Рубашка в ромашку и Сашка

Первые дни Мишка провалялся в постели с тошнотворным тиннитусом в ушах. Во всём теле напряжение, ужас и обида звенели так громко, что мир вокруг оглох. За этим делом, пока он не мог ни есть, ни спать или хотя бы встать и попить воды, почти стерильная квартирка планомерно обрастала пылью и… И тем, что Мишка называл осенним смрадом, — несло от всего: от штор, матраса, простыней, от его вещей и, кажется, от него самого. Питер провонял мокрым затхлым тряпьём, старостью и плесенью. Мишку не покидал брезгливый мандраж и уверенность: подыми он сейчас подушку, оттуда поползут мокрицы, сороконожки и тараканы. Уверенность, что это именно они придавленно пищат под ухом день и ночь, но встать и проверить сил в Мишке не отыскалось. — Это точно пройдёт, — тихо-тихо напевал он, слепо пялясь в потолок, постукивал барабанные соло пальцами по одеялу. — С пакетом мокрым на голове, с электрометками на руке… — Поджимал губы и кривился, жмурясь до рези в глазах, Мишка не понимал, почему же стоило ему вернуться в Питер, как на глотку ледяными тисками легло чувство чьего-то присутствия. — Но верь же мне: это пройдёт. Какой же чёрный нам выпал век, а мне мерещится вдалеке живой надежды забытый свет. Так верь же мне: это точно пройдёт. Со временем и правда прошло, и из-за тонкой стены в его мирок прорвались соседские новости с комментариями, которые теперь можно было услышать разве что тайком, подслушивая разговоры на чужих кухнях. Поставленный дикторский тон вещал о процветании, а хриплый и до боли грустный бас насмехался: — Ещё пару месяцев, и опять в очередях за хлебом стоять будем. Кто-то — жена, наверное, — в ответ на такие заявления только пугливо шикал. Так и начинался застеночный скандал — с цен на бензин, а заканчивался красочным посылом к какой-то матери. — Счастливая супружеская жизнь, — усмехнулся Мишка и отвернулся на другой бок. Всё это время он ждал, когда же зазвонит телефон и единственный непричастный к сотворённому бедламу ворвётся в его жизнь. Воображал Сашу эдаким принцем на белом коне, который мозолистой рукой разгонит тучи над его головой, но после чёрт его знает какого дня не думая согласился бы и на то, что про него хотя бы вспомнят. Напрасно. Может, Алинка так разобиделась, что ничего ему не передала. Может, Саша не проникся его признанием и теперь всерьёз считает Мишку таким же растлителем малолетних, как его церковник… А может, всё скопом, всё разом и вдвойне хуже. Выяснять наверняка Мишка не хотел, а по чести сказать — боялся. Так уж исторически сложилось — на безбожный свет он показывался либо с улыбкой до ушей, либо не показывался вовсе. Потому и явиться Саше на порог как ни в чём не бывало он не мог. Первые дни, заслышав оповещение, Мишка, конечно, злился, увидев очередное нравоучение от сестры. Кого только в порыве бешенства он не послал вслед за бабой Лидой ближайшим рейсом. Даже Юрке досталось сгоряча. Снова они разругались в пух и пепел. Жалостливые просьбы мамы поговорить в нём возбуждали только страстное и прямо-таки жгучее желание сотворить какую-нибудь страшную пакость, да только повода не было. Как ни тошно признавать, а родители всю жизнь прожили душа в душу и постыдных дел либо вовсе не вели, либо тщательно их скрывали. И так это Мишку бесило, что он не прочь был бы и взбрехнуть; впрочем, оправдав свой страх последствий гордым и благородным: «Я до такого опускаться не стану», он только бесцельно пялился в потолок. — Куда уж ниже… — фыркнул он презрительно. Зарастая потом, грязью, крошками, пустыми коробками томатного сока и пиццы, пятнами и плешивой щетиной, он культивировал веру, будто ну вот прям весь мир его обидел и по гроб жизни ему теперь обязан. До того паршиво было Мишке, что хотелось даже помереть. Не от горя, нет, назло! Чтоб всем им: Саше, забывшему о нём, стоило скрыться из поля зрения, Алинке, козе этой, маме и отцу, даже Юрке-женатику со всем его белобрысым семейством — тошно сделалось. Чтоб армагеддон грянул раньше времени и устроил судилище адское каждому за его загубленную душонку. И дня не прошло, чтобы кто-то к Мишке не заглянул, настырно руша его фантазии о несчастном одиночестве. Долбёжка в глухую стену его мирка даже соседа доконала — периодически тот щедрился на пару ласковых и обещание позвонить куда следует. Дверь Мишка, конечно, ни разу не открыл, даже не вставал глянуть, кто там явился по его душу, только пуще бесился. А чего они приходят, ну в самом деле? Он тут горюет, нет у него ни сил, ни… сил, время подгадывать, когда назойливому визитёру надоест и можно будет заказать еды. Радовало только то, что общество потребления победило и делать это не возбранялось хоть круглые сутки. Кошелёк у Мишки, конечно, был не резиновый. Накопленные на отпуск деньги планомерно мельчали до пятизначной суммы его месячной зарплаты, намекая, что пора бы оторвать жопу от кровати. Намёк был понят, но проигнорирован. Стоило навязчивому визитёру утихнуть, Мишка заказал пиццу, уже примеряя, к какой бы горке пустых коробок приладить скорое пополнение. Впрочем, сегодня не сложилось. Причём всё разом! И курьер оказался идиотом распоследним, и Мишка бдительность ослабил. Глянул он, как обычно, через щёлочку приоткрытой двери и не нашёл цветастой коробки на привычном месте. Нашлись там знакомые, подаренные прошлой осенью кроссовки в луже. Ещё бы он их не узнал! Ползарплаты отгрохал! Насквозь мокрый Владик будто только из бассейна вылез. — Достучался! — не попадая зубом на зуб, улыбался он лучезарно и чуть пришибленно, точно щенок, на которого в ведре для утопленников места не хватило. Мишка в тот же миг скривился и, забыв запереть дверь, поплёлся в кровать. Ну а что ещё тут сделаешь? Права выдворить его, оказывается, у Мишки нет и не было. А по чести сказать, он про Владика и думать забыл, разогнавшись на этой тошнотворной карусели жалости к себе. Забравшись под одеяло с головой, он старательно игнорировал любую попытку затеять с ним беседу. Хотелось, конечно, оправдаться, мол, я не я и вообще всё это маминых рук дело, но… Зачем? К счастью, Владик не забрасывал его обвинениями и объясниться немедленно не требовал. Таким уж он был: обаятельно мягким любителем сглаживать углы и неуёмным искателем всего хорошего в беспросветной темени. «На том и сошлись, — усмехнулся Мишка. — За то и любил». Под толстое, пропахшее потом и пролитым соком одеяло просачивался лёгкий аромат классического олдспайса. Подумать только, ещё недавно Мишка слюной бы изошёл, а теперь только сдерживает рвотные позывы. Он, кажется, задремал, уже привычно тревожно, пока снаружи доносился тихий шелест мусорных пакетов и треск скрученных коробок. Гудели стиральная машинка и пылесос, периодически щёлкал дверной замок, а по ногам бил сквозняк из распахнутого окна. Ну и как тут спать? — недовольно и голодно ворочаясь с одного бока на другой, думал Мишка. Когда же дверь хлопнула ещё раз и послышались напористые шаги, он уже знал: дела по дому кончились и сейчас его выволокут… Додумать Мишка не успел — последний оплот, за которым скрывался его позор, был сорван одним рывком. По глазам ударил ослепительно-белый свет единственной лампочки под потолком, а кожу обдало натуральным морозом. Дёрнувшись с кровати, он глянул за окно с опаской — не провалялся ли он так до самой зимы? Нет, там обычная питерская морось и привычный в Мурино сквозной ветрище. — Пойдём, — мягко ухватив его под локоть, позвал Владик. — Пора тебя в порядок приводить. В ванной стоял парной туман, любезно замылив отражение в зеркале — рожа у него сейчас, наверное… Мишка снова скривился и нехотя потянул за полы провонявшей футболки. Кое-как ту содрав, он невольно напоролся взглядом на Владика. Ласковая и чуть измученная улыбка победителя красовалась на чисто выбритой физиономии. Он топтался на месте, то и дело роняя взгляд на заметно округлившееся пузо так, будто там томатным соком выписали все тайны мироздания, и, угадал Мишка, едва себя сдерживал, чтобы не броситься к нему с объятиями. А не бросался, ох, это он точно знал, потому что вымок до нитки. Он рывком сорвал остатки одежды, шагнул в стеклянный короб душевой кабины, прошипел от врезавшейся в макушку кипяточной капели и заперся, задыхаясь не то стыдом, не то горячим воздухом. Смотреть на Владика — чистая пытка! — Я пока кофе сварю, зови, если вдруг что, — заявил он привычно, по-хозяйски, так, будто в последний раз только вчера виделись и не случалось между ними никаких скандалов. Вопреки искрящему в воздухе дружелюбию, он остро чувствовал пробегающий холодком по спине скорый разбор полётов. И так это взбесило Мишку, что у него аж голос прорезался: — Сам-то переоденься, ходишь мне тут, паркет портишь… — Не ворчи, — ничуть не уязвлённо хохотнул Владик и добавил: — А то конфет своих не получишь. Дверь тихо щёлкнула, а Мишка только в очередной раз убедился: их единственная ссора такая же редкость, как выиграть полцарства в лотерее. И тем горше ему делалось: что ни придумывай и как ни оправдывайся, а Владик по всем пунктам такого отношения не заслуживал. А Мишка не заслуживал его. — А может, и права была мама… — прохрипел он, выдавливая прохладный гель для душа на ладонь. Подумав об этом чуть дольше, Мишка нахмурился. Может, и правда в истории этой он если уж не злодей, то хотя бы дурак? Не бывает ведь так, что все вокруг идиоты… Ничего не решив, он вымылся до скрипа, обмотался полотенцем и, собравшись с духом, стёр мутную пелену с зеркала. «Бродяга чистопородная!» — хохотом пронеслась мысль в голове. — Старый, — заключил он, разглядев то тут, то там проскальзывающие даже в бороде седые волоски. Потухшие глаза терялись в глубоких морщинах, нос раскраснелся, как у бывалого пьяницы, а недавно заработанные веснушки поблёкли на серой коже. Мишка прошмыгнул мимо островка кухни и спрятался под одеяло. В нос ударил острый запах любимого кофе, свежего белья и… И всё ещё дорогой сердцу запах Владика. А тот себя долго ждать и не заставил. Подобрался к Мишке бесшумно, юркнул под бок и привычно ткнулся носом в затылок. — Я… — начал было Мишка и тут же прикусил язык, едва терпя мерное и родное дыхание по коже. «А что я? Обвинил тебя в предательстве без права на апелляцию, а потом изменил, и мне вот ну вообще ни капельки не стыдно?» — горько усмехнулся он. Подумать только! Когда-то ведь и Мишка точно так же жался к Юрке, готовый всё на свете и бросить, и простить! И рвануть следом в Москву… Напрасно. Следующим днём до мамы дошли новости о предпочтениях сыночка, а Юрка так перепугался, что женился через месяц. Карма. — Прости, — ласково, кончиками пальцев поглаживая его по плечу, шепнул Владик. — За мою выходку… — продолжал он совершенно невпопад, каждым словом затягивая тиски на Мишкином сердце, и без того готовом лопнуть, как раздутый шарик. — Я просто… Ты только не подумай, что я тут оправдываюсь! — выпалил он и поплотнее прижался к его спине. — Мне тесно здесь и страшно, казалось, и тебе так же, всем так же… И что ты понимаешь… — Нет, — оборвал его Мишка и, придерживая полотенце на поясе, резво обернулся, споткнулся взглядом о без вины виноватое личико и едва не задохнулся со стыда. Ну как ему в голову-то взбрело, что Владик, воплощение слов «невинность» и «верность», мог его предать? Почему он был таким слепым? Мишка тихо-тихо выдохнул, провёл тыльной стороной ладони по раскрасневшейся от скорой простуды щеке, завёл пару русых прядок с вымокшей чёлки за ухо и решился: — Ты был прав, — шептал он, заглядывая в блескучие серые глаза. — Я эгоист, — и только Владик собрался привычно возразить, как он нахмурил брови и предупредительно покачал головой. — Ты можешь, нет… Ты должен ехать и строить свою лучшую жизнь подальше отсюда. А я… не хочу. — Тогда и я не хочу, — просто пожал плечами тот, будто они спорили о меню на ужин. Мишка скрипнул зубами и едва сдержал брезгливую дрожь, спрятал руку под одеялом и прикрыл глаза. К чертям эту покладистость, ему нужен был скандал! И Владик, этот плюшевый садист, прекрасно это знал! Тут уж Мишка не вытерпел: всё подчистую выпалил и во всех подробностях. И про их с Юркой «дружбу» после семейных застолий, и про новую его тихую гавань по имени Саша. Начал он, конечно, с доноса и во всех красках расписал, как всё это время свято верил в предательство Владика и каким слоем чистейшей ненависти поросли все его тёплые чувства. Слова лились безотчётным потоком, а Владик и бровью не повёл: ни обиды, ни горечи или хотя бы жалости. — А кто бы иначе подумал? — развеял липкую тишину Владик, ткнувшись холодным носом ему в грудь. — А в остальном… Мы ведь поругались, имел право, да и какая теперь разница? С Юрой вообще не смеши, — хрипло усмехнулся он, зацеловывая каждую веснушку на ключицах и плечах с такой неподдельной нежностью, что от боли в ушах свистело. — Этот мудак мне после каждой вашей встречи отчитывался. И чего только добиться хотел… Мишка поперхнулся застрявшим в горле вдохом, зажмурился до болезненной рези в глазах и совсем застыл. — И почему ты тогда… — слова так и застыли где-то в похолодевших кишках. По чести сказать, Мишка всегда считал его слегка недалёким: улыбался Владик по поводу и без, едва только его завидит, смеялся даже над самой глупой шуткой и смотрел всегда как ребёнок на Деда Мороза. Чего уж тут, Мишке льстило снова стать центром чьей-то жизни. Но теперь… — Истерик не закатывал? — подняв на него спокойный взгляд, догадался Владик. Мишка кивнул, а тот пожал плечами и заявил: — Думал, врёт. Не верил, что ты вот так при жене и детях стал бы… — Он шумно выдохнул, на лице заиграли желваки, и, прежде чем Мишка успел заметить выступившие слёзы, зарылся в одеяло. Вцепившись в костлявое и хрупкое плечико, Мишка толкнул его на спину и, не желая понимать услышанное, выискивал в серых глазах хотя бы зачатки презрения. Но Владикова любовь была непреклонна и, что самое теперь горькое и гадкое, была она безусловной. Осознание накатывало робкими удушливыми волнами — да, может, он не верил, но допускал. И принимал. Вот он, тот самый человечек. Тот, кого он так долго искал в чужих постелях и семьях, а потом нашёл и сам же предал. Тот, кто любил его не «благодаря», а «вопреки». «И всё-таки права была мама», — растеклась горечью за грудиной неотвратимая правда. Вот он, тот самый человечек, жаль только, Мишка был уже не тот и далеко не «самый». — Я тебя на дно тяну, мне тошно от этого, — признался Мишка себе, ему и всему миру, откинувшись на спину, — а Саша… А с Сашей, — он смолк, крепко призадумавшись, — с ним всё равно где, вот какая теперь разница. Пойми, я уже старый, не хочу меняться, переучиваться, и нет у меня сил жизнь с самого начала строить! И мне даже не стыдно всё это тебе говорить, понимаешь? Больно ли тебе сейчас? Мне всё равно… Я ужасный человек. — Тоже мне новость, — покачал головой Владик, поудобнее укладываясь на подушке повыше, подтянул его поближе, запустил пальцы в ещё влажную нечёсаную рыжую шевелюру и прошептал: — Хорошие люди давно вымерли, Миш, остались только живучие. Владик приподнялся на локтях, внимательно его оглядел, точно пересчитывая каждую морщинку и лезущие в разные стороны волоски на бороде, мягко улыбнулся и кивнул в сторону кухни. Вылез из-под одеяла и, чуть пошатываясь, подобрался к раковине. Мишка болезненно скривился, заметив дрожащие руки, непривычно напрягшиеся плечи. Прерывисто выдохнув, он поднялся следом с чистосердечным, но неозвученным признанием: ему ни капельки не всё равно. И даже будь Владик хоть трижды во всех пакостях Мишкиной жизни виновен, ему не хотелось быть причиной этой боли. Сев за стол, он неотрывно глядел на сгорбленную спину под тонкой рубашкой, повертел в похолодевших руках ещё тёплую кружку с кофе и прочистил горло. И всё-таки дураком он был только однажды. В фантазиях своих о том, чтобы вернуться в прошлое и «их с Владиком» перечеркнуть. — Саша, значит? — смущённо уточнил Владик, треморными пальцами разрывая обёртку «коровки». Мишка кивнул, еле-еле терпя треск в окостеневшей шее, а он продолжил. Продолжил, будто ни капельки они не любовники, и никогда между ними не случалось ничего крепче и теплее дружбы: — И всё у вас серьёзно? — Хватит, — выдохнул Мишка, уронив взгляд в чернющий кофе с осевшей пенкой. — Ясное дело, я заслужил, но себя-то не… — Сам хватит, — шутливо треснув его по плечу, перебил Владик. Отхлебнул своего остывшего чая, толкнул ему примирительную конфету по столу и, уставившись на понурого Мишку крокодильим взглядом над кружкой, глухо буркнул: — Отвечай давай, а то выставлю на балкон без полотенца. — Ты-то? — безотчётно хмыкнул Мишка, царапнув по щуплому, а с некоторой стороны и вовсе слегка феминному юнцу оценивающим взглядом. Тут же споткнулся о нахмуренные брови и признался: — У меня всё серьёзно, а у него… — Пожав плечами, он обречённо выдохнул, выставил локти на стол, уронил лицо в ладони и прохрипел: — Наори ты уже, не могу я так. — Куда уж мне! — шумно, со свистом хохотнул Владик. — Всё, чем богат, уже потратил у тебя на голосовой почте. Не слушай, такой стыд… — протяжно крякнул он, заметно покраснев. — Просто интересно, серьёзно у тебя это или как с этим мудаком… — Серьёзно! — раздражённо перебил Мишка. В тот же миг сдался в руки гнева и Владик: грохнув пустой кружкой по столу, он резко сорвался с места и, покачнувшись, замер. Обвёл его долгим испытующим взглядом, будто надеясь вычитать на измождённой усталой роже, что всё это враньё, всё нервотрёпки для и наказания ради. Но, видимо, не отыскав, спокойно кивнул, выцепил из-под раковины пакет, шагнул к шкафу и принялся методично складывать остатки своих вещей. — Прости… — промямлил Мишка заплетающимся языком. Заметив, как тот, и не думая ответить, уже навострился уходить, он глянул мельком на часы — полночь, общежития уже час как закрыты. Владик не раз жаловался на «противную до невозможности коменду» и такого же соседа. В последний год так и вовсе почти прописался у него в Мурино, когда тот обзавёлся привычкой таскать к ним девушек на ночь. Мишка вздохнул, потёр уставшие от яркого света глаза и подошёл к шкафу, потеснил распсиховавшегося Владика в сторону. Выцепил со своей полки какие-то джинсы, трусы и подаренный на Новый год свитер. На первый взгляд приличный, серый, вязаный в стиле девяностых, но если приглядеться, то видно — олени с ветвистыми рогами меж заснеженных ёлок осваивают догги-стайл. — Метро скоро закроется, оставайся, а я поеду… — кряхтел он, прыгая на одной ноге, пытался втиснуть ногу в штанину. Задумавшись о том, куда бы ему деться, Мишка не заметил тишины в ответ. Подхватил ключи и телефон, сунул в карман пару «коровок» и, стоя в прихожей, втиснул босые ноги в конверсы. Рывком за локоть Владик притормозил его у уже открытой двери. С удивительной силой пригвоздил к стене, уставился на Мишку нечитаемым взглядом. То ли голову ему сейчас раскроит, то ли в ноги бросится — поди угадай. Впрочем, не случилось ни первого, ни второго — Владик встал на цыпочки, обхватил ладонями бородатые щёки, чтобы уж точно не отвертелся, и поцеловал. Щемяще мягко и, как всегда, нежно и томно, но непривычно быстро. А потом нагло вытолкнул растерявшегося Мишку из квартиры и хлопнул дверью. — Свой ключ лично тебе в руки верну, — глухо, сдавленно и рвано, с явной истерикой в голосе предупредил Владик. — До встречи.