Между властью и телом

Элай уже был у себя в номере. Он снял куртку, стянул кроссовки и замер прямо в коридоре, уставившись в пустоту. Руки всё ещё были в карманах — будто он не решил, куда себя деть. Потом цокнул языком, провёл ладонью по лицу и молча прошёл на кухню. Открыл холодильник. Достал что-то перекусить — механически, без мыслей, как будто ничего не произошло. Как будто это был обычный день. Он знал: Маркус уже едет. Минут через двадцать с улицы донёсся знакомый звук — чёрная машина резко влетела во двор и с визгом затормозила у отеля. Элай стоял посреди кухни с куском торта в руке, медленно закатил глаза и тихо прошептал: — Ну конечно. А кто же ещё. Он залпом допил почти всю бутылку вина, даже не поморщившись. Поставил пустую бутылку на стол и пробормотал себе под нос: — Ну что… готовься. Он глубоко вдохнул, будто встряхнул себя изнутри. Элай знал, что сейчас будет. И всё равно стоял спокойно — уже без иллюзий, без защиты, просто ожидая удара. Маркус постучал в дверь номера — неожиданно спокойно, почти сдержанно. Этот стук был хуже крика. Элай подошёл к двери, но перед тем, как открыть, коротко взмахнул кулаками, проверяя, держится ли тело, слушается ли оно его. Плечи напряглись, челюсть сжалась. В этот раз не будет так, как ты хочешь, Вагнер. Он выдохнул — ровно, медленно — и только после этого потянулся к ручке. Элай открыл дверь. Маркус выглядел не как хищник, а как встревоженный ребёнок, застигнутый врасплох. Его выдавали глаза. Слишком живые. Слишком напряжённые. Элай неловко кашлянул и, отступив в сторону, бросил: — Заходи уже. Маркус вошёл. Элай сразу собрался — плечи напряжены, спина ровная, взгляд цепкий. Он следил за каждым его движением, за каждым вдохом. Сучёныш… Посмотрите только на эти красивые глаза. Но это — на секунду. Не больше. Маркус закрыл дверь — осторожно, почти бережно. Потом посмотрел на Элая сверху вниз. Во взгляде — презрение, холодное, выверенное. Элай сглотнул. — Расслабься, — хрипло сказал Маркус. — Я не собираюсь с тобой драться. Элай коротко хмыкнул. — Конечно. Он кивнул в сторону кухни: — Проходи. Первый. Маркус прошёл. На кухне они замерли — два хищника в одном пространстве. Ни слов. Ни шагов. Только взгляды, скользящие, цепляющиеся, проверяющие. Элай подошёл к столешнице. Под кухонным полотенцем лежал пистолет. Он снял ткань и спокойно взял оружие в руки — без суеты, без дрожи. Просто… готовность. Маркус скрестил руки на груди. Уголок губ дёрнулся в короткой, почти ленивой усмешке. — Ты же знаешь, — сказал он тихо, — что даже пистолет тебе не поможет, если я решу тебя убить. Элай сглотнул, медленно ухмыльнулся — зло, с наслаждением. — Зато я успею выстрелить, — ответил он. — И увидеть твою прекрасную кровь. Он чуть наклонил голову. — А этого мне уже будет достаточно. Маркус медленно выдохнул и начал допрос — без крика, без резких движений: — Где ты был? Пауза. — И что важнее — с кем? Элай закатил глаза, цокнул языком. — С товарищем, — ответил он лениво. — Мы раньше вместе работали. Маркус кивнул. Это выглядело так, будто он и так всё знал — и в то же время не хотел этого знать. Он машинально поправил прядь волос на лбу и продолжил уже спокойнее, даже уверенно: — И что вы делали? Как прошла встреча? Элай хмыкнул, сильнее сжал пистолет в руке. — Выпили. Поболтали. Ничего особенного. Вспоминали прошлое. Маркус нервно сглотнул. Ладонь легла на край стола, пальцы сжались. Он смотрел Элаю прямо в глаза. — Да? Тогда… — голос стал ниже, — с кем ты обжимался? Целовался? — Что это было, Элай? Пиздец… нет. Элай фыркнул, сделал возмущённое лицо. — Что за бред, ублюдок? Ты пьян? Маркус медленно достал пачку сигарет. Не отрывая взгляда от Элая, будто проверяя каждую реакцию, прикурил. Глубоко затянулся. Выдохнул дым ровной струёй. — Значит, Иван мне врёт? Элай нервно облизал губы. — Думаю, он просто меня с кем-то перепутал. Он пожал плечами. — Знаешь, Вагнер, в жизни такое бывает. Кто-то что-то не так понял. Или принял обычную ситуацию за что-то другое. Маркус курил, не спеша. — И что это была за ситуация? — спросил он тихо. — Что именно Иван мог перепутать? Элай выдохнул. — Мы обнялись. По-дружески. В честь встречи. Мы годами не виделись. Он, знаешь ли, переживал за меня. За мою судьбу. Маркус усмехнулся — коротко, без веселья. — Так переживал, что полез к тебе целоваться? Чёрт… Элай закатил глаза. — Ну это уже пиздец. Я ни с кем не целовался. Он криво усмехнулся: — Скажи Ивану, чтобы сходил к врачу. Проверил зрение. Тишина повисла тяжёлая, липкая. — Где доказательства? — продолжил Элай. — А? Вагнер? — Я тоже могу про тебя всякое придумать. Маркус тяжело вдохнул. Сел на стул, будто внезапно устал держаться на ногах. Голос стал ниже, глухим: — Элай… неужели человек, который со мной с самого детства, сейчас врёт мне? Он поднял на него взгляд. — Расскажи мне подробнее про своего товарища. Пауза. — Мне тоже нужно знать, кто он. Мы с тобой не чужие. Он усмехнулся уголком губ — устало. — Мы с тобой в отношениях. Не так ли? Элай фыркнул: — Пф. Маркус, ты чокнутая сука. Какая тебе разница, кто он? Я всё равно не собираюсь вас знакомить. Мы виделись один раз — и это был последний. Маркус докурил сигарету, стряхнул пепел и криво усмехнулся: — Вот как… Он замолчал. Просто сидел и смотрел на Элая — пристально, почти с любопытством, будто разглядывал что-то неприятное, но слишком интересное, чтобы отвернуться. Взгляд был тяжёлый, оценивающий, с откровенным презрением. Элай цокнул языком: — Сделай лицо попроще. Я, между прочим, хочу лечь и отдохнуть. Маркус тяжело выдохнул. На мгновение прикусил губу, будто сдерживая что-то резкое, потом сглотнул и хрипло произнёс: — В таком случае… — пауза повисла, — что это у тебя на шее? Элай застыл. Сердце ухнуло куда-то вниз, почти остановилось. Холод пробежал по спине. Что? Что, блять, там? Сука… неужели он всё-таки оставил? Чёрт. Я же говорил… Элай заставил себя выглядеть равнодушно. Развернулся, подошёл к холодильнику — движения нервные, рваные, неуклюжие. Он сделал вид, будто ищет что-то внутри, и усмехнулся: — А что там? Маркус ответил не сразу. Его голос был спокойным, почти ленивым — и от этого становился только хуже: — Кое-что, — сказал он. — То, что обычно остаётся после ласк. Элай достал из холодильника бутылку пива и, не оборачиваясь, бросил: — Бред. Я просто поцарапал себя. Или расчесал прищ — неосознанно. Он вернулся к столешнице, открыл бутылку с тихим щелчком и сделал глоток, осторожно наблюдая за Маркусом поверх горлышка. Пока сидит спокойно… пока что. Маркус недовольно цокнул языком, не меняя позы. — У тебя никогда не было прищей на шее, — сказал он ровно. — И не бывает. Он смотрел на Элая снизу вверх, не моргая, будто примеряя его к чему-то уже понятному. — Я знаю, как выглядит укус. И как выглядит засос на твоей шее. Пауза растянулась. — Ты правда думаешь, что я настолько тупой, Элай? Маркус устроился в стуле ещё удобнее. Медленно скрестил руки на груди, перекинул ногу на ногу. Движения спокойные, выверенные — слишком спокойные. Взгляд поднялся на Элая тяжёлый, внимательный, опасный. — Элай… — произнёс он тихо. — Ты считаешь меня слепым? Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Или ты уже просто перестал меня бояться? Элай сделал ещё один глоток пива. Не торопясь. Лениво. Будто разговор шёл ни о чём. Он бросил взгляд вскользь и равнодушно ответил: — И что, по-твоему, я сейчас должен делать? Усмехнулся уголком губ. — Что-то тебе доказывать? Или, может, извиняться за то, чего я не делал? Маркус медленно откинул голову назад, прикрыл глаза и тихо усмехнулся — почти ласково. Слишком ласково, чтобы это не пугало. — Я знаю, — сказал он негромко, — что котики бывают очень хитрыми. Он снова открыл глаза и посмотрел прямо на Элая. — Особенно чёрные. Пауза. — Ещё и с таким цветом глаз… будто в твоём поле энергии есть что-то магическое. Что-то, что заставляет людей терять осторожность. Улыбка Маркуса была спокойной. И от этого — особенно страшной. Элай резко, почти истерично усмехнулся. — Ты вообще слышишь себя? — бросил он. — Что ты несёшь, ублюдок? У меня ничего с ним не было. Мне это не нужно. Хватит уже этого бреда — я устал его слушать. Маркус медленно выдохнул. Глубоко. Так, будто внутри что-то окончательно щёлкнуло. — Хорошо, — сказал он неожиданно спокойно. — Тогда снимай штаны. Сейчас. Элай дёрнулся, будто его ударили током. — Что, блять?! Голос Маркуса стал ниже, жёстче — без крика, но с нажимом, от которого холодело внутри: — Снимай штаны. И повернись ко мне спиной. Он поднялся со стула медленно. Нарочно медленно. Ни шага вперёд — пока. Элай застыл. Потом губы растянулись в злой, кривой ухмылке. — Ты что… — он усмехнулся сквозь зубы, — окончательно ебанулся башкой, ублюдок? Воздух между ними стал плотным, как перед ударом. Элай не успел даже выдохнуть. Движение было резким — не грубым, но слишком быстрым, чтобы успеть отреагировать. Маркус шагнул ближе и одной рукой ухватил ткань футболки, дёрнул вверх, почти с яростью, будто срывал не одежду, а последнюю попытку отрицания. — Что ты… — слова застряли у Элая в горле. Холод ударил по коже. Воздух коснулся груди, и в тот же миг всё внутри обрушилось. Элай застыл. Мысли рассыпались в хаос: чёрт — нет — подожди — не так — не здесь — не сейчас — Маркус тоже замер. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Не на лицо. Не в глаза. На грудь. Следы были слабыми — не кричащими, не нарочитыми. Лёгкое покраснение, неровные тени на коже, будто тело ещё помнило чужое тепло. Для постороннего взгляда — почти ничего. Для Маркуса — всё. Он знал это тело. Знал каждый его оттенок, каждую реакцию. И потому понял сразу. В комнате стало слишком тихо. Элай почувствовал, как внутри всё ухнуло вниз — будто он сорвался с края и летел без возможности ухватиться. Пиздец. Он увидел. Он понял. Маркус медленно опустил руку. Футболка так и осталась скомканной у Элая над грудью. Несколько секунд он просто стоял, не двигаясь. Затем его челюсть напряглась — едва заметно. Взгляд потемнел. — Понятно, — сказал он тихо. Не крик. Не истерика. Это было хуже. Элай сглотнул, но слова не пришли. В груди сжалось так, что стало трудно дышать. Он вдруг почувствовал себя голым не из-за отсутствия ткани, а потому что его поймали не на лжи — на следе. На теле. На том, что не умеет врать. Их глаза встретились. — Ты мог бы хотя бы не делать из меня идиота, — произнёс он ровно. Слишком ровно. И в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике. Элай стоял, не двигаясь. Шок ещё не отпустил. Мысли путались, тело не слушалось. Вот и всё. Вот этот момент. Он не знал, что будет дальше. Но знал одно: назад уже ничего не вернуть. Маркус медленно вернулся на стул. Движения были сдержанными, почти механическими. Он сел, достал сигарету, прикурил — не глядя ни на Элая, ни на огонёк зажигалки. Затянулся глубоко и уставился в пустоту, будто комната перестала существовать. Элай молча опустил футболку. Ткань легла на кожу неровно, пальцы не слушались. Он отвёл взгляд в пол. Бутылка пива в руке едва заметно дрожала. Пиздец… Такого я не ожидал. Надо было подумать. Надо было быть умнее, блять. И что теперь? Маркус молчал. Элай украдкой бросал на него взгляды — настороженно, будто проверяя, не сорвётся ли он в следующую секунду. Но Маркус не выглядел злым. Не сейчас. Его взгляд был стеклянным, отрешённым, болезненным. Как будто внутри что-то медленно трескалось, но ещё не рухнуло. Он просто сидит… курит… смотрит в никуда. Он другой. Совсем другой. Маркус сделал ещё одну затяжку, задержал дым и медленно выдохнул. Голос прозвучал тихо, неожиданно спокойно: — И что ты теперь мне скажешь, Элай? Слова повисли в воздухе. Элай сглотнул. Ответа не было. Он смотрел в сторону, чувствуя, как внутри пусто и тяжело одновременно. А что мне, блять, сказать? Тут и так всё видно. Ты же уже всё понял. Он отвернулся, сделал глоток пива и замер. Просто стоял, не двигаясь, будто любое слово могло запустить то, что уже невозможно будет остановить. Он ждал. Чего именно — он и сам не знал. Маркус сорвался — не криком. Голос стал хриплым, надломленным, будто ему не хватало воздуха. Он медленно поднял взгляд на Элая — растерянный, почти задыхающийся — и выдавил: — Скажи мне… — слова цеплялись одно за другое. — Скажи мне, что это не так. Голос дрогнул и осел в болезненный шёпот: — Элай… пожалуйста. Скажи мне хоть что-нибудь. Элай застыл. Горло сжало, язык не слушался. Он тяжело сглотнул и наконец тихо произнёс: — Это не так, Маркус. Ничего не было… Маркус закрыл лицо ладонью, прикусил губу так сильно, будто пытался удержать звук внутри, и выдохнул — длинно, с болью: — Хааа… Элай… Элай смотрел на него и вдруг понял: ему действительно плохо. Не злость. Не ярость. Что-то другое — опасное, ломающее. Чёрт… что с ним? Он выглядит… неправильно. Слишком тихо. Слишком пусто. Маркус медленно опустил руку, но взгляд так и не вернулся к Элаю. Он смотрел в сторону, будто боялся встретиться глазами — будто одно лишнее слово могло окончательно его добить. Элай наконец выдавил: — Ничего не было. Мы не спали. Он поднял взгляд на Маркуса осторожно, будто проверяя — выдержит ли. Маркус закрыл глаза. Солнечный свет бил прямо в окно, в которое он до этого смотрел, слепя, выжигая. Он тяжело сглотнул и сказал тихо: — Хорошо. Элай дрожащей рукой поднял бутылку и сделал глоток, не отводя взгляда. Маркус повторил ещё раз — уже почти шёпотом: — Хорошо. Он словно убаюкивал сам себя этим словом, закапывался в него, как в укрытие. Он хочет не знать? Да. Правильно, Маркус. Молодец. Элай добавил нарочито спокойно, почти невинно: — Мы же в отношениях… я не мог этого сделать. Вот так. Осторожно. Не дави. Он чуть пожал плечами, продолжил ровным тоном: — Проще было бы расстаться. Так всем было бы легче. Без разборок, без лишнего. Логично же. Зачем мне ненужные проблемы? Маркус открыл глаза. Всё ещё смотрел в окно. Лицо — открытое, незащищённое. В нём не осталось ни злости, ни контроля — только боль, которую он даже не пытался скрыть. Он сказал тихо: — Верно. И в этом «верно» было больше поражения, чем согласия. Что ж… попробую. Элай поставил бутылку на столешницу. Медленно. Без резких движений. Потом почти мягко развёл руки и с лёгкой, обманчиво тёплой улыбкой сказал: — Иди сюда, Маркус. Маркус повернулся не сразу. Секунда. Вторая. Он просто смотрел — будто проверял, не исчезнет ли Элай, если моргнуть. Потом всё-таки поднялся и подошёл. Осторожно. Почти боясь. Элай обнял его первым — не резко, не крепко. Проверяя. Прощупывая границу. Маркус не отстранился. Тогда Элай положил ладонь ему на щёку, удерживая эту спокойную, почти нежную улыбку. Большой палец скользнул по скуле. Потом рука легла на затылок — уверенно, знакомо — и он притянул Маркуса к себе, к плечу. Маркус пошёл сразу. Как ребёнок, которому разрешили. Как тот, кто всё ещё тянется, даже после боли. Он прижался, обхватил Элая за талию, будто боялся, что тот снова уйдёт. Вдохнул запах его шеи — глубоко, жадно, почти судорожно. Выдох был тяжёлым. А потом Маркус поцеловал его туда — прямо в то место, где ещё оставался слабый, почти невидимый отпечаток чужих губ. И Элай не остановил его. Он медленно гладил Маркуса по затылку, пальцы скользили по волосам размеренно, успокаивающе. Фух… получилось. Маркус уткнулся ему в шею, будто задыхался без этого контакта. Как утопающий, который наконец вцепился в воздух. В нём не осталось злости — только эта болезненная, отчаянная потребность, чтобы его держали. Гладили. Не отпускали. Элай наклонился чуть ближе и тихо сказал, почти ласково: — Пойдём… Я хочу немного полежать. У меня лёгкое похмелье. Ляжешь со мной? Маркус поднял на него взгляд — растерянный, уставший — и молча кивнул. Элай взял его за ладонь и повёл за собой к кровати. Спокойно. Уверенно. Как будто так и должно быть. Маркус не сопротивлялся. Он вообще почти не говорил. Глаза были налиты болью, но в них было ещё кое-что — просьба. Требование тепла. Только Элая. Элай снял с него обувь — аккуратно, не спеша. Потом пиджак. Маркус просто смотрел, будто позволял делать с собой всё, что угодно, лишь бы не остаться одному. Элай лёг первым, а потом уложил Маркуса рядом. Это выглядело почти неправильно — как будто взрослый укладывает ребёнка спать. Он взял лицо Маркуса в ладони, прижал его щекой к своей груди и тихо сказал: — Закрой глаза. И просто слушай, как моё сердце стучит. Ради нас с тобой. Маркус послушно закрыл глаза. Прислушался. Его дыхание постепенно выровнялось — и через несколько мгновений он уснул. Элай накрыл их пледом, притянул его чуть ближе — ровно настолько, чтобы тот не проснулся — и тоже закрыл глаза. Ну вот. Всё хорошо. Я молодец. Да — я понял, как тобой управлять, и воспользовался. На этом всё. Мы просто забудем про это. И сон пришёл — тяжёлый, вязкий, удобный. Был уже вечер. Маркус проснулся, уткнувшись лицом в грудь Элая. Тот всё ещё спал — спокойно, ровно, будто ничего не произошло. И боль накрыла сразу. Не резкая — глухая, тяжёлая, как открытая рана под рёбрами. В груди сжалось так, что стало трудно дышать. Сердце болело физически, по-настоящему, будто его медленно выкручивали изнутри. Маркус приподнял голову, посмотрел на Элая. Потом осторожно отстранился, перевернулся на бок и лёг рядом, глядя в одну точку. Глаза были налиты болью — той, от которой хочется плакать, но ты знаешь: слёзы ничего не изменят. Я умираю… Тело дрогнуло. Он снова придвинулся к Элаю — резко, почти судорожно — и обхватил его за талию, прижимая к себе. Руки сжались крепче, чем нужно, будто если отпустить хоть на секунду — всё рассыплется. Его трясло. Не от холода — от боли, от страха, от того, что он не выдерживает. Он тихо глотал боль вместе с воздухом, судорожно, неровно. И врал себе. Ничего не было. Ничего не было. Ничего не было. Слово за словом. Как молитву. Как заклинание. Он зажмурился и уткнулся лицом в густые волосы Элая, пряча там всё — страх, сомнение, отчаяние. Они просто обнялись. Просто… флирт. Прикосновение — и всё. Он цеплялся за эти мысли, потому что если отпустить — рухнет всё. Элай проснулся от того, что его крепко держали. Маркус прижимал его к себе обеими руками, обхватив талию, будто боялся отпустить даже во сне. Лицо было зарыто в его волосы — тёплое дыхание касалось кожи, губы мягко, почти бессознательно, целовали край уха. Элай открыл глаза, тихо выдохнул — и на мгновение почувствовал, как горло сжимается. Он был готов расплакаться, по-глупому, по-детски. Тяжело сглотнув, он медленно повернулся к Маркусу. Луна сегодня была особенно яркой. Лунный свет падал прямо на его лицо. Волосы переливались почти белым серебром, челка, упавшая на лоб, делала его моложе — и ещё красивее. Глаза в этом свете казались прозрачными, холодно-голубыми, нереальными, будто Элай смотрел не на человека, а на ангела, сошедшего с неба. Элай глубоко вдохнул и остался лежать на боку, не отрывая взгляда. Он смотрел на глаза, на волосы, на губы. Между ними повисла тишина — та самая, от которой хочется кричать. Не от боли, а от любви. От чувств, которые переполняют грудь и не находят выхода. От того, что сидит в сердце и не отпускает. Элай поднял руку и осторожно обхватил ладонью лицо Маркуса. Провёл по щеке — медленно, нежно. Большой палец скользнул по нижней губе. Маркус прикрыл глаза и своей рукой прижал его ладонь к щеке сильнее, будто прося не убирать. Потом поцеловал её — тихо, почти благодарно — и глубоко вдохнул его запах. Элай резко сел в постели, хватая воздух, будто его вырвали из сна силой. Грудь поднималась тяжело, неровно. Маркус тут же потянулся за ним, обхватил сзади, притянул к себе — инстинктивно, защищая. Но Элай резко вырвался. Маркус остался сидеть, широко расставив ноги, и Элай оказался между ними. Он опустился на колени, упёрся в матрас, дрожащими ладонями взял Маркуса за лицо. Пальцы были тёплыми. Настоящими. Он заговорил — и голос сорвался сразу. Слишком тихий, слишком хрупкий. Шёпот, больной до дрожи. В нём всё было на грани: слёзы, крик, сердце, сжатое так сильно, что становилось трудно дышать. Казалось, ещё слово — и он распадётся. Je t’aime. Tu es magnifique, comme un ange. Je ne ressens cela que pour toi. Je me noie dans tes yeux, Marcus. Tes cheveux… ton odeur… c’est la plus belle chose que j’aie jamais connue dans ma vie. Il n’y a personne de mieux que toi. (Я люблю тебя. Ты прекрасен, как ангел. Я чувствую это только к тебе. Я тону в твоих глазах, Маркус. Твои волосы… твой запах… это самое прекрасное, что я когда-либо знал в своей жизни. Лучше тебя нет никого.) Маркус не двигался. Он будто забыл, как дышать. В глазах — шок, непонимание, и тут же — что-то мягкое, тёплое, почти испуганное. Он не понимал слов, но понимал всё остальное: интонацию, лицо, этот голос, в котором не было лжи. Это был язык любви — чистый, обнажённый. Элай продолжил, уже почти срываясь. Ладони скользили по щекам Маркуса, будто он боялся, что тот исчезнет, если перестать касаться. Marcus… Tu sais, je n’imagine plus ma vie sans toi… putain… tu as pris tout ce que j’avais. Pas seulement mon cœur, mais aussi mon âme. Ma vie. Tu m’as pris entièrement. Je suis à toi. Complètement. Même mon sang t’appartient. (Маркус… Знаешь, я больше не представляю свою жизнь без тебя… чёрт… ты забрал всё, что у меня было. Не только моё сердце — но и мою душу. Мою жизнь. Ты забрал меня целиком. Я твой. Полностью. Даже моя кровь принадлежит тебе.) Маркус тяжело сглотнул. Его руки нашли ладони Элая, сжали — осторожно, будто проверяя, что это реально. Он медленно потёрся щекой о его пальцы, как ищут опору, как цепляются за жизнь. И почти неуверенно прошептал: — Je t’aime… Это значит… «я люблю тебя»? Элай выдохнул так, будто этот вопрос пробил его насквозь. Он смотрел Маркусу прямо в глаза, не моргая, и продолжал — отчаянно, на последнем дыхании: Je t’aime, Marcus. Je t’aime à en mourir. J’ai du mal à respirer, surtout maintenant. Et je t’avoue cela même dans ma langue natale. Je me fais encore un serment. Je ne jure pas seulement devant toi — je jure devant moi-même. Je me le promets, Marcus : je t’aimerai jusqu’à la fin de ma vie. (Я люблю тебя, Маркус. Я люблю тебя до смерти. Мне тяжело дышать, особенно сейчас. И я признаюсь тебе даже на своём родном языке. Я даю себе ещё одну клятву. Я клянусь не только тебе — я клянусь самому себе. Я обещаю себе, Маркус: я буду любить тебя до конца своей жизни.) Маркус сломался первым. Он резко вдохнул — неровно, судорожно, будто воздух внезапно стал слишком плотным, тяжёлым для лёгких. Губы дрогнули. Он хотел что-то сказать — но слова не дошли до голоса. Вместо них из груди вырвался глухой, надломленный выдох. Пальцы сжали ладони Элая крепче. Слишком крепко. Так держатся не от силы — так держатся из страха. Будто стоит отпустить, и Элай исчезнет. Будто это всего лишь сон, и одно моргание разрушит всё. — Элай… — вырвалось хрипло. Почти неслышно. Слёзы потекли сами. Без всхлипов, без истерики, без звука. Они просто катились по его лицу — медленно, упрямо, как правда, которую больше невозможно удерживать внутри. Элай почувствовал, как сжимается горло. Воздуха стало мало. В глазах — боль и нежность сразу, неразделимые. Он тяжело выдохнул, почти срываясь: — Je t’aime, Marcus. Маркус улыбнулся — сквозь слёзы. Улыбка вышла слабой, дрожащей, но настоящей. Он прошептал, почти с благоговением: — Элай… как же это красиво. Как же это… прекрасно звучит. Твой голос… Он сглотнул, и слова стали тише, болезненнее — почти мольбой: — Скажи это ещё раз. Нет… — он покачал головой, прижимаясь ближе. — Говори это всегда. Без остановки. Каждую секунду. Пальцы снова сжались, будто якоря. — Я хочу слышать только это, — прошептал он. — Только эти слова. И в этот момент стало ясно: Маркус не просил — он цеплялся за жизнь. Элай прошептал это почти беззвучно, прямо в его губы — так близко, что слова растворились между дыханиями: Je suis à toi, corps, âme et sang.  (Я твой — телом, душой и кровью.) Маркус вздрогнул. Будто эти слова не были сказаны — будто они вошли в него. В самое нутро. В грудь. В сердце. Он зажмурился, резко, как от боли, и на секунду Элаю показалось, что Маркус сейчас закричит — не от отчаяния, а от переполненности. Он прижал Элая к себе так крепко, что тот почувствовал, как дрожит его тело. Не слабость — перенапряжение. Как струна, натянутая до предела. — Ты даже не понимаешь… — выдохнул Маркус хрипло, сорвано. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь… Он уткнулся лбом в лоб Элая, почти болезненно, будто искал опору, и прошептал — с яростью, с нежностью, с безумной гордостью: — Я бы орал это на весь мир. Я бы выжег это имя в небе. Чтобы все знали. Чтобы все слышали. Его голос дрогнул, но не сломался. — Я люблю тебя, — сказал он уже тише. — Так, как не выживают. Так, как не отпускают. Так, как если потерять — умереть. Он провёл ладонью по затылку Элая, зарываясь пальцами в волосы, и прижал его к себе снова — лоб, щёка, грудь. Сердце Маркуса билось громко, отчаянно, будто доказывало: я здесь, я живу, я твой. Мир сжался до этого дыхания. До этого стука. До этих слов, которые больше не нужно было повторять. Потому что они уже были сказаны — навсегда.