Рубашка в ромашку и Сашка

«Всё серьёзно?» — крутился в голове вопрос, пока за лобовым стеклом мелькали многоэтажки, встречные фары, редкие прохожие и частые красно-синие огоньки полицейских машин. Мишка старательно избегал любых ответов. У него-то всё серьёзнее некуда, ну прям клинически! Он, правда, так и не понял почему, но точно знал. А вот у Саши… Тряхнув головой, Мишка насупился, прищурился, ломая глаза о два кругляша света фар, бегущих по свежему асфальту. Он всё думал и вспоминал, старательно увлекая себя чем угодно, лишь бы не дать поспешного, но по всем признакам очевидного ответа. Вспоминал лекции с попкорном и скандалами из-за спойлеров к сериалам. Вспоминал, как в обнимку с Владиком под сенью деревьев Старого сада разучивал со студентами вальс. Смеялся и бранился, ругая школьных учителей за то, что бездарей этих ничему не научили. А потом брал со всё ещё бездарей, но уже своих, клятвенное обещание перед будущими учениками такой ошибки не совершать. На душе чуть потеплело, и застывшее до этого самого мгновения сердце вновь затарабанило по рёбрам. В самом деле! Живой, здоровый и, может даже, оставил кое-какой след в умах — есть чему радоваться. Причины этого не делать, конечно, тоже были, но вот уже показался знакомый съезд на просёлочную дорогу и проблесковый пересвет красных огоньков на станции. И всё вдруг сделалось тихим, вязким и томительным. Лёгкая горчинка поселилась на языке — такое на вкус сожаление. Нужно было вернуться сюда сразу же! Размазал сопли! — ругал он себя, еле выруливая из одной ямы и тут же проваливаясь в другую. Мишка улыбнулся, добравшись до двух домиков-близнецов, потушил фары, сбавил газ и тихонько встал под ивовой шапкой. Крадучись и озираясь на потухшие соседские окна, он пробрался в дом и, не включая светильника, замер на кухне. Он мельком глянул в телефон: не так уж поздно, всего-то второй час ночи. Постояв так с полминуты, обливаясь потом не то от волнения, не то от жаркого свитера, Мишка поплёлся в спальню. — Спишь, значит, — облегчённо выдохнул он на пути к дедовой кровати. — Ну и хорошо. Картинка перед усталыми глазами плыла в неведомые дали, тело требовало немедленно шлёпнуться мордой в подушку, но он заставил себя поставить будильник на пять. Спал Мишка плохо, как случалось последние… пару недель минимум, судя по заметно отросшей бороде. Он то проваливался в поверхностную дрёму, вздрагивая от малейшего шороха за окном, то его окутывало какое-нибудь воспоминание. О детстве на лавке под крыльцом с тёплым молоком из кружки. О Саше и дедовой пристани. О студенчестве… Эти ему особенно не нравились: денно и нощно пьющая компания и он в ней вечно лишний. Мишка просыпался, глядел на время и снова зарывался в одеяле. Время медленно ползло к утру, а сон делался всё крепче. По крыше барабанил мелкий дождь, противный писк летучих мышей наконец стих, и даже старенький и местами ржавый ЗИЛ дребезжал сегодня шёпотом. Казалось, вся деревенька не то на пару с ним дремала, не то следила, чутко оберегая его сон. В общем… Проспал Мишка, как обычно. Выскочив на переднее крыльцо в трусах и одном тапке, он ожидаемо не увидел там Сашиной машины. Часы пробили полдень, когда он устроился на кухне, укутанный одеялом, с кружкой в одной руке и сигаретой в другой. В доме курить строжайше запрещалось даже деду, но теперь некому было его отругать. Мишка горько вздохнул, глядя на дымящееся, на вкус кислое, а на запах противное варево, и кинул в кофе окурок. Отыскав гитару, он провёл по покрытому лёгкой пылью грифу, и только теперь сердца коснулось горе. Мишка, как и все, не раз слышал о том, до чего горькими бывают сожаления, но чтоб настолько… Он поплёлся в детскую, не в силах проглотить подступивший к горлу колкий ком, попутно пересчитывая вереницу моментов, в которых он выбирал не поездку к бабе Лиде, а бессмысленную белиберду. Переступив скрипучий порог, он оглядел небольшую светлую комнатку с парой столов и одной кроватью и тут же отыскал потерянный проигрыватель на столе. Мишка хохотнул: а ведь и правда его старики предпочитали тишину, за редким исключением перебиваясь дедовым треньканьем на гитаре. Это он всё детство требовал продолжения концерта… А пару раз так бабу Лиду доконал, что она согласилась даже на ночь ему пластинку включить. Тогда он, конечно, хватил лишку, нескромные бабушкины коллекции, стоящие в зале исключительно красоты ради, ехидной Мишкиной душонки ничуть не трогали, зато страсть как бесили Лизку… Выискав в веренице журналов «Кругозор» нужный выпуск, он аккуратно приладил иглу к мягкому белому диску. — Исполняет ансамбль «Земляне», — развеял тишину глухой, чуть хриплый и свистящий женский голос. По комнате разлились гитарные соло и…

«А мы летим орбитами, путями неизбитыми, прошит метеоритами простор. Оправдан риск и мужество, космическая музыка вплывает в деловой наш разговор. В какой-то дымке матовой земля в иллюминаторе, вечерняя и ранняя заря. А сын грустит о матери, а сын грустит о матери…»

— Ждет сына мать, а сыновей — Земля… — хрипло подпевал он. Мишка уселся на пол у кровати и с улыбкой уставился в стену. Уж очень бабе Лиде хотелось вырастить из внука космонавта. Спустя двадцать с небольшим придатком лет его детские рисунки так и висели, прилепленные на пластилин. Выгоревшие до старинной желтизны с жирными пятнами, корявые, ленивые и пустотелые ракеты на фоне серой луны и почему-то зелёной Земли. Все почти одинаковые, и все подписаны аккуратным, размашистым почерком: «Мишутка, ноябрь 1994». Имя никогда не менялось, только месяц и год. Мишутка рос, пошёл в школу, и всё реже мелькали октябри и сентябри… Он пробежался взглядом по ярким чернильным полосам. Последний рисунок, такой же небрежный, ленивый и родившийся исключительно ради увеселения смурной бабы Лиды, датирован июнем две тысячи второго. Он и не помнил, что последний раз пробыл здесь всего-то месяц. А рядом, в самом углу, за небольшой полкой с бытовой мелочёвкой, отыскался самый заметный рисунок. Тщательно закрашенные летним цветением, жарой, речной синью, среди камышей на дедовом причале стояли три карикатурных человечка. Лизкиному творению полагалось бы сиять бриллиантом посреди почётной стены, но… Кажется, это Мишка его перевесил в угол, лишь бы ещё разок напакостить. Он подошёл поближе: сверху, прямо на солнышке в уголке, виднелась подпись: «Дурак, Лиза и Толик». — Друг лета, — припомнил он с тёплой улыбкой и тут же хмыкнул: — Сама дура. Он ещё чуть понежился в воспоминаниях: тёплых, терпких, пропахших малиной с молоком, и выдохнул, натягивая на плечи одеяло. Скоро Саша вернётся, и пора бы придумать… Мишка осёкся, стоило переступить порог комнаты. — А чего придумывать? — собственный голос прозвенел чистейшей обидой. — Только я за порог, а меня сразу в утиль! Мог бы хотя бы ради приличия позвонить! Схватив с кухонного стола почти пустую пачку «Мальборо», выскочил на заднее крыльцо, грохнув дверью об стену так, что с козырька в лохматую нечёсаную шевелюру тут же посыпалась труха. Усевшись в кресло, Мишка мельком глянул через забор, надеясь, что Саша каким-нибудь чудом уже окажется дома, прикурил и уставился на желтеющий орех. Слишком тихо — закрадывалось осознание зябкими прикосновениями к босым ногам. Он затянулся поглубже, встал, вытягивая шею. Минут пятнадцать, не меньше, Мишка всматривался в соседский огород и всё никак не мог понять, что с тем сегодня не так. Машинально приложив к губам давно потухшую и прогоревшую до фильтра сигаретину, он отшатнулся. В потухших окнах пусто как-то по-особенному, серо и брошенно. Среди увядшей ботвы перцев и помидоров не сновали ни куры, ни гуси. Их не видать даже через мелкую сетку загона на тенистой стороне Сашиного участка. Что-то в душе больно ёкнуло, потом засосало под ложечкой и принялось медленно накручивать кишки на вилку. От прохладного ветерка за спиной хлопнула дверь, негромко, но для Мишки почти оглушительно, как молотком по столу вселенского судьи. Он развернулся на пятках, перепуганно уставился на облупившуюся краску, треснувшее стекло в окне и заметил записку. Маленький огрызок в розовую клеточку из Алинкиного черновика, прилепленный скотчем на уровне дверной ручки. Он присел, прищурился, силясь вычитать смысл мелкого, торопливого и прыгающего почерка. «Мы уежаем, дядь Миш. Досвидания!» — а рядом жопа, оформленная в лепестки. Сорвав записку, он грузно осел на пол, подтянул под себя ноги, перечитывая снова и снова. Надеясь, видимо, что от усилий смысл поменяется или хотя бы прояснится. Он нахмурился, погрыз губы, огляделся по сторонам и решительно отказался в прочитанное верить. С первого дня знакомства как-то так отложилось в голове: ну соседи и соседи, они же как стены или крыша — всегда тут, на месте, никуда не денутся. А они взяли и делись чёрт знает куда! Он перевернул записку, но с другой стороны только чуть паутины и прилипший к скотчу сор. И тут Мишку накрыло ещё одно, куда более ужасающее осознание — он ведь ровным счётом ничего о них не знал. Не было у него ни номера Саши, на какой без стыда и совести можно названивать с истеричными криками, требуя справедливости. Ни другого адреса, куда можно наведаться без приглашения с пакетом «коровок» и бутылкой хорошей водки. Что уж тут, он даже в Сашин дом дальше кухни ни разу не заходил. Мишка торопливо сбежал по ступеням, пересчитал дощечки забора, проскользнул на соседский участок, рванул к двери — заперто. Всё здесь было или заперто, или пусто. Из распахнутого курятника несло мокрыми перьями и гниющей соломой, там только пустые кормушки и поилки. На массивной двери бани висел старый замок, а пахучие астры и хризантемы, растущие вдоль дорожек, прибило к земле, стебли обломились, лепестки перепачкались в грязи. Но в чистый ужас его повергло крыльцо. Тут всегда что-то да лежало: сложенные башенкой вёдра, тазы, полные незрелых помидоров, мешки с кормом, а на оградке желтели огурцы для семян. Он ошарашенно смотрел на совершенно пустое и прибранное крыльцо, а в голове звенело: «До свидания!» — писклявым Алинкиным голосочком. Мишка попятился к запертой на замок калитке, вновь отыскал прореху в заборе, влетел в дом, теряя одеяло. Судорожно перебирал, ронял и вытряхивал пластинки, журналы и томики тунеядца Бродского на полках в поисках записной книжки с телефонами. Но баба Лида давно пересела с бумажных носителей на смартфон, по его же наставлению. В пустой надежде повышвыривав из шкафов и книги, и дедовы рецепты, и даже умудрившись размозжить об пол какую-то статуэтку, Мишка осел. Перетряс каждый листочек, огрызок старой газеты, перечитал каждую строчку в тетрадях с грязно-зелёными обложками, но так ничего и не нашёл. Он устало потёр лоб, нащупал уже совсем заживший, но ещё заметный бугорок, и тут его осенило. — Как там тебя… — засобирался он, влетел в спальню, кое-как впихнул ноги в джинсы, натянул первую попавшуюся майку и вынырнул из дома, судорожно вспоминая имя фельдшера. — Женечка! Так и показался он на безбожный свет: растрёпанный, заросший и в домашних тапках. Уселся в машину, и прежде, чем дверь успела закрыться, мотор взревел на всю округу, поднимая гогот соседских гусей и взвинченный лай собак. Первым делом он наведался в магазин с непонятно откуда взявшейся уверенностью отыскать там Женечку. Мельком оглядел прилавки в поисках продавщицы и хмыкнул — ассортимент явно поубавился. Остались одни крупы, соусы и бутылки с маслом. Тихо гудели морозильники, гоняя спёртый воздух из одного пыльного угла в другой. Мишка прикупил сигарет и невзначай так спросил про миловидную пухлую дамочку с длиннющими когтями в белом халате. Но слишком увлечённая сериалом, да ещё и какая-то новая, молодая продавщица только отмахнулась: — Уехала она, — не поднимая глаз, отозвалась та, не успев кинуть ему сдачу, уже ткнулась в экран. — А номерочком не поделитесь? — соскабливая остатки вежливости, улыбнулся Мишка. — Мне очень надо. Невысокая, чуть ссутуленная продавщица в домашнем халате на молнии облокотилась на заляпанную кассовую стойку, задрала крючковатый нос и закатила глаза. Картинно вздохнув, она звонко щёлкнула ногтем по экрану, поставила сериал на паузу, оглядела его с головы до ног, прицениваясь, как к паршивой овце, и без зазрения совести или хотя бы проблесков воспитания заявила: — Ты не в её вкусе. Мишка, конечно, догадывался, что видок у него не первой свежести, но чтоб настолько… Обещая раненой гордости скорейшую отладку, он прикусил язык, понятливо кивнул и пожал плечами, мол: ну да, не Аполлон. — Да вы не подумайте, — почесав рыжую макушку, он выдал будто бы смущённо, на ходу выдумывая причину: — Я тут утром наступил на гвоздь, пока в дедовом сарае хлам разгребал. Мне по делу… Она вздохнула, чуть подпрыгнула, переваливаясь через прилавок, глянула ему в ноги и, хмыкнув, заявила: — Ну раз аж сюда дочапал, то до станции и подавно дойдёшь, а там уже… Ну сам знаешь, не маленький. — Я на машине… — попытался было оправдаться Мишка, но тут же заткнулся, прибитый недовольным цыком. — Так тем более! — всплеснула она руками, злобно покраснев. — Говорю ж тебе: у-е-ха-ла. До следующей весны её тут не бу-дет. Скоро все поуезжают, и останемся тут я да пара бабулек. Всё? — почти рыком подытожила она, а Мишка только сконфуженно кивнул. Забыв и попрощаться, и похромать для пущей убедительности и сострадания ради, он вышел вон. Мишка шумно выдохнул, прочистил горло и сунул свежую сигаретину в зубы. Тревога и страх, что вот так они и разминутся по жизни насовсем, вцепились в горло мелкими зубками. — Никуда ты от меня не денешься, — улыбнулся Мишка приободряюще. Посмолив небо желтоватым дымом, он выбросил окурок в прилаженный к деревянным перилам пакет и шагнул к машине. Так и потекли однообразные Мишкины деньки: ходил он по соседям, выспрашивал номерок фельдшера. Да только вот попадались ему только поздние дачники, такие же несведущие, как он сам. До пары бабулек он и вовсе докричаться не сумел — совсем глухие. Он объездил все три деревни, но итог один: уехала, и хоть ты тресни. После очередной неудачи Мишка с психу перерисовал прямо на клеёнке кухонного стола схематичную карту трёх деревень, помечая жирным крестом уже пройденные или пустые дома. Наведался на порог закрытой больницы, но обветшалое здание с облезшей краской, битыми окнами, а местами и с провалами в крыше подсказывало: тут точно искать нечего. Пару раз он, конечно, обжигался, спросив про Сашу, а не фельдшера. Разок на пробу, второй для верности, но всё едино — местные, не дослушав, хлопали перед носом дверью. Прошерстив местные чаты, новости и слухи, Мишка выяснил, что никакого фельдшера тут вообще нет и не подразумевалось. Была только Женечка, студентка-ветеринар, на добровольных началах помогающая местным пьянчугам, отдыхающим и беспризорным бабулькам на летних каникулах. Перечеркнув последний непроверенный дом, Мишка вышел на заднее крыльцо, кутаясь в колючий плед, глянул с надеждой в мутные окна Саши и устало свалился в кресло. Номер Мишка с горем пополам нашёл, да только домашний то был номер, а значит — бесполезный. Бросив окурок в переполненную и страшно вонючую банку-пепельницу, Мишка почесал обросшие щёки и, озарённый гениальной, но опоздавшей идеей, вскочил. А ведь был ещё один домик — Сашин! Окрылённый Мишка с разбегу перемахнул забор, едва не повис на нём зацепившимися за гвоздь штанами. Потолкав деревянные створки каждого наглухо занавешенного окна, Мишка даже испугался, когда одно открылось, а оттуда повалил затхлый склепный холодок и тишина. Телефонный фонарик высвечивал из густого мрака Алинкино убранство. Широкий офисный стол пестрил уже покрытыми пылью ластиками, фломастерами без колпачков и разрисованными учебниками за второй класс. Покосившийся платяной шкаф зиял пустыми полками и темнотой за распахнутыми дверцами. Отыскалась тут и пропажа: Лизкина кровать, точно как у него, только с яблоком на изголовье. Точно как у него, только без матраса. На простецких деревянных полках над ней виднелись выжженные солнцем следы от книг. По всем признакам хозяева уехали насовсем. Остались тут доживать свой пыльный век только старые, пожелтевшие томики сказок, рядом с фоторамками. Мишка подошёл поближе, стараясь не тревожить скрипучие половицы, пригляделся и почти всхлипнул. Все пустые, осталась парочка самых, видимо, неудачных. На каждой фотографии Саша стоял, сидел, лежал, держал Алинку на груди с широченной и совершенно счастливой улыбкой. На одной рядом с молодым, совсем ещё юнцом Сашей сидела миниатюрная, загорелая и такая же счастливая… жгучая брюнетка. Мишка, хмуро оглядев слишком уж тесно друг к другу сидящую парочку, наклонился поближе. Хотел было облегчённо выдохнуть, окрестив уж больно похожую на Сашу незнакомку какой-нибудь сестрой, но в ушах прогрохотало противным голосом продавщицы: «Шваль приютская». Присмотревшись, Мишка совсем растерялся, дёрнул снимок с полки и грохнулся на голую фанеру Алинкиной кровати, сверля его злобным взглядом. Ему страсть как хотелось прямо туда провалиться и оттаскать её за волосы. Да, это точно была та самая Анечка: виднелась спинка инвалидного кресла, парные золотые кольца на сплетённых пальцах, а на заднем фоне люлька с белобрысой макушкой совсем ещё крохи Алинки. Мишка всё никак не мог оторвать от этой фотографии глаз. Пытался выискать ответ на сам собой возникший вопрос: ну как у кареглазой, темноволосой и явно даже без загара смуглой парочки родилось это белобрысое создание? Холодом в кишках заворочалось отвращение — и к этой… Анечке, и к слепому рогоносцу Саше. Других вариантов Мишка даже не рассматривал, уж больно этот нравился. Его-то он не постеснялся ласково прозвать ёбаной шлюхой без суда и следствия! Обида неуёмной вожжой ужалила прямо в задницу. Вернув фотографию на место, он побрёл дальше, стараясь не слушать гробовую тишину. А она тем временем давила всё сильнее. Ни тебе тиканья часов, ни урчания холодильника или хотя бы капающей из крана воды. Только звуки собственных шагов и грохочущее в ушах сердце. Мишка заглянул в соседнюю, по-спартански обставленную спальню с окнами во двор. Широкая деревянная кровать с парой треснутых ламелей, небольшая тумба для вещей по одну сторону и… всё. Комната пустая настолько, что не угадаешь, вывезли всё отсюда или изначально ничего не держали. Пока он распахивал ящики, на глаза наворачивались слёзы: пусто, пусто и снова пусто. Пыль и запах древесины. И только в самом последнем, под завалами непонятных проводов, сломанных отвёрток, мотков изоленты Мишка отыскал. Уродливый такой фотоальбом с придыхом из две тысячи десятых и кармашками из прозрачного пластика. Внутри визитки, буклеты с кратким экскурсом по уходу за инвалидами, рукописные графики массажа и посещения врача, тем самым корявым и едва понятным Сашиным почерком. Мишка всё листал и листал, уже забыв, зачем пришёл и что искал, пока не наткнулся на одну-единственную фотографию. Она явно была не из тихонько радующих глаз в рамке на полке: сильно потрёпанная, с замятыми и оторванными уголками. В мелких трещинах виднелась серая засаленная пыль, кое-где картинка совсем истёрлась. То ли затасканная, то ли заласканная. На фоне заснеженных готических шпилей и почерневших стен церкви стояли трое. Анечка в овечьей шубке и совсем ещё мальчишка Саша жались боками к высокому статному мужчине в дурацкой шапке-ушанке, сползшей на один бок, и в пальто поверх сутаны. Мишка робко погладил улыбчивое румяное лицо, горько усмехнулся и напоролся взглядом на, кажется, того самого Николая Васильевича. И что-то в этом снимке Мишке решительно не понравилось. Вцепившись в него дрожащими, взмокшими пальцами, он отполз от тумбы и упёрся спиной в короб кровати. Мысль, конечно, уже оформилась в леденящий такой и колючий холодок где-то в районе желудка. Мишке разом сделалось и душно до невозможности, и тошно до того, что губы от напряжения побелели, а рука сама собой потянулась ко рту. Самой толстой трещиной фотографию почти рвало напополам. Точно по широкому плечу, вытеснив из кадра девичье лицо. Саша, не умея сдерживать самого влюблённого на свете взгляда, пялился совсем не на ненаглядную свою Анечку, а точно на мужика. На белобрысого голубоглазого Николая Васильевича. А он не просто формально приобнял Сашу за плечо, а стиснул его так, что чёрные перчатки пошли глубокими морщинками. Мишка зашвырнул альбом с фотографией на пару в ящик и захлопнул его ногой с таким грохотом, будто всё это время держал в руках змею. Подорвавшись с места, он едва не рассадил себе колени, подхватывая на лету телефон. Не успев погасить фонарик, Мишка уже лез в окно, не то прочь из дома, не то за глотком сырого болотного воздуха, как тот завибрировал. Вздрогнув всем телом и разжав пальцы, он застыл от глухого стука, как подстреленный заяц. Затаив дыхание, Мишка поднял телефон и сипло хохотнул, глядя на экран. Рыжие брови поползли вверх, собирая глубокие складки на посеревшем и взмокшем лбу. «Сашка-сосед» — всё это бессмысленно потраченное время спокойненько себе томился в его списке контактов. «И когда успел?» — промелькнула мысль и тут же потухла. — Алло? — всхлипнул Мишка охрипло и сдавленно, прикладывая телефон к уху. Тут же скривился от шумного выдоха, вылетевшего из динамиков точным выстрелом прямиком в душу.