Неустойчивые игры. Новый рассвет.

      Связали друг друга нитями накрепко [травмирующими событиями].       Жадно вгрызались друг в друга [клетку за клеткой] сдирая с лица эту улыбку-мимикрию.       Оплетённые намертво [и не сбежать] проволокой накáленной,       Прижимаемся друг к другу [в тесной отдушине] раненой душой к душе раненой.              Он вошёл в квартиру усталый, бледный как мел, с чёрными мешками под глазами, стянул свой выпускной костюм, выпачканный изнутри чужой засохшей спермой. Принял душ, заторможенно намылился гелем с цветочным ароматом. Постоял под освежающими струями. Грязным он себя не чувствовал. Только вымотанным. После прошёлся по комнате, закидывая необходимые вещи в спортивную сумку. Сгрёб все сбережения, которые у него были и, предупредив её, что уезжает с другом на две недели, вышел. Она снова ничего не спросила, и в этот раз он был ей даже благодарен.       Они нагрузили полный багажник выпивки и закусок, и на старенькой серой Ауди поехали прочь из этого города. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на несколько дней, но они могли сбежать. И они сбегали.       Антон, вопреки своим высоким запросам, выбрал полудикий пляж со скромной зоной отдыха. Семёна это устраивало. Находиться среди хаотично-весёлого скопления людей было бы слишком тяжело для обоих.       Первый день по приезду они бездумно валялись на берегу у самой воды, в тени навеса, изредка забредая в прогретую солнцем воду, не столько из желания отмыть себя этой кристально-чистой влагой, сколько утопить себя в ней же. Потягивали мартини прямо из горла по очереди, опустошая бутылку за бутылкой, но не напиваясь так чтоб сильно. Дымили сигаретами, теперь уже на пáру. Полусонные, полупьяные, наедине каждый с собственным выпускным кошмаром, вбитым в тело пятикратно.       Семён невидяще смотрел в обманчивую бирюзовую гладь у их ног, на выступы острых камней под самой её поверхностью. Таким же обманчивым спокойствием был он сам, изнутри испещрённый глубокими окаменевшими ранами. После ночи в гараже всё теперь казалось каким-то отдалённым, замыленным, ушедшим в прошлое. Школа, одноклассники, Луганов, Келлер. Но дальше всех ему казалась Илона. От неё ничего не осталось. Только эта бирюза, уходящая за линию горизонта. Он изредка посматривал в сторону Антона, но лишь смутно помнил, что они с ней сделали. Он с головой окунался в бирюзовые воды, но не мог себя заставить окунуться в омут своей памяти. Потому что боялся, если увидит эту россыпь рваных картин, то сам рассыплется прямо здесь на месте.       И всё же Окс, тёплый, такой же усталый, такой же пьяный, был рядом. Они просто лежали бок о бок, ощущая тепло друг друга. Антон водил фалангами пальцев по его алому шрамированному монстру, растянувшему свое тело от внутренней стороны бедра до живота, покрытому, подобно чешуе, последними наростами отмякшей от воды корочки. Семён вяло думал о том, что было бы неплохо, если бы Антон впился ногтями в его тело и содрал к чертям очередной пласт боли. Но тот только продолжал поглаживать напитанную водой кожу с рельефными выемками и больше ничего не делал.       Эти шрамы заживали как-то неправильно.              В таком анабиозном состоянии они провели все две недели. За это время солнце покрыло их тела здоровым румяным загаром, а бриз выдул из мыслей остатки тёмных картин. Точнее, шикарно, до песочного оттенка загорел Антон, а Семён был красный как варёный рак с облезлой от загара кожей.       В последний день, предчувствуя своё возвращение к жизни, они решили оторваться по полной. Семён, упившись до весёлых чертей, скинув плавки, сверкал голым белоснежным задом в бирюзовых волнах под восхищённые взгляды группки девчонок. Когда он, нарезвившись в воде, вышел на берег, они в режиме непрерывной съёмки принялись запечатлевать его дерзкие розовенькие прелести. Семён бесстыдно позировал им под оглушительные визги. Антон, устав от этого бедлама, кинул в Кружанского полотенцем. Сам подошёл к девочкам и, отобрав у них камеры, час потратил на то, чтобы очистить их от компромата. Свои фотографии топлес он им оставил. Нужно же что-то вспоминать дамам после отдыха.       Впрочем, несколько фотографий Кружанского, которые он счёл эстетически приемлемыми, предусмотрительно перекинул к себе в телефон. Практически все. Почему бы и нет, ему тоже нужны воспоминания, в конце концов.       На следующее утро перед обратной дорогой, стоя на берегу, помятый, с головной болью, но успокоенный и отдохнувший, Семён написал ей, что едет домой. Потом достал сим-карту и зашвырнул в бирюзовые волны.       Что прошло, то должно оставаться в прошлом.