единственное, отчаянное: Господи… помоги мне пережить это. Если ты слышишь — дай мне сил. Я не хочу умирать. Не так. Не сегодня. Маркус не отпустил. Пальцы сжались на шее сильнее, лишая воздуха. Его дыхание обжигало затылок Элая, а голос прошипел сквозь стиснутые зубы — низко, ядовито, переполненный яростью: — Ты правда думаешь, что сможешь просто уйти? Я раздавлю тебя. Сломаю, если понадобится. Но ты останешься. Короткая пауза. — Ты мой. Элай дёрнулся, пытаясь вырваться, но боль лишь усилилась — накатила волнами, прокатываясь по всему телу. Горло хрипело, воздух входил рваными, болезненными глотками. Слёзы жгли глаза, смешиваясь с кровью, застилая зрение. Внутри всё кричало от отчаяния. И всё же под этим криком тлела искра — та самая, пугающая и постыдная. Притяжение, что жгло в венах, делая боль острее, опаснее, почти невыносимо притягательной в своей разрушительности. Маркус прижал его сильнее. Тело навалилось сверху — тяжёлое, подавляющее, не оставляющее пространства для сопротивления. И Элай с ужасом почувствовал, как собственное тело предаёт его: откликается дрожью не только страха, но и чего-то более глубокого, тёмного, того, что он не хотел в себе признавать. Маркус не ослабил хватку, пальцы на шее Элая сжались еще крепче, впиваясь в кожу, оставляя пульсирующие следы, где вены бились под давлением. Дыхание Элая вырывалось рваными хрипами, воздух едва просачивался сквозь стиснутую трахею, а кровь из носа стекала по губам, соленая и теплая, капая на ковёр медленными, тяжелыми каплями. Маркус наклонился ближе. Его лицо застыло в маске холодной ярости, губы искривились в презрительной усмешке. Дыхание обжигало кожу Элая. — Ты не уйдёшь, — прошипел он. Голос был низким, глухо вибрировал в груди, в нём звучала одержимость, уже почти не отличимая от безумия. Свободной рукой он грубо схватил Элая за волосы. Пальцы запутались в прядях, резко дёрнули вверх, вынуждая голову запрокинуться. Шея выгнулась дугой, мышцы напряглись до предела. Маркус потянул его выше, заставляя подняться с пола, и наклонился вперёд, притянув его ближе к себе — слишком близко, так, что между их телами не осталось воздуха. Элай инстинктивно дёрнулся. Ладони упёрлись в пол, ногти вонзились в ковёр, но хватка была железной — неумолимой, не оставляющей выбора. Он поднял взгляд. Их глаза встретились: в его — страх, надлом и то опасное, скрытое притяжение, которое он ненавидел в себе; в глазах Маркуса — расширенные зрачки и холодное торжество. Элай попытался вдохнуть, губы дрогнули, но мольба так и не вырвалась — воздух застрял в горле. Маркус усмехнулся — коротко, победно. Большой палец сдвинулся под челюсть, надавил, вынуждая рот приоткрыться. — Открывай рот, Элай, — прорычал он хрипло, сдавленно, с примесью ярости и голода. — Иначе сломаю челюсть. Давление исчезло — на секунду. Элай едва успел вдохнуть, прежде чем понял: это не свобода. Взгляд Маркуса был пустым и решительным. Не злым — хуже. Элай закрыл глаза. Нет… Дальше он уже не мог различить, где заканчивается страх и начинается что-то, от чего хотелось исчезнуть. Губы Элая дрогнули, складываясь в кривую, почти беззвучную усмешку. Мне уже всё равно… Если суждено сломаться под его рукой — пусть. Наверное, это и есть моя судьба. Хорошо… Он меня убьёт… И что дальше? Вот до чего я дошёл, полюбив этого человека. И даже сейчас… даже сейчас я всё равно его люблю… Я сумасшедший. Он разжал губы — медленно, подчиняясь, воздух вошел рваным вдохом, горло сжалось от предвкушения боли. Маркус провел своим членом по его губам — горячий, пульсирующий, — …и прошептал — голос низкий, глухо вибрирующий в груди, почти ласковый, как у человека, не видящего в своих действиях ничего неправильного: — Молодец… видишь? Вот так я тебя люблю. Он усмехнулся — спокойно, уверенно, будто всё происходящее было естественным, единственно верным. — А ты ещё думаешь, что можешь меня бросить? Он потянул голову Элая ближе. Тихо, почти ласково, Маркус продолжил: — Элай… ты такой прекрасный. Красивее тебя нет никого в этом мире. Как ангел, спустившийся, чтобы спасти меня. Голос на миг смягчился — обманчиво. Глаза оставались холодными, расчётливыми.  Элай зажмурился. Губы снова дрогнули, складываясь в горькую, сломанную усмешку. И он прошептал едва слышно: — Пиздец… что за бред больного урода. Внутри все кипело: разум бунтовал, но тело отзывалось — тепло разливалось внизу живота, несмотря на страх, на боль в голове, что пульсировала, как открытая рана. Маркус хмыкнул — коротко, резко, — и сунул палец в рот Элая, надавливая на язык, проверяя послушание. Элай держал губы раскрытыми, челюсти напряглись, слюна стекла по углу рта, дыхание сбилось. — Чего ты ждешь, блять? — прорычал Маркус, голос снова полыхнул гневом, мышцы шеи напряглись жгутами. — Бери в рот. Если хорошо отсосешь — возможно, разрешу тебе передохнуть минут пять. Элай подчинился — губы сомкнулись вокруг, толкая глубже, с усилием, почти до тошноты, горло сжалось спазмом, глаза зажмурились, слёзы выступили от давления. Маркус медленно облизнул нижнюю губу, вкус соли и желания разливался во рту, и тихо, с хриплым оттенком команды, произнес: — А теперь, Элай, пройдись языком по всей длине. Язык Элая осторожно коснулся основания, скользнул вверх, обводя венозные линии, теплые и пульсирующие под кожей. Кожа Маркуса была гладкой, с легким привкусом мускуса, и Элай чувствовал, как его собственное тело предает его, напрягаясь в ответ. Маркус издал низкий стон, его веки полуприкрылись. — Хааа. Какой ты послушный, — прошептал он, голос вибрировал от удовольствия. — А теперь… мяукни для меня. Ты же мой котик. Элай замер, его губы искривились в злой, язвительной ухмылке. — Маркус… нет. — выдохнул он, голос дрожал от ярости. — Тебе мало того, что ты уже сделал со мной? В мгновение пальцы Маркуса железной хваткой сомкнулись на подбородке Элая, приподнимая лицо вверх. Боль кольнула, но в ней сквозила странная нежность, когда он прорычал тихо, почти ласково: — Элай, посмотри вниз. На свой член… Видишь? Это не только боль, правда? Элай окаменел, зрачки расширились от шока, дыхание сбилось. Взгляд метнулся вниз, к предательскому напряжению, и внутри все сжалось от ужаса и жара. — Чёрт… как это понимать? — прошептал он, щеки вспыхнули румянцем. Резко вскинув глаза на Маркуса, он застыл в ступоре, мир сузился до их переплетенных взглядов. Маркус большим пальцем провел по губам Элая, собирая стекающую слюну, движение было медленным, почти интимным. — Продолжай, Элай, — сказал он мягко, но в тоне сквозила неумолимая власть. Элай усмехнулся — болезненно, почти без сил. — Ты меня окончательно сломал, Вагнер. Можешь радоваться — ты добился своего. Маркус отрезал резко, как удар хлыста: — Хватит слов, Элай. Бери в рот.  Элай приоткрыл губы, дрожащей рукой обхватил член Маркуса, пальцы ощутили жар и твердость. Другой рукой он оперся о пол, ладонь скользнула по холодной поверхности. Наклонившись, он попытался взять глубже, но горло сжалось, не пуская. Отступив, он вернулся к языку, обводя контуры, но Маркус простонал, его бёдра дернулись: — Элай, импровизируй. Используй губы — целуй, скользи вниз и вверх, а потом языком, как волна.  Элай почувствовал, как жар разливается по венам, борьба внутри него таяла под напором желания, и он подчинился, губы сомкнулись мягко, двигаясь ритмично, язык добавлял вихрь ощущений, пока воздух между ними не стал густым от стонов и напряженного дыхания. Элай выдохнул спокойно, голос хриплый, сломанный: — Как я его засуну целиком…Ублюдок. Маркус усмехнулся — холодно, цокнул языком, глаза сузились, но голос смягчился, ласковый, обманчиво милый: — Ну что же, котик… придется тебе помочь.  Он схватил его за затылок обеими руками — резко, пальцы впились в кожу, как когти, — и вонзил свой член, до половины, заполняя рот полностью.  Элай задохнулся мгновенно, воздух застрял в груди, тело дернулось в конвульсии, ладони вцепились в бёдра Маркуса, ногти впились в мышцы до крови, оставляя красные борозды, что жгли под пальцами. Он барахтался, мышцы живота свело судорогой, глаза зажмурились до боли в веках, слёзы хлынули ручьем, смешиваясь с кровью на лице, дышать было нечем — лёгкие горели, как в вакууме, мир сузился до жгучего давления в горле. Маркус вбивался ритмично, жестоко, но с расчетом — не до конца, зная грань, за которой все сломается, тело его выгнулось дугой, пот стекал по груди, дыхание вырывалось рыком: — Давай, блять, постарайся! Маркус опустил взгляд на Элая, наблюдая, как тот корчится в усилии, он  усмехнулся, уголки рта изогнулись в холодной насмешке, и произнес низким, властным тоном: — Элай, возьми свой член в руку. Дрочи. Мне кажется, так тебе станет легче, лучше. Элай, задыхаясь с членом Маркуса  во рту, нахмурился до предела — брови сошлись в тугую линию, глаза вспыхнули гневом и отчаянием. Дыхание рвалось короткими толчками, грудь вздымалась судорожно. Маркус прорычал, голос вибрировал в воздухе, как удар: — Хочешь дышать? Выбирай. Элай резко схватил свой член в ладонь, пальцы сжались вокруг напряженной плоти, и начал двигать рукой вверх-вниз, движения быстрые, отрывистые, полные внутренней ярости. Маркус ослабил хватку на его волосах, позволив голове слегка откинуться, и Элай жадно вдохнул через нос, воздух хлестнул по легким, как спасение. Маркус не отрывал глаз, его зрачки расширились от удовольствия, и он произнес: — Котик, я же говорил, тебе нравится. Он продолжал вдавливаться в рот Элая, но теперь медленнее, каждый толчок растягивался, как пытка и ласка в одном. Элай простонал еле слышно — звук утонул в глубине горла, вибрация прошла по телу, пока рука скользила по себе все быстрее. В голове пульсировала мысль, жгучая и хаотичная: Сука… Хочу кончить.  Маркус ухмыльнулся шире и сказал: — Давай, Элай, кончай. Я хочу видеть. Он толкнулся глубже, его член заполнил рот Эла до отказа, он подавился, пытаясь взять еще, слюна стекала по подбородку, капала на пол тяжелыми каплями. Дыхание Элая стало хриплым, прерывистым, тело дрожало на грани, мышцы живота напряглись до боли. Маркус простонал: — Хааа… Быстрее, Элай. Постарайся глубже. Тело Маркуса выгнулось дугой, мышцы живота напряглись, вены на шее проступили, пульсируя, — Он кончил, прямо в рот Элаю, горячий поток заполнил рот, заставляя глотать судорожно, чтобы не захлебнуться. Маркус прорычал: — Глотай.  Пальцы Элая скользили в лихорадочном ритме по своему члену, Маркус застыл внутри, заполняя собой все пространство. Элай едва держался, чтобы не рухнуть в темноту, веки трепетали, а потом из него вырвался тяжелый, приглушенный стон — тело выгнулось, и он кончил, себе в ладонь, теплая влага растеклась по пальцам, оставляя следы дрожи и облегчения. Маркус замер на миг, его глаза сузились, дыхание вырвалось хриплым стоном. — Ой… у тебя треснул уголок губы, — прошептал он, голос низкий, с ноткой ложной заботы, большой палец скользнул по щеке Элая, размазывая след. — Ничего страшного… подлечим тебя, мой котик. Элай обмяк, мышцы расслабились, как перерезанные нити, он просто молчал, ловя воздух рваными, хриплыми вдохами, лёгкие горели огнем, горло саднило, как натертое наждаком. Маркус отпустил хватку, пальцы разжались, Элай медленно рухнуло на ковёр. Он лег, распластавшись, щека прижалась к прохладной поверхности, внутри вспыхнула благодарность — сломанная, отчаянная: Боже наконец-то все закончилось. Я могу просто прилечь, не важно куда, хоть на секунду. Маркус отошел к столу у окна — его тело двигалось с той спокойной грацией, что маскировала бурю внутри, мышцы спины перекатывались под кожей, пот блестел на плечах. Он взял пачку сигарет, пальцы уверенные, прикурил — пламя зажигалки осветило лицо, высветив резкие черты, глубокие тени под глазами. Затяжка была долгой, глубокой, как глоток воды после засухи, дым заполнил лёгкие, затем вырвался медленно, клубами, обволакивая воздух. Тело Элая сотрясала мелкая дрожь, дыхание вырывалось с усилием, каждый вдох отзывался болью в ребрах, в горле, в голове, что все еще пульсировала от удара. Внутри Элай шептал: Пожалуйста оставь меня в покое… Пожалуйста. Маркус курил, стоя неподвижно, дым вилял вокруг его силуэта. Взгляд Маркуса застыл на Элае — холодный, пронзительный, с той тихой одержимостью, что жила глубоко внутри и никогда не отпускала. Затем он подошел ближе, ступня толкнула плечо Элая — не сильно, но властно, пальцы ноги вдавились в мышцу, заставив тело вздрогнуть. — Живой, — произнес он, голос ровный, с оттенком насмешки. — Хватит ныть. Ты и не такое способен выдержать…  Элай молчал. Он лежал на животе, щекой вдавленный в ковёр. Тело наконец позволило себе расслабиться в этой короткой передышке — пол казался спасением: прохладным, твёрдым, надёжным. Несколько минут покоя растеклись по венам, как бальзам, приглушая жжение в мышцах. Маркус усмехнулся — тихо. Уголки губ дрогнули, в глазах на миг мелькнуло тепло, но власть никуда не делась. — Пфф… Элай, ты прекрасен. Голос смягчился, повис в воздухе, как обещание. — Я до смерти люблю тебя. Ты никогда никуда от меня не уйдёшь. Если понадобится, я запру тебя хоть в клетке — мне всё равно где. Ты всегда будешь со мной. Маркус внезапно замер. Его взгляд снова скользнул вниз, внимательный и оценивающий, словно он изучал каждую деталь — по изуродованному телу Элая, по лицу, где осталась лишь кровь, размазанная, тёмная. Взгляд сузился. Зрачки расширились. Ноздри дрогнули, улавливая влажный, солоноватый запах, от которого внутри что-то холодно щёлкнуло. Под Элаем была лужа. Она пропитывала ковёр, медленно растекалась, стекала по бёдрам, делая кожу липкой и холодной. Тело сдалось раньше, чем сознание. Предательство, которое невозможно скрыть. Маркус прищурился. Губы искривились в холодной усмешке. Его тело напряглось — плечи вздёрнулись, мышцы живота проступили под кожей, натянутые, жёсткие, как канаты. — Элай… котик, мой милый.  Пауза повисла тяжёлым грузом. — Кажется, ты обмочился. Нужно помыться, мой мальчик, — прошептал он. Голос низкий, вибрирующий, с насмешливой нежностью, от которой становилось только хуже. Элай лишь кивнул, медленно потеревшись щекой о холодный ковёр. Слов больше не было — ни сил, ни воздуха, ни даже попытки что-то сказать. И на его лице появилась та самая улыбка — тихая, едва заметная. Улыбка облегчения. Внутри элая вспыхнула новая тихая радость, как искра в темноте. Я жив… всё хорошо, я дышу, я ещё здесь, в этом мире.  Маркус докурил сигарету — последняя затяжка глубокая, дым вырвался из ноздрей, обволакивая воздух серой пеленой, — и швырнул окурок в пепельницу, пальцы сжались в кулак, тело двигалось с той холодной грацией, что маскировала бурю. Он схватил бутылку с водой со стола, мышцы предплечья напряглись, вены проступили под кожей, и он шагнул ближе — ступни твердо впечатывались в ковёр, нависая над Элаем, как тень. Он резко наклонился — и вода обрушилась, не как помощь, а как наказание. Ледяная, беспощадная, она хлестнула по спине и шее, стекла по рёбрам, вбиваясь в кожу, смывая всё и ничего не облегчая. Холод вгрызался, выбивал дыхание, возвращал к реальности грубо, без спроса. Элай дёрнулся, стиснул зубы. — Давай. Приходи в себя, — прорычал Маркус. Голос был ровным, почти деловым, и от этого становилось ещё хуже. В нём не было заботы — только контроль. Взгляд впивался в лицо Элая, считывая каждую дрожь, каждую слабость. — Хватит улыбаться. Вставай. Я сказал — Нужно привести тебя в порядок. Элай молчал. Холод воды пробирал до костей, кожа покрылась мурашками, мышцы живота свело, дыхание сбилось и стало рваным. Он не шевелился — просто лежал, принимая это, как принимают грязь и побои: без выбора. Влага пропитывала ковёр под ним, и в этом было что-то отвратительно-успокаивающее — как если бы его стирали, не спрашивая, хочет ли он остаться собой. Дай мне просто полежать… Просто исчезнуть здесь, на этом ковре… Он приоткрыл глаза — и встретился с взглядом Маркуса. В ту же секунду внутри вспыхнуло то самое мерзкое притяжение: надломленное, искажённое, где боль сцеплялась с зависимостью. Тело откликнулось предательской дрожью — не от желания, а от ужаса быть привязанным к нему даже сейчас. Элай чувствовал себя — использованным, оставленным валяться. Но он не пытался подняться. Встать — значило снова стать человеком. А он им сейчас не был. Внутри поднималась волна тошноты — не от боли, не от холода. От себя. От того, что тело всё ещё отзывалось. От того, что где-то глубоко, вопреки страху и унижению, оно приняло происходящее. Мерзость. Посмотри на себя. Мысли были липкими, тяжёлыми, как эта вода на коже. Хотелось содрать с себя всё — не одежду, не грязь, а само ощущение, что он позволил этому случиться. Что не только не смог остановить, но и… пережил. Остался жив. Остался здесь. Я отвратителен. Он может делать со мной что угодно — и я всё равно здесь. Сознание поплыло — края мира потемнели, звуки растворились. Потом не осталось ничего.