Рубашка в ромашку и Сашка

— Вы должны понимать, Михаил Андреевич, это же будет скандал! — ворчал коренастый мужичок в явно тесном и не по жаркой погоде надетом костюме. Сурово сложив пирамидкой короткие пальцы и облокотившись на стол, он не торопился поднять мелких глазок за толстой оправой линз на собеседника. Всё его внимание увлёк лист бумаги из вскрытого конверта: официальная жалоба уже прошла все инстанции, проверки, комиссии по этике и превратилась в гуляющую на сквозняках сплетню. Михаил Андреевич понимал получше многих, давно не удивлялся тому, как легко нынче смести в помойку доброе имя какого угодно преподавателя, что уж говорить о нём. Не удивлялся и корил себя за это. За то, что просто привык к новым реалиям. Не понимал только — почему? Может, годы уже не те, ещё не стар, нет, но уже и не молод. Как там пел Александр Баль?

«…Мне бы с нею пройтись по свету, разглядеть, что не разглядел… У меня ещё смерти нету в списке самых ближайших дел. Мне ровесник твердит, что дача актуальна для наших лет. Мол, на даче своей ишача, привыкаешь к сырой земле…»

— Правда оно или нет, головы полетят в любом случае. А в вашем, уж простите за прямоту, всё и так очевидно! — перебил его мысли суровый тон. — Я делаю вам большое одолжение… Подумать только! Месяца не прошло с того дня, как декан всучил ему грамоту за… да чёрт его вспомнит, за что там была эта грамота. А теперь вон — стращает, как мальчишку. Очевидно ему! Он слушать дальше не собирался, хмыкнул и, гордо задрав нос, грациозно зашагал вдоль заваленных папками столов деканата. Спустился по ещё не затоптанным новыми студентами гранитным ступеням, прошел мимо стендов для поступающих, попрощался с вечно спящим на посту охранником и вышел за дверь. Михаил Андреевич сощурился от бьющих сквозь пыльную листву лучей солнца, скривился от досады, от грохота и гула машин за забором. Скривился от перспективы добираться в свою холостяцкую берлогу на окраине Мурино по пробкам на машине, плюнул. Прошелся напоследок по аллее Старого сада, перепрыгнул через турникет, как давно мечтал. Получил в спину далеко не лестную брань от охранника уже другого: бдящего, вечно пьющего и ежедневно жизнью своей недовольного. Он так резво крутанулся на пятках, что на сером асфальте осталась пара чёрных лун, и с широченной, почти сардонической улыбкой показал ему разом два средних пальца. Что ни говори, а Северная столица его доконала! Довела до ручки, до белого каления, до издевательства над охранником и увольнения «по собственному желанию». Но Михаил Андреевич, а для своих просто Мишка, ни о чем не жалел. Спорым шагом, не свойственным истинному петербуржцу, он едва ли не проскакал по Зелёному мосту, плюнул в Мойку по старой памяти и на удачу, полетел к метро. Поймав головокружение на длиннющем эскалаторе станции Адмиралтейской, сел в вагон, промчавшийся по фиолетовой ветке. Побездельничал, походил по вагонам прочим, присмотрелся к тому, что нынче читает молодёжь. Отметил и себе пару книг, зацепивших по названию и сконфуженной физиономии чтеца. Втиснулся в самую толкотню, распихал милующуюся средь бела дня и людской толпы парочку — ну а чего они? Ни стыда ни совести! За тем его и настигла нужная станция. Перепрыгнув на красную ветку, чуть более свободную и менее читающую, отыскал себе местечко в гремучем вагоне и, бесстыдно выпрямив длинные ноги в проходе, выдохнул. Мишка не имел ни малейшего представления о том, что теперь делать со своей жизнью. Хотя, по чести сказать, у него и до сегодняшнего дня представления были весьма смутные. И ладно бы погнали его за дело: за то, что преподавал не по программе, за то, что саботировал промывание мозгов подрастающему поколению и вместо прописанных по сценарию занятий смотрел с учениками «Отчаянных домохозяек». Ладно бы! Он бы понял. Чего греха таить, он заслужил — ведь просмотры сериалов были далеко не самым страшным его прегрешением перед государством, но уйти вот так… Мишка выдохнул, растратив даже отголоски былой бравады. Выдохнул горько. На душе делалось тошно и гадко, от себя, от творящегося вокруг безумия и бесполезности того, во что превратилась цель его жизни. А цель, между прочим, была благородная! Поучать уму-разуму подрастающее поколение историков и творить для них магию студенчества в совместной должности худрука. А теперь… — Поехать, что ли, в деревню, — пробубнил он под нос, бесстыдно ткнувшись лбом в плечо спящего рядом работяги. — Точно ведь, баба Лида просила присмотреть за её домиком… Решение, принятое впопыхах, в бегстве от позора и креста на карьере, далось ему удивительно легко. Почему бы и нет? Солнце, зелень, соседские петухи, будь они прокляты и пожраны лисами. Благодать, — выдохнул Мишка, вновь повеселев. Уже дома, наскоро покидав всё, что не было грязным и влезло в небольшую дорожную сумку, он натянул вместо строгой рубашки — рубашку дурацкую, голубую, с ромашками. — А как брыкался! Как распинался: «В жизнь не надену!» — крякнул он, глянув на себя в небольшое зеркало ванной. — «Не по ста-а-атусу!» — важно задрав нос и поводив плечами восьмёрки, усмехнулся. Воцарившуюся идиллию оборвал звонок, Мишка мельком глянул на высветившееся «Мама» и тут же сбросил. Удобные и разношенные брюки, от которых, впрочем, всё прело так, что хоть вешайся, хоть в трусах ходи, он сменил на новые шорты до колен и, сунув недоласканные солнцем ноги в конверсы, снова замер. Второй звонок остался без ответа, он хотел было сунуть телефон в карман, да только случайно мазнул по экрану пальцем. Высветилась вереница безответных, а до этого неловкого момента даже не читаемых сообщений: 6 июня Миша, сына, как ты? 17 июня Миша, как дела? 25 июня Миша, у тебя всё хорошо? Жду от тебя хотя бы весточку… Второго июля мама прислала вереницу каких-то фотографий: красноносые и сопливые племянники в бассейне на даче. Растолстевшая Лизка в обнимку с мужем. Вечно недовольный папа сидит перед телевизором. — Как пить дать, после этой вы поругались, — криво усмехнулся Мишка, листая дальше: мама хвасталась новым ремонтом, дорогим ковром на полу и каким-то сухостоем в вазе, которую он дарил ей пару лет назад на Новый год. — Китайская ваза, мам, я тысячу вечнозеленых за нее отдал, а ты решила поставить её в угол и напихать камыша? Хозяин — барин, — хмыкнул он, закатив глаза. Мишка прожигал фотографии пытливым взглядом. Смотрел на то, как некогда родная коммуналка обросла новыми обоями, незнакомыми лицами мелких чад, и всё сильнее грустил. Вот его комната, угадал он по виду из окна, теперь чей-то кабинет. Отцовский, — додумал он, чуть приблизив массивные дубовые полки вдоль стены, где когда-то стояла его кровать. Там, на полках, каким-то чудом Ленинский «Империализм» соседствовал с «Портретом» Уайльда. Мишка посмеялся: знал ли отец о том, что один «из этих» стоит у него на полке, купленный за его же деньги? Он покачал головой: не знал, иначе бы и мамина коллекция Чайковского в издательстве советской «Мелодии» не торчала бы гордо рядом. Сегодня: Миша, почему молчишь? Что случилось с тобой?

Привет, мам, всё хорошо.

Ты так редко мне отвечаешь, Миша, я волнуюсь за тебя…

А ты пиши реже, мам, глядишь, и я отвечать буду чаще.

Он подхватил кофр с гитарой, сунул телефон в карман и хотел было вылететь за дверь, но застыл перед холодильником. Тот по неудачной случайности когда-то не влез в кухонный угол небольшой квартирки-студии и теперь неприкаянно торчал в прихожей. Мишка повертелся, подступаясь к нему и так и эдак, рассматривал плоские магнитики из местной пиццерии и фотографии. Чего-то не хватает, — сообразил он. Вот прошлогодний Мишка, приобняв, исключительно по-дружески, разумеется, за плечи невысокого и напрочь сгоревшего на солнце Владика, стоит на каменистом сочинском берегу Чёрного моря и широченно улыбается. На другой: уже менее радостный, весь искусанный комарами, сидит в раскладном кресле у костра, а где-то на заднем плане вдрызг пьяный Владик зачем-то обнимается с деревом. Были там и другие, чуть более откровенные, двусмысленные, но всё же безобидные… Так ничего и не сообразив, Мишка ещё немного посверлил взглядом очаровательную улыбку и тот самый заискивающий прищур, презрительно фыркнул и вылетел за дверь. Заторопился, чувствуя бедром неустанную вибрацию, не удосужился даже ради приличия отрубить в щитке электричество и перекрыть воду, на всякий случай. «Да фиг с ним, — мысленно махнул он рукой, запрыгивая в электричку. — Если что, Лизке позвоню, всё потом, всё на потом. Сил моих больше нет». А дальше… Дальше шум в голове сменился мелодией, тревогу поглотил будоражащий Мишкину душонку голос певца. Дальше мелькали только одинаковые пейзажи за окном, а мысли наконец успокоились. «Как-нибудь разберёмся», — уверял он себя, дёргая носком, и подпевал тихонько: — Ветер шальной гонит туман мыслей моих, ой, хулиган, — мечтательно и протяжно, не поспевая ни за темпом, ни за смыслом. Мишка щурился, прятал зелёные радужки от рябящей картинки за окном, улыбка сытого кота самовольно устроилась на губах. — Вслед за грозой мчит хитрый лис, он, как и я, — авантюри-и-ист. Рябое солнце било по векам, самое время наслаждаться пространными видами на замену протёрших мозоли на глазах питерских улиц, а он только и думал о том, что вновь ему досталась не та сторона. В электричке, разумеется. Так, под бодрящий и жизнеутверждающий голос современного не то рокера, не то барда, Мишка задремал. — Итак, — Михаил Андреевич небрежно вскинул руку, понуждая жужжащую аудиторию смолкнуть. — Задание на дом: порассуждайте о том, почему авторитарный государственный строй никогда не рухнет. Шум и гам, шелест пустых конспектов, смех с галёрки и бубнёж с первых парт были здесь обычным делом. Когда-то давно, в прошлой жизни, не иначе. Вот уже месяц на всю страну грохотали невозможные, казалось бы, новости. Границы стояли от толп «собравшихся в долгожданный отпуск». За высоченной, не раз перекрашенной дверью тихонько шумела студенческая жизнь для тех, кто не накопил. Михаил Андреевич старался держать спокойную мину и прежнюю улыбку. По старой выучке искал плюсы, корил себя за это, плевался, но один таки нашёл. С весенней оттепелью растаяли, видимо, непроходимые дороги в его аудиторию, и те, о ком он знал разве что по именам из списка в журнале посещаемости, сидели теперь, терзая его жадными до знаний взглядами. Военная кафедра творит чудеса. — Да вы издеваетесь… — буркнул кто-то едва слышно. — И на сколько страниц мы должны порассуждать? — развеял нарастающее недовольство девичий голосок. Михаилу Андреевичу не требовалось даже смотреть, чтобы угадать в студентке старосту. Все как одна жуткие стервы. Но он всё же посмотрел, хмыкнул про себя: вот для таких и переписывают учебники по истории. Откинувшись на стуле, он обвёл внимательным взглядом толпу: кто-то навострился бежать, другие лениво пялились в окно, по школьной выучке ожидая звонка, видимо. Никто его толком и не слушал, не задавался вопросом о странности темы и не возражал. Михаил Андреевич тихо выдохнул, чуть ослабил галстук и мысленно заключил: учить здесь решительно некого, а главное — незачем. — Чем меньше, тем лучше, — снисходительно хмыкнул он, перебирая ручки в забытой кем-то и когда-то кружке на столе. И едва заслышав вспыхивающие то тут, то там вздохи облегчения, продолжил, натянув на бесстыдную морду лица самую лукавую ухмылку: — Такой ответ понравился бы многим нынешним… — он наигранно замялся, шлёпнул себя по губам, обвёл сытым и ленивым взглядом студентов и продолжил: — Но я не собираюсь упрощать им задачу, иначе вам потом не о чем будет рассказывать на своих лекциях по истории. Поэтому: рассуждайте много, но пишите кратко. А тому, кто ответит на вопрос прямо сейчас, я… куплю обед в столовой? — неуверенно хохотнул он, припоминая не такую уж и паршивую пиццу. — Вы должны поощрять нас за знания, а не наказывать! — отозвался тяжелый бас с галёрки, но он не собирался выяснять, чей именно. Всё внимание Михаила Андреевича привлекал юноша, сидевший точно напротив. Бесстыдник нагло копался в телефоне, улёгшись на скрученный свитер. — Да это же смешно! — вновь послышался девичий недовольный лепет. Михаил Андреевич лениво перевёл взгляд на его соседку. — Вы ни одного занятия толком не провели, но уже… — Ваши школьные учителя сеяли зёрна, — ленивым махом руки Михаил Андреевич оборвал невысокую и жутко бледную брюнетку, — а я здесь, чтобы собирать и сортировать плоды. Но согласен, поощрить следует чем-то поинтереснее. Тот, кто ответит прямо сейчас, получит автомат, не в руки, конечно, об этом не волнуйтесь. Кто-то не удержал нервного смешка, другой подхватил, и вот уже через пару мгновений даже скучающий юноша перед ним не сумел сдержать улыбки. А улыбка эта, следует признать, была очаровательной до невозможности. Неясно, правда, до невозможности чего: дышать или отвести взгляд. Пальцы, лениво перебирающие ручки, дрогнули, Михаил Андреевич едва не рассыпал их по столу и поспешил отвернуться. Он ещё помолчал с пару секунд, оглядывая навострившихся бежать студентов, и кивнул на дверь. Аудитория опустела меньше чем за минуту. — Потому что это не система, а кормушка, — тихо произнёс Владик, проходя у него за спиной. — А народ в ней сам… — Учёный, сверстник Галилея, — монотонно зачитал Михаил Андреевич, перебив то, что явно бы доставило закостенелому прогульщику немало проблем, — был Галилея не глупее. Он знал, что вертится земля, но у него была семья. А вам, — наигранно замялся он, бегая взглядом по журналу, — Владислав, с таким мышлением самое место на политических дебатах, а не на уроках истории. Тем более в качестве учителя. — Это ещё почему? — мигом растеряв всю спесь и пафос, выпалил тот, запнувшись на пороге. — Потому, — довольно улыбнулся Михаил Андреевич, обводя его вдумчивым взглядом, — потому что история не терпит скоропалительных ответов. Даже принципат, доминат и монархия Римской империи сегодня лишь руины и фундамент для новых государств. Мишка проснулся почти вовремя. Электричка чихнула старыми дверьми и уже собиралась было закрыться, как он подскочил: — Стойте, стойте, бога ради, я проспал! — завопил он в пустоту вагона, в последний момент вылетая на станцию. Неповоротливая махина ухнула, пока Мишка торопливо хлопал себя по карманам и подпрыгивал, заглядывая за окно — не забыл ли чего. Впрочем, если бы и забыл, то электричка уже уехала. Он проводил плетущуюся по рельсам гусеницу меланхоличным взглядом, дёрнул из кармана пачку сигарет и, закинув табачную палочку в рот, а кофр с гитарой через плечо, поплёлся вдоль дороги. — Вольному — воля, где-то два поля, — распевал он уже не шёпотом, а натурально орал, набрав грудью побольше воздуха. — Сошлись на просторах русских раздолий… Распугивая выброшенных когда-то и недавно прижившихся собак, котов, гуляющих сами по себе, и редких прохожих, он прошёл мимо брошенной церквушки. Не привычной православной, а с острыми готическими шпилями, чешуйчатой черепицей и потемневшими деревянными стенами. Чёрная клякса замарала собой зелёный пригорок, тропа к ней то ли заросла, то ли скрылась за кустами. Мишка покрутил головой, выискивая в цепях узких просёлочных дорог и тропинок выход к нужному домику, а заодно и магазин. Он точно помнил, что был такой, потому и не прихватил с собой ни еды, ни хотя бы бритвы с мылом. Побродив вдоль выбитых заборов, щербатых стен и луж, Мишка не нашёл ничего, кроме стайки жадных комаров и любопытных взглядов местных. Никто его не узнал, да и откуда бы… Те, кто мог, уже давно помер, а кто не помер, тот давно ослеп от старости или переехал на иждивение к городским чадам. Кругом пьяницы, молодящиеся старухи да ржавые, посаженные на кирпичи «жигули» и «москвичи». — Ветер влюбился в грозу невольно, о чём напевал до самого дома, — горланил он, подмигивая то прикорнувшей на лавке бабульке, то чумазому мальчишке, гоняющему по лужам гусей. — Где-е-то сильное небо влечёт. Где-е-то любимая помнит и ждёт. Отовсюду квохтали стайки кур и гусей, где-то выла и гремела цепью собака. Заборы косились от упавших ветвей отцветших сиреней, и целые поляны белели от одуванчиков — прямая дорога в рай для аллергика! Ходил он, бродил, считал дома новые, целые, развалившиеся и починенные, припоминал, что вот в этом, в самом первом от непонятной церкви доме, когда-то жил его друг детства — Толик. Баба Лида звала его другом лета. Толик, как и Мишка, приезжал сюда только на каникулы, но, в отличие от него, на совершенно все каникулы — и зимние, и весенние, иногда даже на выходные. Он замер, глянул в черные глазницы мутных окон, на покосившуюся и промятую крышу, облупившиеся и разрисованные стены… Он горько вздохнул — Толик перестал приезжать, когда ему исполнилось двенадцать, года через три и Мишка больше не появлялся на лето у бабушки. Делать тут было нечего, — думал он тогда, — Лизка вымахала и превратилась в противную и ужасно капризную девку, а единственный друг, встреч с которым он искренне ждал, пропал без следа. Тоска зелёная. Добравшись до запруды небольшой речушки, протекающей сквозь лес, рельсы и рассекающей две деревни, Мишка припомнил: у деда тут причал имелся, спрятанный. Шарахался он по жаре вдоль пляжей, то и дело замирая под сосной или берёзой. Шёл то наугад, то по наитию, пока наконец не включил голову и вспомнил, где же было то место. А было оно в тени, прижатое по обеим сторонам здоровенными плакучими ивами, камышами и осокой. Причал едва-едва выглядывал сваями из-под грязного песка, густо порос травой, мусорными кучами и кустарником. Мишка походил вокруг, потыкался, пнул пару столбиков на пробу, залез на помост, попрыгал и усмехнулся. Дед делал на века, этого у него не отнять. А ещё он страшно не любил делиться. Потому и причал казался всем жителям обеих деревень заброшенным и сломанным уже на второе лето. Но только казался. Мишка ещё походил, посмотрел, заслышал торопливый шорох в осоке и камыше, вздрогнул: вдруг змея? Поморщился и побрёл дальше; змей он терпеть не мог, гадкие создания. С этим, конечно, было связано кое-какое воспоминание, но до того оно было мерзким, что Мишка поторопился улизнуть и от причала подальше, и от прошлого. Берег из замешенного с землёй песка превратился в глухой сосновый лес и обрыв. Тропинка, ведущая вниз, у него доверия не вызывала, но местные там явно купались, судя по количеству бутылок в кустах дикой ежевики. Берега отсюда не видать, — засомневался Мишка. Искупаться хотелось, даже очень, в такую-то жару, но вылезать из этой ямы… Мишка тяжко вздохнул, плюнул, выудил из кармана телефон, сигареты и зажигалку, ухватил поплотнее сумку с кофром да и сиганул вниз. Песок быстро забился в конверсы, натирая голые ноги похлеще наждачки. Он едва не запнулся о вылезший корень, но таки добрался до пляжа. И тут же разочаровался — мелкий, поросший тиной лягушатник. Всюду мусор, кое-где у кромки воды валялась дохлая рыба. Он пошел дальше, а потом ещё дальше и вглубь по узенькой тропинке, пока не вышел в тупик. В прорехи ветвей било солнце, трава тут была зеленющей и пахучей после дождя, одна из сосен свалилась с обрыва, став неплохим таким местом для прыжков. Наскоро поснимав вещи, Мишка кое-как впихнул их в сумку, привязал ту к более или менее прочной ветке вместе с гитарой и сиганул в воду. Ледяная, — он сжался, простучал зубами и хохотнул, — хорошо. Река тут была не очень-то и глубокой, ногами до дна дотянуться можно без труда, да только делать этого не хотелось. Склизкий, холодный ил возбуждал в брезгливой душонке Мишки только желание поскорее выбраться. Так он и провёл полдня: плавал, замерзал, влезал на поваленное дерево, грелся и курил, и когда мысли о каком-нибудь химозном фруктовом льде, который он покупал в детстве в местном магазинчике, накатывали вместе с ностальгией, вновь прыгал в воду. Как только солнце устало палить, а только по-вечернему запекло, он засобирался к дому бабы Лиды. Пройдя по тропинкам на главную улочку, наступив в грязную, разумеется, лужу раз эдак десять, Мишка вышел на небольшой пятачок. В отдалении от домиков прочих, спрятавшись от любопытных глаз за дубами и здоровенной ивой, тут стояла парочка совершенно одинаковых. Вот прям совсем! И заборы тут одинаковые, и цветы на клумбах перед ними. Приглядись, так и крыши в одну сторону покосились. Баба Лида ему рассказывала: мол, когда-то его пра-прадед построил тут для сыновей два дома. Один продал уже его дед, а вот он, не то от старости, не то от волнения, напрочь забыл, какой из них нужный. Зелёные стены, выцветшие белые ставни, пятнистый шифер с заплатками чёрного битума, колышки забора не высокие, но и не низкие. Даже занавески в окнах одни и те же! Так и стоял Мишка чуть поодаль, высматривая разницу, стряхивал пыль с воспоминаний, давших бы ему ответ. К своему неудивлению, припомнил только о том, что и в детстве по ошибке врывался в соседскую калитку. Какая из них была соседской, он так и не вспомнил. К счастью, очень скоро за щербатым забором показалась девочка: выгоревшая до цыплячьей желтизны блондинка выкатилась на инвалидной и не по размеру подобранной коляске. Неповоротливая махина врезалась в калитку, девочка охнула, приподнялась, цепляясь за почтовый ящик, выудила пару конвертов и только после этого заметила Мишку. Он помахал ей растерянно, расплываясь в виноватой улыбке, почесал кучерявую рыжую шевелюру. Отругал себя за то, что так бесстыдно пялится, а заодно и родителей девочки обматерил за то, что не удосужились подобрать коляску по размеру. Мысленно, разумеется, — хотя бы это никому ещё не возбраняется. Девочка явно смутилась, пугливо нырнула во двор, захлопнув калитку. А он так и пошёл к домику из детства, увлечённый молчаливой руганью. Баба Лида что-то ему говорила в их последнюю встречу, не то про дверь, не то про замок на ней, но он запомнил лишь: что-то там поломалось. Верно ведь, зачем запоминать, если не собирался тут появляться? — А вот поглядите теперь, — усмехнулся он, бросив сумку и кофр у калитки, шагнул на скрипучее высокое крыльцо.