Между властью и телом

Ночь. Они больше не говорили. Маркус ушёл на кухню. Сидел за столом в одних штанах, курил одну сигарету за другой и пил виски, не чувствуя вкуса. Руки всё ещё дрожали — мелко, неприятно, как после сильного удара. Он тихо поднялся, подошёл к окну, задержал сигарету между пальцами и посмотрел на спящий город. Он вроде успокоился… Наверное, уже спит. Я ушёл. И что теперь? Ответа не было. Только тянущее, вязкое чувство внутри — вина, страх и ясное понимание: назад уже ничего не вернуть. Элай остался в спальне. Лежал на кровати, глядя в потолок. Спать он не хотел — тело было слишком напряжено, мысли слишком живые. В голове снова и снова всплывали обрывки: шея Маркуса, его голос, слова, от которых внутри что-то надломилось. Он медленно выдохнул. И что теперь? Я должен это простить? В груди было пусто и больно одновременно. Он не плакал — слёзы будто закончились. Осталась только усталость. Та самая, после которой человек либо уходит, либо ломается окончательно. Элай приподнялся, молча разделся и накрылся одеялом. Я хочу уйти от этого. Надо поспать хотя бы немного. Я слишком устал. Между кухней и спальней лежала тишина. Не спокойная — мёртвая. И каждый из них был в ней один. Маркус допил ещё один стакан. Потом — ещё один. Алкоголь уже не грел: он лишь притуплял края, делая шаги тяжёлыми, а мысли — вязкими. Нет. Я хочу кое-что сказать ему. Сейчас. Маркус вышел из кухни и направился в спальню. Тихо. Почти осторожно. Дверь открылась без звука. В комнате было темно. Элай лежал под одеялом, лицом к стене. Маркус подошёл к кровати и, собираясь сесть, задел тумбочку. Ноутбук Элая с глухим стуком рухнул на пол. — Блять… — вырвалось у него. Элай резко открыл глаза. Взгляд сразу впился в Маркуса. — Ты издеваешься? Пошёл вон отсюда, — голос был хриплым, злым, на пределе. Маркус замер. — Я… я просто хотел поговорить. Слушай, я хочу сказать— — Поговорить? — Элай перевернулся на спину, повернув голову к нему. — Я устал. И я больше не хочу слушать твою хуйню. Маркус опустился на колени у кровати. — Я не могу так оставить. Я не могу просто— — Можешь, — отрезал Элай. — Отвали от меня. В комнате повисло напряжение — плотное, удушающее, как дым. Маркус провёл рукой по лицу, дыхание сбилось. — Это была ошибка, — сказал он тише. — Элай, я не хотел, чтобы так вышло. Элай усмехнулся. Коротко. Пусто. — Посмотри на себя. Ты пьяный и лезешь что-то решать? Ты правда думаешь, что в таком состоянии имеешь право говорить? Он сжал челюсть. — Ублюдок. Уйди отсюда. Я сказал в последний раз. Я не хочу тебя видеть. Маркус резко поднял голову. — Ты вообще слышишь меня? Я не пьяный. Я просто выпил. И что значит — не хочешь меня видеть? — Отвали, ублюдок, — Элай смотрел прямо на него, не отводя взгляда. Маркус застыл. В глазах мелькнуло что-то тёмное, злое, отчаянное. Несколько секунд тишины — и его лицо изменилось. — Нет, — сказал он глухо. — Я никуда не уйду, Элай. И в этот момент стало ясно: это уже не разговор. Сейчас будет что-то опасное. Сука… Я так и знал. Маркус рванулся с места, будто сорвался с цепи. Кровать скрипнула, когда он почти пополз к Элаю — быстро, хищно. Элай успел лишь приподняться на локтях, и этого оказалось достаточно. Ладонь Маркуса сомкнулась на его горле мгновенно. Жёстко. Без колебаний. Он вбил Элая в матрас всем весом, так что тот глухо выдохнул, а воздух сразу закончился. Пальцы сжались, перекрывая дыхание полностью. Элай вцепился в его руку обеими ладонями, ногти впились в кожу, но это было всё равно что царапать бетон. Хватка была нечеловеческой — сильной, злой, окончательной. Маркус нависал сверху, лицо перекошено яростью, глаза горели так, будто внутри что-то рвалось и не находило выхода. Он смотрел на Элая сверху вниз, не моргая. Контроль. Власть. И отчаяние, от которого становилось ещё страшнее. Сквозь стиснутые зубы, почти рыча, он произнёс: — Элай… прости меня. Ты слышишь? Элай задыхался, в глазах темнело, в ушах стоял гул. Но он всё же выдавил, хрипло, ломая слова: — Ч-что… ты… делаешь… урод… Ответа не было. Только давление усилилось. Горло жгло, тело начинало предавать — руки слабели, зрение плыло. Больной ублюдок… — мелькнуло у Элая. Он так меня убьёт. Не сейчас — так в следующий раз.  Элай уже почти провалился в темноту, когда Маркус резко отпустил его. Воздух ворвался в лёгкие болью. Элай закашлялся, судорожно схватился за горло и перевернулся на бок, сгибаясь, как от удара. Маркус всё ещё нависал над ним. Не двигаясь. Думая. Его взгляд был холодным и пустым — таким смотрят не на человека, а на цель. Так, будто он и правда решал: добить или оставить. Элай дрожал. Всё тело трясло. Мне нужно сбежать. Сейчас же.  Рука Маркуса резко вцепилась в его плечо. Одним рывком он перевернул Элая обратно на спину и тут же впился зубами в шею. Элай вскрикнул — хрипло, сорвано — и попытался оттолкнуть его за плечи. — Ублюдок… оставь меня… в покое! Зубы сомкнулись сильнее. Кожа лопнула — укус остался тёмным следом, по шее потекла кровь. Маркус прижал Элая всем телом, вдавливая в матрас ещё глубже, лишая возможности даже дёрнуться. Он провёл носом по его шее, втянул запах. Глаза закатились, выдох сорвался тяжёлый, почти болезненный. Низким, опасным голосом он произнёс: — Элай… какой же ты красивый. Твой запах… сводит с ума. Твоё тело, волосы, цвет глаз — я люблю всё в тебе. Ты мой. Ты дал мне, блять, клятву. Элай упирался ладонями ему в грудь, но сил почти не осталось. Сквозь стиснутые зубы и кривую, искажённую ухмылку он хрипло выдохнул: — Хах… чёрт… сучёныш. Я так и знал…  Маркус вцепился руками в его талию. Пальцы впились до боли, оставляя царапины. — Лучше тебя у меня никогда никого не было, — прорычал он. — Ты только мой. Всегда. Запомни это. Только попробуй выйти без меня… или уйти. Маркус резко приподнялся, опершись на ладони. Несколько секунд он просто смотрел на Элая сверху вниз, оценивающе, хищно. Прекрасный вид. Элай смотрел в ответ, всё ещё жадно ловя воздух, но дыхание понемногу выравнивалось. Маркус усмехнулся и сказал спокойно, почти буднично: — У меня встал. Ты меня сводишь с ума. — Съебись нахуй, — прохрипел Элай. — Урод. Улыбка Маркуса стала другой — кривой, пугающе спокойной. Он потянулся к Элаю и начал стягивать с него трусы. В следующую секунду его ладонь легла Элаю на рот, перекрывая дыхание. — Сейчас этот «урод» сделает тебе приятно, — прорычал он. Элай забился, дёргаясь в попытке вырваться, пытался что-то сказать сквозь ладонь, но воздуха не было. В отчаянии он резко ударил коленом Маркусу в живот. Маркус пошатнулся. Ладонь с лица Элая соскользнула. Элай тут же приподнялся на локтях, хватая ртом воздух. Маркус тоже выпрямился, глаза налились злостью. — Блять, — сорвался он. — Ты заебал. Неужели не понимаешь, что тебе сейчас нужно лежать смирно? Твой любимый хочет сделать тебе приятно. Зачем сопротивляться? Ответа он не ждал. Удар был резким и тяжёлым. Кулак врезался в лицо — так, что Элай сразу обмяк и рухнул, будто выключили. Мир поплыл, тело перестало слушаться. Он лежал неподвижно. Где-то сквозь гул Элай чувствовал, как Маркус стягивает с него трусы, затем — как возится со своей одеждой. Опять… — тихо мелькнуло в голове. Опять всё вот так. Откуда в нём такая зверская сила… Элай лежал неподвижно, дыхание неглубокое, рваное. Сознание держалось на тонкой нити, но он чувствовал всё — вес чужого тела, жар, запах, эту опасную близость, от которой внутри всё сжималось. Маркус замер над ним. На секунду — тишина. Не ярость. Не удар. Только тяжёлое дыхание и взгляд, прожигающий насквозь. Его злость никуда не делась, но теперь в ней было что-то другое — тёмное, липкое. Он наклонился ближе. Так близко, что Элай почувствовал его дыхание у шеи, у щеки. Ладонь скользнула вниз — не резко, не насильно, а медленно, будто Маркус проверял: чувствует ли, реагирует ли. — Смотри на меня, — тихо сказал он. Не приказ — требование. Элай с трудом сфокусировал взгляд. Внутри всё кричало «беги», но тело не слушалось. Он ненавидел это — и себя, и то, как предательски остро ощущал каждое прикосновение. Маркус выдохнул ему в губы, почти касаясь:  — Как же я люблю тебя, Элай… Такой твой вид сводит меня с ума окончательно. Как бы не убить тебя сегодня… Он не ждал слов в ответ. Рука сжалась крепче, обозначая владение, а взгляд стал голодным, первобытным — тем, что стирает границы, после которого нет пути вспять. Внезапно ладонь Маркуса сомкнулась на члене Элая, сжимая, и начала двигаться — вверх-вниз, жестко, без жалости. Элай хрипло вскрикнул, боль пронзила тело, как удар тока, заставляя мышцы содрогнуться, а дыхание сбиться в стон. — Это будет прекрасно, — прошептал Маркус, голос низкий, пропитанный обещанием. — Ты будешь без ума. Резким движением он перевернул Элая на живот, прижимая к матрасу. Элай все еще задыхался, горло горело от недавних пальцев, оставивших следы, но слова вырвались, хриплые, полные ярости: — Урод, блять… И после такого ты смеешь говорить, что любишь меня? Маркус прижал ладонь к затылку Элая ,вдавливая его лицом в матрас — жестко, без компромиссов, закрепляя власть. Элай задергался, руки и ноги бились в конвульсиях, отчаянно царапая простыни, мышцы напряглись в бесполезном сопротивлении. Маркус опирался одной рукой на кровать, его тело — сплошная сталь, не дрогнувшая под этим порывом. Затем он отпустил затылок, и Элай рывком поднял голову, воздух хлынул в легкие, а голос вырвался хриплым, надломленным криком: — Хватит! Остановись! Маркус не ответил — только усмехнулся уголком рта, холодно, расчетливо. Он прижался бедрами к ягодицам Элая, скользя своим членом вверх-вниз по коже, дразня, растягивая напряжение. Кровь стучала в висках Элая, тело предательски отзывалось — жар разливался внутри, смешиваясь с гневом и страхом. Маркус облизнул два пальца, влага блеснула в полумраке, и без предупреждения вонзил их глубоко, резко, без милосердия. Элай вздрогнул всем телом, спина выгнулась дугой, зубы стиснулись до боли в челюсти, а из горла вырвался долгий, надтреснутый стон: — Бляяяя! Маркус проникал пальцами глубже, безжалостно, ритмично, каждое движение — удар по нервам, разжигающий пожар внутри. Он склонился, лбом уткнувшись в плечо Элая, дыхание обдало кожу жаром, голос — хриплый шепот, полный темного восторга: — Хааа… Какой ты горячий внутри. Элай стиснул кулаки, ногти врезались в ладони, оставляя следы, волны ощущений накатывали — боль смешивалась с запретным жаром, заставляя дрожь пробегать по позвоночнику, разум кричал о сопротивлении, но тело таяло под этим натиском.  Маркус вынул пальцы внезапно, приподнялся, ладони вдавились в матрас по бокам, тело нависло тенью, мощное, неумолимое, ноги выпрямились в напряжении. Он прижался к ягодицам Элая и одним толчком вошел — полностью, до упора, разрывая барьеры. Глаза Элая вспыхнули широко, шок и боль пронзили насквозь, тело содрогнулось, вырвав из горла отчаянный вопль: — Аааа!!! Маркус откинул голову назад, веки дрогнули, глаза закатились в экстазе, а из груди вырвался низкий, удовлетворенный стон: — Ааххх… Как же хорошо. Элай, ты такой мокрый внутри… И горячий. Маркус замер, тело напряглось в глубокой неподвижности, но внутри он медленно, почти лениво, терся о стенки, обволакивая Элая жаром и давлением, что заставляло мышцы сжиматься в ответ. Элай хрипло прорычал, голос надломленный, вибрирующий от смеси дискомфорта и вспыхнувшего огня в венах: — Что ты делаешь… Это странно. Перестань. Маркус опустил голову ниже, дыхание его коснулось уха Элая, горячее, прерывистое.  Губы шевельнулись близко, почти касаясь кожи: — Фух… Элай, любимый… Я как будто трусь внутри о тебя. Нравится? Элай не ответил словами — только выдавил из себя низкий, сдавленный звук, “ыыххх”, что вырвалось сквозь стиснутые зубы, тело его дрогнуло, мышцы живота напряглись, а в голове эхом отозвалось. Странно… Странное чувство, слишком глубоко, слишком полно. Маркус резко вынул член, и Элай выдохнул судорожно, воздух хлынул в легкие, тело обмякло на миг, облегчение смешалось с внезапной пустотой, что кольнула острее, чем ожидал. Но пауза длилась секунду — Маркус вонзился обратно, резко, до упора, и начал вбиваться в него без пощады, ритм жесткий, неумолимый, каждый толчок сотрясал тело Элая, заставляя его вздрагивать, как в лихорадке. Шлепки кожи о кожу эхом отдавались в комнате, громкие, настойчивые, и ягодицы Элая мгновенно вспыхнули красным, жар разливался по бедрам, пульсируя в венах — больной, но с примесью сладкого, запретного удовольствия, что заставляло нервы искрить, а дыхание сбиваться в стоны. Элай уткнулся лицом в матрас сильнее, пальцы вцепились в ткань, губы приоткрылись в безмолвном крике, а в мыслях мелькнуло: Чёрт… больно и приятно… Маркус всем весом навалился на Элая, вжимая его в матрас — тело к телу, жаркое, неумолимое, словно чтобы слить их в одно, лишив пространства для сопротивления. Дыхание Элая сдавило в груди, воздух стал густым, тяжелым, каждый вдох — борьба, мышцы спины напряглись, а сердце колотилось в ритме этого натиска.  Маркус оперся локтем на матрас, мышцы руки вздулись от напряжения, а вторая ладонь сомкнулась на горле Элая — пальцы стальные, приподнимая голову, заставляя шею выгнуться, взгляд встретиться с его собственным, темным, пронизывающим. Он продолжал вбиваться в него, глубоко, ритмично, каждый толчок эхом отдавался в костях, разжигая пожар в венах. Губы Маркуса скользнули к уху Элая, дыхание обожгло кожу, голос — низкий, вибрирующий шепот, полный холодной уверенности: — Кончай… Я чувствую, ты хочешь. Давай же, Элай. Зачем ты сдерживаешь себя? Тебе же нравится. По телу Элая разливался горячий экстаз — волна за волной, от кончиков пальцев до позвоночника, кожа покрылась мурашками, нервы искрили, как оголенные провода. Глаза его прикрылись, веки дрогнули, рот приоткрылся в безмолвном вздохе, и из глубины вырвался отчаянный стон: — Ааххх! Заткнись, урод. Толчки стали глубже, жестче, ладонь на горле сжималась ровно настолько, чтобы контролировать, не душить, а подчинять, чувствуя, как пульс Элая бьется под пальцами, быстрый, лихорадочный. Вторая рука резко скользнула под живот Элая, вниз, к напряженному возбуждению, обхватила его ладонью — тепло, твердо, и начала двигаться вверх-вниз, синхронно с ритмом внутри, разжигая двойной огонь. Элай зажмурился сильнее, брови сдвинулись, губы задрожали, и стон вырвался уже мягче, ласковее, пропитанный капитуляцией: — Ааххх… Блять, Маркус. Маркус ответил стоном, низким, из груди, лбом уткнувшись в плечо Элая, дыхание его стало прерывистым, тело напряглось в ответ на эту дрожь под ним: — Хааа… Элай, как же ты дрожишь… Это так приятно. Так хорошо. Волна острого, раздирающего наслаждения пронзила Элая насквозь, тело изогнулось в судороге, мышцы напряглись до хруста, кожа покрылась мурашками от переполняющего жара. Его дыхание сорвалось в хриплый, надломленный выдох, губы приоткрылись, а веки дрогнули, зрачки ушли вверх, скрываясь под ресницами. Нервы пылали, как оголенные провода, каждая клетка отзывалась эхом боли и экстаза, смешанными в один вихрь. Из горла вырвался низкий, вибрирующий стон — Ааааххх…— переходящий в дрожащее Даааа… ,эхом отдаваясь в тишине комнаты.  Маркус замер внутри, его тело напряглось, и он начал медленно тереться о стенки, обволакивая жаром, давлением, что заставляло мышцы Элая инстинктивно сжиматься в ответ, пульсируя в унисон. Элай сжался сильнее, а Маркус выдохнул стон, низкий, вибрирующий, полный темного восторга: — Хааа, Элай… Это чёртовски приятно. Я схожу с ума. Элай едва выдавил слова, голос хриплый, надтреснутый, хватка Маркуса на горле усилилась, пальцы вдавились в кожу, перекрывая воздух, заставляя легкие гореть от нехватки: — М… Маркус… Дышать… Не могу. Глаза Маркуса закрылись, веки дрогнули, тело бросило в безумный жар — кожа горела, как в лихорадке, сердце колотилось у самого горла, готовое вырваться наружу. Стоны его стали громче, ласковыми, почти прекрасными в своей первобытной искренности. Элай отметил это про себя, нахмурившись в растерянности: Что это за стоны… В этот раз — какие-то странные.  И вдруг Маркус рывком приподнялся, ладони вдавились в матрас по бокам, мышцы рук вздулись от напряжения, ноги выпрямились в струнку, и он начал вбиваться в Элая безжалостно — быстро, глубоко, каждый толчок сотрясал тело, как удар молнии, разрывая на части. Элай ловил воздух ртом, судорожно, от шока слёзы потекли по щекам, горячие, соленые, размывая зрение. Маркус стонал отчаянно, голос сорвался в хрип, полный смятения и огня: — Блять, Элай… Я странно себя чувствую… Хааа, чёрт!!! Элай!!! Элай замер, мир поплыл перед глазами, краски смешались в вихре, толчки были такими безжалостными, что тошнота скрутила живот узлом, подкатывая к горлу, заставляя желчь подступать, тело содрогнулось в конвульсии, на грани.