Между властью и телом

Время растянулось. Неделя сменяла неделю, и боль перестала быть острой — она ушла глубже, осела где-то внутри, тяжёлая, глухая. Элай уехал в отель в центре Москвы. Не рядом — и не далеко. Ровно настолько, чтобы между ними оставался город: шумный, живой, дышащий, но не разрывающий связь окончательно. Он сказал Маркусу, что ему нужно пожить отдельно. Этот разлом его сломал. Ему хотелось тишины. Побыть одному. Возможно, вернуться к работе, найти подработку — хоть что-то, где он снова будет собой, а не чьей-то тенью. Номер оказался высоким, светлым, безликим. Большое окно, плотные шторы, ровная кровать с белым бельём. Чисто. Чуждо. Без запахов, без следов прошлого. Это было важно. Элай взял с собой минимум вещей — только самое нужное. Маркус не хотел его отпускать, но всё же согласился. Отпустил — впервые по-настоящему. В первую ночь Элай почти не спал. Лежал, глядя в потолок, слушал далёкий гул машин и чувствовал странную пустоту — не одиночество, а отсутствие давления. Тело постепенно отпускало, но внутри всё ещё было натянуто, как струна. Маркус ушёл в работу. С головой. Встречи, переговоры, цифры, люди. Дни тянулись до ночи, но он держался. Работа стала единственным способом не сойти с ума, не начать думать слишком много. Они созванивались каждый день. Не по расписанию — по чувству. Иногда это были короткие звонки: — Ты как? — Нормально. Ты ел? — Да. Иногда — долгие, почти молчаливые, где слова были не так важны. Маркус говорил о делах. Элай — о городе за окном, о том, как вышел гулять один, как сидел в кафе и просто смотрел на людей. Маркус слушал. Не перебивал. Не задавал лишних вопросов. — Я рядом, — говорил он в конце каждого звонка. Элай это замечал. Иногда он ловил себя на том, что скучает. Не по власти. Не по буре. По простым вещам: как Маркус ставит чашку на стол, как молчит рядом, как смотрит, когда не пытается ничего контролировать. Как ложится головой ему на колени и просит глазами, чтобы Элай погладил его по волосам. Он скучал по тому Маркусу — обычному, живому, милому. Тому, кто обнимал и нежно кусал, кто был просто человеком. Но дистанцию он всё ещё держал. Мне нужно время, — напоминал он себе. Я имею на это право. Однажды вечером, стоя у окна отеля и глядя на огни Москвы, он поймал себя на неожиданной мысли: Я люблю его. Это правда… Смогу ли я полюбить кого-то другого? Наверное, нет. Но… может, стоит попробовать? Он сомневался в Маркусе — и тут же возвращался к нему мысленно. К ощущению, что тот всё равно единственный. Тот самый. Навсегда. Это было новым. Пугающим. И до боли настоящим чувством. Элай сел за стол, налил себе бокал красного вина и закурил. Комната была тихой, и эта тишина не давила — она принимала. Мысли снова начали возвращаться, но уже без паники. Чего я хочу на самом деле? Кто я сейчас? Он не хочет искать ответы. Не сегодня. Может быть — просто не время. Сейчас ему было достаточно этого момента: одиночества без пустоты, спокойствия без напряжения. Элай глубоко затянулся, медленно выпустил дым, сделал глоток вина и подумал: Всё в моих руках. Но прямо сейчас я выбираю тишину. На следующий день Элай решил заняться поиском работы. Просто сидеть и смотреть в потолок — не про него. Ему нужно было движение, занятость, хоть какая-то точка опоры. Вернуться туда, где я работал раньше? — мелькнула мысль. А потом снова уходить? Это уже похоже на игру в «пришёл–ушёл». Он открыл ноутбук, пролистал почту, открыл пару вакансий — и тут же закрыл. Ничто не зацепило. Элай откинулся на спинку кресла, устало глядя в потолок. Интересно, как там мои коллеги… Мысль оборвалась внезапно. Точно. Лоран. Он тихо усмехнулся. Вот же паршивец. Мы так и не попрощались. Телефон завибрировал. На экране — имя Маркуса. Элай ответил почти сразу. — Да. — Элай… — голос был осторожный. — У тебя завтра день рождения. Я могу приехать к тебе? Или ты… приедешь домой? — Не знаю, — отстранённо ответил Элай. На другом конце повисла пауза. Маркус тяжело сглотнул. — Что тебе подарить? — спросил он. — Скажи, чего ты хочешь. Я всё сделаю. Элай усмехнулся — без тепла. — Мне ничего не нужно. — Тогда… я могу приехать? — в голосе прозвучала надежда. Элай выдохнул медленно, будто взвешивая это решение. — Хорошо. Но ненадолго. — Спасибо, — сказал Маркус тихо. — Я буду завтра. Днём. Звонок оборвался. Элай положил телефон и некоторое время просто сидел, не двигаясь. Он приедет… Мы давно не виделись. Для нас — это уже долго. В это же время Маркус стоял у окна у себя дома, сжимая телефон в руке и думая только об одном: что подарить Элаю — так, чтобы это было не давлением, а заботой. Утром Элай немного прибрался в номере — расставил вещи, протёр стол, открыл окно, впуская холодный воздух. Он ждал Маркуса. Что мы будем делать? Как себя вести… после всего? — мысль вертелась в голове и не находила ответа. Когда день уже вступил в силу, в дверь тихо постучали. Элай открыл — на пороге стоял Маркус. В руках — красные розы и пакет, в котором что-то звякнуло. Он был собран, как всегда, — строгий костюм, идеальная осанка. Но по глазам было видно: грусть, тревога, напряжение. Элай слегка усмехнулся. — Проходи. Они застыли в маленькой прихожей. Маркус словно собирал слова внутри себя. Элай скользнул по нему взглядом — сдержанно, придирчиво. Как всегда — безупречный. Серьёзный. Ублюдок в идеальном костюме. А я… футболка и спортивные штаны. Прекрасная пара. Маркус наконец заговорил: — Элай… поздравляю тебя с днём рождения. Я люблю тебя. И… надеюсь, что однажды ты вернёшься домой. Элай коротко выдохнул. — Пошли на кухню. Давай посмотрим, что ты там притащил. Они прошли внутрь. Маркус всё ещё стоял, будто не находя себе места. Элай цокнул языком, забрал пакет у него из рук. — Садись уже. Как не родной. Маркус всё ещё держал цветы — пальцы дрожали. Элай заметил. — Положи на стол. Вазы нет, но что-нибудь придумаю. Маркус осторожно опустил букет, сел. Элай достал из пакета торт — тот самый, шоколадный, любимый. Тот, который Элай когда-то попробовал в России и запомнил. И Маркус запомнил.Навсегда. Вино тоже было его любимым — красное, мягкое. — Будем пить? — спросил Элай. — Раз уж купил. Маркус будто очнулся. — Да… можем? Элай налил в бокалы, нарезал торт, пододвинул к нему тарелку и вино, сам сел напротив. — Ну? Как работа? Вы только посмотрите на этого малыша, — подумал он. Волнуется так, что сейчас начнёт трястись. Маркус выдохнул, сжал бокал. — Неважно. Элай… я хочу сказать. Он смотрел так, словно мог заплакать в любую секунду. — Я люблю тебя. До смерти. Я желаю нам счастья. Чтобы всё наладилось. Чтобы мы были вместе. Элай спокойно ел торт, едва заметно усмехнулся. — Расслабься, Маркус. А то я уже переживаю, что мне придётся вытирать твои слёзы в мой день рождения. Маркус опустил глаза. — Прости. — Спасибо за поздравление, — сказал Элай. — Но домой я пока не вернусь. Маркус смотрел на кусок торта, даже не прикасаясь. — Но… ты же когда-нибудь вернёшься? Мы ведь не расстались. — Верно, — ответил Элай. — Но не сейчас. Маркус закурил, нервно, будто цепляясь за сигарету. — Хорошо. У тебя есть столько времени, сколько нужно. Элай смотрел на него внимательно. Серёзен, мягкий, почти беззащитный. Как ребёнок, который боится, что его отругают. Маркус провёл рукой по лбу, поднял взгляд. — Мне тяжело без тебя… ужасно. — Если ты готов ждать, значит — выдержишь, — сказал Элай спокойно. Маркус кивнул. — Хорошо. Элай перевёл взгляд на его руки, на костюм, на ломаную линию плеч, на аккуратно уложенные серебристые волосы.  Шикарный видок, ублюдок… Так бы и сорвался сейчас на тебя. С тех пор, как Элай уехал в отель, секса между ними не было. И оба это чувствовали — в каждом взгляде, в каждом вдохе, в каждой паузе. Элай доел кусок торта, поставил вилку на тарелку, затем снова налил вино — себе и Маркусу. Маркус молчал, сидел неподвижно, но внимательно следил за каждым движением Элая. Ну-ну… взгляд такой же, как всегда, ублюдок. Я прекрасно знаю, что у тебя в голове. Элай вернулся на своё место напротив, прищурился, уголки губ лениво поползли вверх. — Вагнер… — с лёгкой усмешкой сказал он. — А чего это у тебя щёки горят? Маркус прикрыл глаза, тяжело выдохнул. — Прости… — тихо сказал он. — Думаю, ты и сам понимаешь. Мне стоило только тебя увидеть… Он замолчал и сделал глоток вина. Само собой. Ничего нового, — подумал Элай. Он произнёс спокойно, без жёсткости: — Не сегодня. Маркус нервно выдохнул — плечи напряглись, руки дрогнули. — Хорошо… — кивнул он. — Но… скажи честно… ты же ни с кем не спишь? Элай раздражённо цокнул языком. — Ты что, ерунду несёшь? А сам? — он посмотрел чуть приподняв бровь. Маркус ответил мгновенно, почти резко: — Нет. Конечно нет. Никогда. У меня есть только ты. Один. Я люблю тебя. Элай медленно отставил бокал. Тишина легла на кухню мягким, тёплым слоем — не давящей тяжестью, а чем-то вязким, настороженным. Он поднял взгляд на Маркуса — долго, неторопливо, словно изучал каждую черту, каждую тень на его лице. Маркус смотрел в ответ — собранный, сдержанный, но за этой сдержанностью пульсировало голое нетерпение. Он сидел прямо, плечи напряжены, пальцы цеплялись за край стула, как будто одно неловкое движение — и он сорвётся с цепи. Он дрожит… даже дышать рядом со мной боится. Ублюдок. Как же ты меня любишь — до боли, до тремора в пальцах… Элай поднялся. Шаг — медленный, выверенный. Он обошёл стол и остановился рядом. На секунду — тишина. Затем он раздвинул колени Маркуса и мягко, уверенно прижался к нему бёдрами. Дыхание Маркуса сорвалось — едва слышно. Он остался сидеть неподвижно, как будто любая резкость могла разрушить этот момент. Взгляд поднялся — снизу вверх. В нём было столько просьбы, упрямства и тихого отчаяния, что это почти резануло по сердцу. Элай взял его лицо ладонями — медленно, бережно, но так, что от прикосновения некуда было спрятаться. Маркус закрыл глаза и чуть повернул голову к его ладони, как зверь, нашедший тепло. Дыхание стало тяжёлым, рваным, напряжение копилось в теле, волной поднимаясь изнутри. Элай не отводил взгляда. Он словно держал его не только руками — взглядом, тишиной, этим расстоянием в дыхание. Потом едва заметным жестом дал понять — снять пиджак. Маркус послушно подчинился. Движения — аккуратные, осторожные, будто каждая складка ткани могла что-то нарушить. Пиджак скользнул на пол. Элай медленно развязал галстук — узел поддался, и ткань мягко легла на стол. Казалось, даже воздух стал теплее. Голос Маркуса сорвался почти шёпотом: — Элай… можно… можно я тебя коснусь? В его голосе не было власти. Только живая, острая просьба. Он горел весь — дыхание, плечи, дрожащие пальцы. И по глазам было ясно: ещё секунда — и он просто перестанет выдерживать. Элай тихо сказал: — Да. Это «да» прозвучало как разрешение жить — и Маркуса сорвало с места. Он резко поднялся, прижал Элая за талию к себе, так близко, будто боялся, что тот исчезнет, если отпустит хоть на секунду. В этом движении было слишком много — голод, тоска, отсутствие воздуха за все дни без него. — Стоп. Резко. Жёстко. Ранюще. Элай сказал это так, что воздух в комнате дрогнул. Маркус застыл мгновенно. Руки на талии дрожали — слишком сильно, почти болезненно. Пальцы цеплялись за ткань, как утопающий цепляется за край. Он опустил лицо к его шее — не касаясь губами, только дыханием — и жадно, тяжело втянул запах кожи, как наркотик, как спасение. Плечи дрогнули. Горло перехватило. Голос сорвался сухим хрипом: — Элай… я… — он сглотнул, звук вышел больным. — Я на пределе… пожалуйста… позволь мне… чуть-чуть…  Он едва держался на ногах — вся его сила превратилась в отчаянную слабость. Чёрт… как он дрожит… — промелькнуло у Элая. И мне это нравится. Маркус прижался к нему сильнее — не дерзко, не властно, а бережно, будто боялся раздавить. Дыхание сбилось. Плечи тряслись. И в этом дрожащем молчании было больше отчаяния, чем в любом крике. Он Словно говорил телом: Я не прошу большего. Дай мне тебя хотя бы так. Элай слегка наклонился — ещё ближе, так что их дыхания смешались. Он чувствовал, как Маркуса буквально лихорадит от сдерживания. Каждый вздох — сорванный, каждый мускул натянут, как струна. Он медленно поднял руку — и кончиками пальцев провёл по линии его ключицы. Едва касаясь. Почти невесомо. Маркуса накрыло. Тело дёрнулось, будто от удара током, он судорожно втянул воздух, пальцы на талии Элая сжались до боли — и тут же ослабли, словно он из последних сил удерживал себя. — Элай… — голос был сдавленным, хриплым, сломанным. — Не издевайся… прошу… Элай чуть склонил голову набок, наблюдая, как дрожат его губы, как пульс бешено стучит на шее. Он провёл пальцами выше — по линии шеи, к подбородку — медленно, намеренно, как будто рисовал траекторию. — Я же сказал, — тихо прошептал он. — Терпи. Он остановился в сантиметре от его губ. Ни поцелуя. Ни прикосновения. Только близость. Маркус едва слышно застонал — глухо, почти беззвучно — и прижался лбом к его виску, будто искал опору. — Ты не понимаешь… — он выдохнул резко, ломаясь на дыхании. — Я с ума схожу… каждый день… каждую ночь… я думаю о тебе… я хочу тебя так, что мне больно… Элай закрыл глаза на секунду. Он чувствовал эту дрожь — горячую, отчаянную, беззащитную — и это странным образом давало ему власть и покой одновременно. Он провёл ладонью по волосам Маркуса — медленно, почти ласково — а потом вдруг убрал руку, так же медленно. Маркуса качнуло. Пустота этого жеста ударила сильнее, чем прикосновение. — Элай… — едва слышно. — Не уходи… не отдаляйся… пожалуйста… Элай усмехнулся тихо, хищно. Он опустил ладонь на его грудь — распластанную, напряжённую — и надавил ровно настолько, чтобы заставить Маркуса откинуться назад на край стула. — Сиди, — сказал он мягко. — Никуда не двигайся. Маркус послушался мгновенно. Плечи дрожали. Дыхание сорвалось на частые, болезненные вдохи. Он был как зверь, загнанный в угол — покорный и одержимый одновременно. Элай медленно наклонился — близко, слишком близко — и едва коснулся губами его щеки. Просто касание. Тепло. Никакой награды. Маркус дернулся, будто сердце вырвали. — Элай… я… умоляю… хотя бы… немного… — голос сломался. Элай улыбнулся. — Нет. Он сказал это мягко. И от этого отказ стал ещё жестче. Он провёл пальцами по его губам — медленно, осторожно, как по тонкому стеклу. — Ты выдержишь, — прошептал он. — Я хочу видеть, как ты выдерживаешь ради меня. Маркус зажмурился. И в тишине было слышно только его дыхание — тяжёлое, сорванное, беззащитное. Как будто он стоял на краю. И всё равно не отходил. Элай приблизился ещё ближе — почти вплотную. Его губы на секунду зависли рядом с губами Маркуса, теплом касаясь дыхания. Маркус едва удержался, пальцы на его талии дрогнули — но он не двинулся, как и обещал. И тогда Элай поцеловал его. Нежно. Медленно. Так осторожно, будто касался раны, а не губ. Поцелуй был тихим, спокойным — и от этого ещё более невыносимым. Маркус сдержал стон, он хотел сильнее, глубже, хотел утонуть в нём — но заставил себя не рваться вперёд. Он терпел. Он дышал в этот поцелуй — как в последний. Пальцы Маркуса медленно скользнули ниже, он обнял Элая за бёдра, за ягодицы — крепко, но бережно, жадно прижимая его к себе, словно боялся отпустить хоть на сантиметр. Тело дрожало от желания, от внутренней борьбы, от того, как сильно он сдерживается ради него. Элай почувствовал это — и чуть усилил поцелуй, всё так же мягко, всё так же ведущий. Он коснулся его губ снова, медленнее, глубже, но не давая Маркусу сорваться в ярость и жадность, удерживая темп, удерживая власть. Поцелуй был не страстью — обещанием. Маркус шепнул на выдохе, губами к его губам: — Элай… ещё… пожалуйста… Элай провёл пальцами по его щеке, остановил, едва улыбнувшись. — Тише, — сказал он мягко. Затем Маркус резко вскочил — так резко, что стул едва не опрокинулся. Элай дёрнулся, хотел уже что-то сказать, но не успел: Маркус схватил его за талию обеими руками и прижал к себе, жёстко, отчаянно. Пальцы метались — вверх, вниз, по его бокам, по талии, как будто он боялся отпустить хоть на секунду. Он уткнулся губами в шею Элая, тяжело, горячо, и сорвался на низкое, хриплое рычание: — ЧЁРТ… ЭЛАЙ… — дыхание сбивалось. — Как же я тебя хочу… прямо сейчас… здесь… хоть на полу… Я хочу тебя оттрахать, жёстко… до потери пульса… до смерти хочу… Он едва дышал, руки дрожали, голос разорвался на крик: — ЭЛАЙ!!! Элай замер — движение оборвалось, дыхание стало ровным, холодным. — Нет, — сказал он тихо, но так, что воздух сразу натянулся до предела. Маркус будто не услышал. Губы скользнули по шее Элая, горячие, жадные, кисти уже проскользнули под футболку, пальцы дрожали на коже. Ну нет… — мелькнуло у Элая.  Я тоже хочу. Но не сейчас. Ещё не время. — Нет, — повторил он резко, уже громко. — Я сказал — нет. Маркус застыл. Его трясло. То бросало в жар, то пробегали мурашки. Взгляд мутный, дыхание сорванное, в штанах — натянутая, отчаянная выпуклость, которую невозможно было не заметить. Так… — Элай сглотнул.  Это уже опасно. Маркус тяжело выдохнул, облизнул губы, будто слова давались через боль. Сердце билось так, что это было видно даже по груди. Голос сорвался на хрип: — Я… могу сегодня… хоть что-то получить? — он посмотрел на него почти умоляя. — Хотя бы… что-то, Элай?.. Элай усмехнулся — медленно, лениво. — «Хоть что-то?» — протянул он. — И что же, например? Маркус сжал челюсть, дыхание сорвалось. — Дай мне… хоть что-то, пожалуйста, — выдохнул он. — Что угодно. Я приму всё. Элай наклонил голову, будто разглядывал его, смакуя момент. — Хм… — он тихо щёлкнул языком. — Даже не знаю… Маркуса повело. Он тяжело втянул воздух, голос стал почти жалобным, надломленным: — Блять, Элай… мне сейчас пиздец как тяжело… не издевайся. Элай резко отстранился, опёрся бёдрами о столешницу — холодная кромка вошла в поясницу, отзываясь в теле. Он мягко потянул Маркуса за руку. Тот выглядел так, будто вот-вот рухнет: щёки горели, взгляд помутнел, дыхание сбивалось, всё тело трясло от сдержанного желания. Элай притянул его ближе. Ткань рубашки натянулась — и он медленно, нарочито лениво, разошёл пуговицы. Маркус не двигался, только ждал, затаив дыхание. — Только это, — сказал Элай негромко. — На большее не рассчитывай. Его пальцы скользнули вниз — и ремень на брюках Маркуса поддался под уверенным движением рук.