Неустойчивые игры. Новый рассвет.

      После того, как они спустили все свои сбережения на оккупацию пляжа и литры спиртного, Семёну пришлось снова устроиться на подработку. Первый шаг во взрослую жизнь, первая ступень вверх, а не вниз. Так что он, с залихватски натянутой набекрень красной кепкой и в рабочем комбинезоне, обслуживал машины на заправке. Но каждый раз, когда на горизонте маячил очередной чёрный Ланд Крузер, у него сердце рвало грудь. Оставаться в этом городе становилось всё сложнее.       Пару раз к нему приезжал заправиться Антон, и во второй его приезд Семёна вышибли с работы. Во-первых, в ожидании клиентов они закидали бычками всю заправку, во-вторых, ржали так, что звенели окна кассы, а в-третьих, и самых главных, когда недовольный клиент обозвал рыжего криворуким оглоёбом, Антон заехал тому локтем по зубам и обложил такими угрозами, что даже у матёрого Семёна порозовели уши. Сам Кружанский в этот момент, насвистывая, намывал с пульверизатора лобовуху стоящей рядом чёрной Камри.       – УБЕРИ ОТ МОЕЙ МАШИНЫ СВОИ ГРЯЗНЫЕ ЛАПЫ!!! – взвыла Камри и выплюнула из своих недр черноволосую фурию. Она, вырвав из рук Семёна тряпку, начала лупить ею по его обалдевшей морде, а он, не растерявшись, принялся героически обороняться пульверизатором.       Антон, занятый козлиной из Фольца, не заметил, как взбешённая красотка, вылетевшая из другой машины, сверкая своими голубыми глазищами-бриллиантами и кроваво-красной помадой, обложила Семёна такими матюками, что ласковое «оглоёб» на их фоне показалось угуканьем младенца, сжимающего губами женскую грудь.       Когда на место инцидента подоспел хозяин, заправка выглядела так, будто её навестила сама Эльвира. Хотя иначе эту фурию было не назвать. Потирая ноющую от каблука задницу, Семён восхитился, какие женщины всё же бывают сильные. Потому что он бы на таких каблучищах и секунды не устоял. Чего уж говорить о точном попадании в зад с размаха на одной ноге.       И вот, спустя три дня он снова стоял за прилавком музыкального магазина. Антон и там успел его навестить, отметив, что ему будет не хватать секси-Марио, но футболка анархиста ему идет всё же больше. Прикинувшись добропорядочным покупателем, он приобрёл у Семёна подвеску с панковской рыбой-удильщиком и там же надел ему на шею, скалясь также доброжелательно, как и сама рыба.              Время так и шло, незаметно оттесняя тёмное прошлое и обволакивая стабильным настоящим. Они созванивались, иногда выбирались в клубы и напивались, иногда просто бесцельно прогуливались и шкодничали по городу. На Ауди, громыхая басами тяжёлой музыки и оставляя за собой табачный шлейф, подобно реактивному самолету носились по вечерним дорогам.       Но иногда Антон сбрасывал скорость и начинал приглядываться к окружению за окном, вздыбливая вокруг себя атмосферу беспокойного напряжения. Тогда его взгляд снова становился пронзительным и холодным, высматривающим только ему ведомое нечто в ночных улицах, освещённых электрическим светом придорожных фонарей, витрин и неоновых вывесок. Только после того, как Семён хлопал его по коленке, он, будто очнувшись от наваждения, стряхивал с себя эту пелену подступающего мрака и снова сверкал своим озорным глазом, предлагая совершить очередную милую безнравственную пакость.       Даже пропустив его душу через мясорубку самого тяжёлого кошмара, этот одноглазый дьявол продолжал оставаться рядом. Даже сам пройдя через собственный кошмар, продолжал весело скалиться и прижиматься к его плечу своим. Этого было достаточно для того, чтобы жить. Но больше они ни разу не возвращались к тому, что было в школе и на самом выпускном. Ни на словах, ни на действиях. Оставаясь друг другу напоминанием о череде совершённых ошибок без возврата.       Когда, нагулявшись до глубокой ночи, Семён, распрощавшись с Антоном, заходил в свой подъезд, то рефлекторно съёживался, каждый раз ожидая, что внезапно из темноты тамбура выскользнут знакомые руки и свернут ему шею. Но Келлер больше не появлялся. А ему всё больше хотелось сбежать из этого города. И в этот раз навсегда.              Упустив все возможные гранты и дотянув до момента, когда даже на платное до сдачи документов оставались считанные дни, Семёну пришлось всерьёз задуматься о выборе будущей профессии. Он весь последний месяц изучал буклеты ВУЗов и никак не мог понять, кем вообще собирался быть. И собирался ли. Он пробегал глазами по списку факультетов и специальностей, совсем отчаявшись, и наконец решил, что выберет ту, которая хорошо звучит.       Архитектор-градостроитель, хммм, неплохо. В дипломе эта запись будет выглядеть солидно. А работа по специальности… да где такое было. Хотя такие навыки вполне могут пригодиться на случай, если ему понадобится возвести собственную фортификацию.       Ещё через день позвонил Антон, запаздывающий с поступлением, как и он сам.       – Забрал красотку из ремонта, завтра еду отдавать документы, – радостно сообщил он. – Ты со мной, котик?       – С тобой, – без раздумий ответил Семён, всё еще мучаясь выбором.       Они поехали вместе поступать в другой город за четыреста километров от родных пенатов. Там Антон отдал документы на юридический. А Семён – на журфак.       Красная красавица несла их обратно, в открытые окна бил встречный ветер, вздымая их вихры дыбом. Колонки рычали гроулингом, Семён в солнечных очках, закинув ноги на бардачок, чиркал колесиком зажигалки, пытаясь безуспешно прикурить.       – Слушай, Окс, мы же теперь с тобой как те самые! – внезапно озарившись, выдал он.       – Те самые, о ком я думаю?       – Именно они, – подтвердил Семён и выбросил в окно чёртову сигарету, которая погнулась от ветра, но так и осталась не прикуренной.       – Пффф, в таком случае как твой будущий адвокат настоятельно рекомендую тебе заглянуть в бардачок, далбаеба ты кусок, – весело оскалился Антон, наблюдая за его потугами последние минут десять.       Семён, порывшись в ящичке, извлёк турбозажигалку, взвесил чудо-агрегат в ладони и наконец-то прикурил.       – … чемодана с наркотой не хватает, – глубоко затянувшись, изрёк он.       – Ты – моя наркота, Кружанский.       – А ты – моя.       – Хахахаха       – Хыхыхыхы       Машина, чуть прихрамывая, неслась по магистрали. Киа Соренто, прошедшая девять кругов восстановления, была всё так же прекрасна снаружи. Но оба они знали – однажды сломавшись, прежней ей было уже не стать. Машина медленно умирала. А их жизнь продолжала идти своим чередом. Нужно было двигаться дальше. И они двигались. Нужно было жить, несмотря ни на что. И они жили.              В августе Семён как-то уж слишком неожиданно узнал, что его острог последние пару месяцев активно готовили к сносу. Выглянув в окно, он увидел макушки кранов, возвышающихся инопланетными монстрами над крышами домов, и задался вопросом, как он мог об этом узнать последним. Сердце заболело, но идти туда он не хотел. Не мог себя заставить увидеть всё собственными глазами. И всё же когда начался снос, он пришёл. Стоял за забором, вцепившись пальцами в провисшую рабицу и смотрел сквозь ромбы, как его убежище равняют с землёй.       БАУУУУУМ – рушились его стены. БАУУУУУМ – крошились в щебень его холсты. БАУУУУУМ – последние десять лет его жизни, впитанные в бетон, превращались в руины. Возможно, так было даже лучше. Это не какая-то сим-карта, брошенная в море. В этот раз избавление от прошлого было куда масштабней.       Первое время у Семёна сердце обливалось кровавыми слезами. Но что тут оставалось, кроме как смириться. Такая же неизбежность, как и всё остальное, произошедшее с ним за последние четыре месяца. Оставалось всё это только принять и жить дальше.       Мудро рассудив, что это хороший шанс избавиться от прошлого себя, он принял это событие не как крах, а как возрождение.       Тридцать первого августа, нагрузив Соренто необходимым барахлом, они покинули свой родной город окончательно, переезжая один в общагу при универе, другой в свою новую квартиру в мегаполисе.       – Мистер «Оксфорд» … – Семёну вдруг вспомнилось прозвище Окуста, которое к нему приклеилось в школе. – Слушай, чел, а почему ты не уехал учиться за границу?       – Не мог же я оставить свою малышку Соренто в одиночестве. После того, что с ней произошло. Я просто чувствую, что нужен ей, – Антон любовно погладил руль и обнажил зубы в весёлом оскале.       – Нужен, – согласился Семён.       – А я и здесь могу получить всё, что нужно мне, – заключил Антон, смотря как в зеркале заднего вида с горизонта исчезают очертания их города.              

***

             Первая неделя в универе оказалась невероятно познавательной. Семён узнал, что в столовую нужно приходить по крайней мере за десть минут до перемены. Что на сдвоенных парах спать можно только с открытыми глазами, другие способы сна беспощадно карались. Что женщины, работающие вахтёршами в студенческих общежитиях, превосходят по силе самых матёрых мужиков. Его она превзошла в первый же вечер пятницы, когда он пытался пронести в общагу бутылку полюбившегося мартини.       Он был восхищён. Её алкогольные детекторы в момент распознали лишние полтора килограмма, оттягивающие его сумку. Тара с горючим, не прошедшая таможню, была безжалостно ликвидирована и упрятана на склад временного хранения, но тут же и реализована. А Семён провел незабываемо скучный вечер в компании незабываемо скучного соседа по комнате. Но урок он усвоил: никаких спиртных напитков в вечер пятницы. Запасаться алкоголем строго среди недели. А распивать исключительно по выходным.       Ещё он узнал – и это было главным и самым шокирующим открытием – здесь его чудиком никто не считал. Потому что чудиками здесь были все. И это было так непривычно, что вызывало досаду. Внезапно он стал совершенно обычным парнем. Студенческая жизнь в универе, полная голода и недосыпа, захлестнула его и понесла.              Кое-как влившись в непривычный студенческий ритм, к концу месяца Семён, чуть осмелев, позвал Антона в общагу отметить наконец-то их поступление и начало новой жизни, которая у обоих била весёлым ключом. Но, как и опасался Кружанский, вахтёрша не пропустила его гостя, угрожая побить их, псов окаянных, черенком от развалившейся метлы. При взгляде на это устрашающее оружие, сразу становилось понятно, что оно пережило немало битв и закалилось в боях достаточно, чтобы обоим крепко надавать по их холёным задам.       Антон, будучи юношей благовоспитанным, с этой роковой женщиной в полемику решил не вступать и так и отчалил ни с чем. А Семён, одиноко, но гордо, удалившись в свои опочивальни, так накушался с горя припасённым коньяком, что в одиннадцатом часу ночи с бутылкой, наполовину полной горючего, бесстрашно ввалился к ней в каморку выбивать пропуск для милого сердцу друга.       Через час они с вахтёршей, сжимая друг друга в страстных объятиях, придавались акту песнопения.       – ТОЛЬКО МЫ С КОНЁЁЁМ… – завывала Изольда Игнатьевна, обливаясь слезами и крепче стискивая Кружанского.       – …ПО ПОЛЮ ИДЁЁЁМ… – рыдал придушенный Семён, мысленно моля ее ослабить удила.              Провели они эту ночь славно. Пропуск на постоянной основе для белокурого голубушка Антошеньки был Семёном раздобыт осипшим горлом, потом и обезвоживанием.       Но на следующий день, когда он натоптал в коридоре грязными после грозы кросами, с черенком от метлы его жопа всё же познакомилась, хоть и ласково.