Между властью и телом

Элай лежал на спине, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается. Комната будто стала тише: мягкий свет лампы размывал углы, за окном ночь шептала что-то едва слышное. Тело расслабилось, но в груди всё ещё жила тонкая дрожь — не от страха, а от непривычного тепла. Мне и хорошо… и плохо одновременно. Маркус об этом не узнает. Ни при каких обстоятельствах. Я понимаю, что сделал. Лоран не отстранялся. Он лежал рядом спокойно, почти неподвижно, словно боялся сделать лишнее движение. Смотрел на Элая внимательно, будто изучая — но без давления, только с нежностью. Через несколько минут Лоран принёс большое тёплое одеяло. Они устроились на диване — места хватало, вокруг было просторно и тихо, мягкий свет не резал глаза. Лоран обнял Элая и притянул к себе. Тот подался ближе, уткнулся лицом в его грудь, слушая ровное дыхание. Я сплю с другим… — мелькнуло в голове. Боже… непривычно. Но так тепло. Так спокойно… Мысли растворились сами собой, и Элай почти сразу провалился в сон. Элай оказался в особняке, который невозможно было принять за реальность. Слишком высокий потолок. Слишком мягкий свет. Воздух густой, тёплый, как перед грозой. Пахло пылью старых книг, дорогим деревом и чем-то сладким, почти детским. Вдоль стен тянулись книжные шкафы — массивные, тёмные, забитые томами в кожаных переплётах. Между ними — антикварная мебель, холодная, чужая. И среди всего этого — несколько детских игрушек. Одинокий плюшевый кот, деревянная лошадка, мяч под креслом. Они здесь не должны были быть — и именно поэтому пугали сильнее всего. Элай сразу понял: это сон. И он снова о Маркусе. Он сделал несколько шагов, и пол под ногами отозвался глухим эхом, будто особняк был пустым… но наблюдал. И тут — быстрые шаги. Лёгкие. Детские. В комнату вбежал Маркус. Маленький. Лет десяти. Серебряные волосы растрёпаны, глаза слишком яркие для ребёнка. И только потом Элай заметил — ссадины на лице. На скуле. У губы. Свежие, неаккуратные. Элай замер. Маркуса избили.  Он хотел подойти, спросить, наклониться к нему — но Маркус уже улыбался. Широко, светло, так, будто боли не существовало. Он рассмеялся и вдруг крикнул: — Элай! Голос прозвучал слишком громко, эхом разлетелся по комнате. А потом — с восторгом, с той самой интонацией, от которой внутри всё сжималось: — Котик! Мой котик! Сердце Элая дёрнулось. — Давай играть, — продолжил Маркус весело. — Ты считаешь до десяти. Он не стал ждать ответа — развернулся и побежал прочь, исчезая в коридорах. Элай стоял ещё секунду, будто ноги приросли к полу. Потом всё же выдохнул и начал считать. Когда он вышел в коридор, особняк стал другим. Длиннее. Темнее. Коридоры тянулись бесконечно, лестницы вели в никуда. Свет мерцал, как будто моргал. Смех Маркуса раздавался повсюду — то за спиной, то над головой, то совсем рядом. Иногда между смешками проскальзывал шёпот — липкий, неразборчивый. Он лез в голову, давил на виски. У Элая начала кружиться голова. — Маркус… — голос сорвался. — Я не могу. Я устал. Выходи. Тишина. А потом Маркус вышел сам. Совсем близко. Слишком близко. Он больше не улыбался. Его лицо стало странно серьёзным — взрослым, не по возрасту. Он посмотрел на Элая снизу вверх и спокойно сказал: — Я знаю. У Элая перехватило дыхание. — Что?.. — прошептал он. Глаза Маркуса наполнились слезами. Он задрожал — и вдруг разрыдался, громко, отчаянно, так, что звук резал уши. — ЭЛАЙ! Крик ударил прямо в грудь. Элай почувствовал, как сердце сжимается до боли. Воздуха стало мало. Он хотел подойти, сказать что-то — но не смог. Колени подкосились, и он рухнул на пол. Он потянул руку к Маркусу. Слёзы капали ему на ладонь — горячие, настоящие. — Нет… — выдохнул Элай. — Маркус… нет… Маркус продолжал плакать, а особняк вокруг медленно темнел, сжимался, будто хотел раздавить их обоих. Маркус продолжал горько плакать. Его плечи вздрагивали, дыхание сбивалось, будто он задыхался от собственных слёз. Элай тянулся к нему — медленно, отчаянно, словно через вязкую воду. Пальцы дрожали, не дотягивались совсем чуть-чуть. — Маркус… — выдохнул он. — Я здесь. Я рядом… И в этот момент Маркус резко поднял голову. Глаза — мокрые, воспалённые, слишком взрослые для ребёнка. Он закричал, надрывно, сорванным голосом — так, что звук разорвал пространство сна: — Меня никто не любит! — Даже мой котик! Слова ударили, как нож. Элай почувствовал, как внутри что-то ломается окончательно. Воздух исчез. Сердце сжалось до боли. Он успел только прошептать: — Нет… нет… я люблю… Но Маркус уже отступал назад, растворяясь в темноте, всё ещё плача, всё ещё зовя его. Сон оборвался. Элай резко проснулся. Комната была всё той же — полумрак, тяжёлые шторы, тёплый воздух. Никакого особняка. Никакого детского смеха. Рядом ровно дышал Лоран. Элай лежал неподвижно, уставившись в потолок. Сердце билось глухо, тяжело, будто после бега. Горло сжимало, дыхание давалось не сразу. Ну и чего ты хочешь, Элай? Чувствовать сейчас вину? Зачем тебе это? Чтобы довести себя до истерики… Он медленно повернул голову. Лоран спал рядом — спокойно, доверчиво. Его рука всё ещё лежала на талии Элая — тёплая, настоящая. Живая. Элай прикрыл глаза. Даже мой котик… Фраза всплыла, как яд. Он тихо цокнул языком. Я уже знаю, что он ищет… хотя нет. Какой бред. Ему даже искать не надо. Он уже знает, где я. Элай осторожно выдохнул, стараясь не разбудить Лорана. В груди поселилось знакомое чувство — тревога. Он резко повернулся к Лорану и уткнулся лицом в его грудь. Ну же… давай. Успокой меня. Лоран, не просыпаясь, обнял его — ладони медленно заскользили по спине, мягко, почти машинально. Он поцеловал Элая в лоб. И в этот момент Элай почувствовал горькую правду: ему было бы легче, если бы это был Маркус. Так тоже… неплохо. Он устроился щекой на груди Лорана — так же, как делал с Маркусом, прислушиваясь к размеренному стуку сердца. Под этот звук он снова уснул. Элай стоял под душем и не двигался. Тёплая вода стекала по коже, расслабляя тело, но сердце оставалось сжатым, словно его держали в тисках. Время будто остановилось — ни звука, ни движения, только глухое давление внутри. Почему мне так хреново? Он тяжело выдохнул, опёрся лбом о холодную плитку. В горле першило, дыхание сбивалось. Зачем я вру себе? Кому я пытаюсь доказать, что справляюсь? Ответ был слишком очевидным, чтобы от него можно было отвернуться. Да, блять. Я хочу быть рядом с ним. Хочу запутать пальцы в его серебряных волосах. Почувствовать их мягкость, тепло кожи под ладонями. Вдохнуть запах его тела — этот проклятый запах, который не вымывается, не исчезает, не забывается. Грудь сдавило сильнее. Я хочу, чтобы этот ублюдок был рядом. Я хочу, чтобы он смотрел на меня. Я хочу, чтобы он касался меня. Хочу обнять его. Прижать к себе. Погладить… Элай закусил губу, почти до крови. Вода продолжала стекать по коже, а внутри всё медленно крошилось — без крика, без истерики, без надежды. И от этого больно сильнее всего. Внезапно в нём вскипела злость. Элай схватил шампунь и начал яростно тереть кожу, до жжения, до боли, будто пытался стереть с себя что-то липкое. Но не снаружи — изнутри. Мочалка скользила по телу грубо, почти жестоко, словно наказание. Он зло ухмыльнулся и фыркнул: — Пфф. Сука. Давай. Поплачь ещё. Ну же, продолжай. Это же смешно. В груди что-то дёрнулось, болезненно, некрасиво. Я не знаю… Это глупо? Наверное да.  Он резко провёл ладонью по лицу, закрывая глаза. Придурок, блять. Элай вышел из душа, кое-как обмотался полотенцем и остановился перед зеркалом. Вода стекала по коже, капала на пол, а отражение смотрело на него чужими глазами. — Мерзость… — прошептал он. Он не отвёл взгляд. Смотрел, как будто на что-то испорченное, сломанное. На тело, в котором больше не хотелось жить. Тяжёлый выдох застрял в груди. Я хочу кричать. Орать так, чтобы слышали все. Чтобы хоть кто-нибудь понял, как это внутри звучит. Горло сжалось, но крика не было. Не осталось сил даже на него. Я устал. Устал думать. Устал от своих мыслей. Я сам себя довёл. Отражение будто расплывалось, становилось грязным, чужим. Как будто что-то живёт во мне. Медленно. Тихо. Жрёт меня по кусочкам. Он провёл ладонью по лицу — мокрой, дрожащей — и опёрся о раковину, чувствуя, как внутри всё вязко оседает. И самое отвратительное — я даже не сопротивляюсь. Минута тишины повисла вязко, как плёнка. Элай опустил голову, позволив воде с волос капнуть на пол, а затем резко поднял взгляд — снова в зеркало. Отражение встретило его без жалости. Чёрт… А ведь действительно. Я не сопротивляюсь. Эта мысль не ударила — она медленно вползла внутрь, устроилась там, как что-то чужое, но слишком знакомое. Губы дёрнулись в злобной, кривой ухмылке. Твою мать, Элай. Неужели тебе это нравится? Нравится не боль — нет. Нравится это вязкое состояние, где ничего не нужно решать. Где можно просто тонуть, не пытаясь всплыть. Я не хочу бороться. И не буду. В груди пусто. Не трагично — устало. У меня нет сил. Но зато я буду страдать. Буду жрать себя.Медленно. Методично. Он смотрел на себя, не моргая. И при этом просто сидеть спокойно. Будто так и надо. Будто мне… и так хорошо. Последняя мысль прозвучала особенно мерзко. Элай отвёл взгляд. — Я устал… — выдохнул он вслух, и это было единственное честное, что у него осталось. Элай вышел из ванной и начал одеваться. В комнате ещё держался тёплый влажный воздух. Лоран был на кухне — в одних трусах, босиком. Услышав шаги, он подошёл ближе, протянул Элаю телефон. — Тут… тебе кто-то звонит и звонит, — сказал он негромко. — Уже который раз. Может, что-то случилось?  Он попытался улыбнуться — легко, почти небрежно, но напряжение всё равно проскользнуло. Элай тяжело выдохнул, даже не взглянув на экран. — Всё в порядке. Голос ровный. Глаза — пустые. Как же ты бесишься сейчас, Вагнер. Чувствую даже отсюда. Он взял телефон. Экран был забит пропущенными вызовами и сообщениями от Маркуса. Почти сразу — новый звонок. Элай принял. — Где ты? — голос Маркуса ворвался сразу, без вступлений. Элай усмехнулся и ответил с откровенной насмешкой: — Боже мой… это пиздецки смешно. Тебе ли не знать? На том конце повисла секунда тишины — натянутая, опасная. Маркус сдерживался, но в голосе уже скрипела ярость. — Спускайся, — прорычал он. — Машина внизу. Тебя отвезут обратно в отель. Я скоро буду там. А ты… — он сделал паузу, — тебе лучше просто молчать. Элай коротко хмыкнул. — Пфф. Ещё чего. Отвали, ублюдок. Он сбросил звонок. В комнате снова стало тихо. Лоран всё это время молчал. Он закурил, накинул на себя халат, отошёл к окну. Сделал затяжку, глядя куда-то вниз, потом на экран своего телефона. Тут даже без слов всё понятно. Он влип. Конкретно. Но это его выбор. Не мне лезть. — Ты… уходишь? — спросил Лоран спокойно. Без давления. Без попытки удержать. Элай кивнул. Коротко. Почти автоматически. — Да. К сожалению. Он застегнул куртку, не глядя. — Иначе кто-то сойдёт с ума. Подожди, — сказал Лоран. Элай остановился. Они смотрели друг на друга молча — слишком близко, слишком внимательно, будто вдруг стали подростками, которые не знают, куда деть руки и взгляд. Неловкость висела в воздухе плотнее любого дыма. Лоран сделал шаг вперёд и негромко спросил: — Можно… тебя обнять? Элай кивнул. Они обнялись. Просто. Без спешки. Лоран уткнулся носом ему в шею, вдохнул — медленно, будто запоминая. Его губы коснулись кожи, почти невесомо. Он легко прикусил — скорее жестом, чем действием. Элай вздрогнул. — Не… не кусай. И не оставляй засосов. Тишина повисла между ними — короткая, хрупкая. — Хорошо, — тихо сказал Лоран. — Прости. Он отстранился совсем немного, поднял взгляд: — Мы ещё увидимся? Или… на этом всё? Элай закрыл глаза, втянул его запах — тёплый, живой. На секунду задержался в этом ощущении, а потом ответил спокойно: — Увидимся. Но не так скоро, как хотелось бы. Я сам напишу. Или позвоню. Лоран потянулся к его губам — остановился в полудюйме, будто спрашивая разрешение даже на это. И лишь прошептал: — Как скажешь. Для Лорана всё начиналось как интересная игра — наблюдение, совпадение, случайность. Но секс с Элаем стал чем-то другим. Чем-то важным. Запомнившимся. Я не собираюсь просто так это отпускать, — мелькнуло у него в голове. Если он вернётся… я возьму этот шанс ещё раз. Пока Элай одевался, не глядя на часы, в другом конце города… Маркус сходил с ума. Кабинет был наполнен дымом и резким запахом виски. Маркус ходил из угла в угол, резко, обрывая собственные шаги, словно они его раздражали. Иван стоял у дверей — прямо, неподвижно, выслушивая всё молча. Маркус нервно закурил новую сигарету, одним глотком опустошил стакан и с хриплой злостью бросил: — Он был с каким-то парнем. Пауза. — И ты мне об этом ничего не сказал. Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Он резко обернулся, взгляд — ледяной, бешеный. — Я тебя просил наблюдать. Докладывать обо всём. Как можно было промолчать о таком? Иван выдержал паузу. Говорил спокойно, ровно: — Господин Вагнер, у вас вчера был тяжёлый вечер. Напряжённая встреча, затем вы долго сидели, не реагируя ни на что. Я счёл правильным, чтобы вы сосредоточились на делах. Он чуть понизил голос. — Вы единственный. И да, я знаю, что вам кажется, будто я позволяю себе слишком много. Но следить за вашим состоянием — тоже моя работа. Маркус тяжело выдохнул — так, будто воздух царапал лёгкие. — Он был с другим… — пробормотал он. — Что они делали? Кто он? Как это вообще произошло? Иван сглотнул. — Чем именно они занимались — мне неизвестно. Но Элай был под алкоголем. Наблюдатель отметил, что он вёл себя… крайне открыто. И очень развязно по отношению к тому мужчине. Маркус замер. На секунду — полная тишина. Сердце билось так, будто вот-вот вырвется из груди. Он болезненно усмехнулся, провёл ладонью по лицу, дернул галстук, ослабляя узел, и тяжело опустился в кресло. Поднял глаза на Ивана. — Ты же знаешь, что я люблю Элая, — тихо сказал он. — Ты знаешь всё. Пауза. — И ты не сказал мне об этом вчера? Голос сорвался. Маркус вскочил. — Ты осмелился промолчать?! — заорал он, ударив ладонью по столу. — Ты решил за меня, что мне можно знать, а что нет?! В кабинете снова повисла тишина — тяжёлая, натянутая, как перед взрывом. Маркус молчал. Иван — тоже. Маркус выглядел потерянным и опасно тихим, как человек, у которого из-под ног медленно уходит почва. Он тяжело выдохнул, опёрся локтем о край стола, прижал ладонь ко лбу — будто пытался удержать голову от раскола — и глухо сказал: — Иван… Элай для меня — единственная радость в этой жизни. Моё счастье. Моя любовь. Он сделал паузу, не поднимая взгляда. — Так же, как для тебя — твоя жена и твои дети. Ты понимаешь, что я сейчас говорю? Иван ответил сразу, ровно: — Да, господин Вагнер. Такого больше не повторится. Маркус тяжело сглотнул, медленно поднял глаза: — Скажи мне, Иван… — голос был хриплым. — Что ты ещё знаешь? Иван выдохнул. Секунда колебания — и он сказал, неохотно, почти через силу: — Они целовались. Обнимались. И это… явно не выглядело дружеским. Маркус резко закрыл лицо ладонями — будто хотел закричать прямо в них, спрятаться, исчезнуть. Плечи дрогнули. Из груди вырвался глухой, надломленный стон: — Хааа… блять… Снова тишина. Тяжёлая. Давящая. Иван замер у стены, понимая — сейчас лучше не двигаться, не говорить, даже не дышать слишком громко. Маркус сидел, уткнувшись в ладони. Несколько секунд — или вечность — он просто молчал. А потом плечи снова дёрнулись, и он закричал в них — глухо, сорванно, почти без голоса: — Бляяяяяять!!! Крик вышел хриплым, не злым — сломленным. Он оборвался так же резко, как начался. Маркус откинулся на спинку кресла, будто у него внезапно выбили опору из-под ног. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Он не знал, кто это был. Он не знал, что именно произошло. И именно это убивало. Он сжал подлокотники кресла до боли в ладонях. В груди всё сжималось, будто сердце застряло в тисках. Нет… Он бы не стал. Не так. Не за моей спиной. Он судорожно втянул воздух, будто пытаясь вынырнуть. Иван шагнул ближе, голос стал напряжённым: — Господин Вагнер, прошу вас… успокойтесь. Последнее время вам часто плохо. Ваши приступы могут вернуться, несмотря на то, что прошло столько лет. Маркус резко вскинул голову. Взгляд — тёмный, растерянный, злой. — Замолчи, — процедил он. Голос дрожал. Не от ярости — от того, что он не выдерживает. Он отвернулся, провёл ладонью по лицу, будто стирая что-то невидимое. — Это… — он осёкся. — Это не может быть тем, о чём я думаю. Слова повисли в воздухе. Неуверенные. Почти детские. Он не хотел знать. Не хотел слышать. Не хотел подтверждений. Потому что если Элай действительно был с кем-то… Если между ними было что-то большее… Маркус медленно закрыл глаза. Тогда рушилось всё.