Тропа в неизведанное

Послышался усталый вздох, и красноглазый опустился на одно колено перед рекой. — Брат, слышишь ли ты меня? — негромко проговорил Айвен. В ответ и без того неспокойная река задрожала, словно отвечая ему. — Опустим колкости. У меня вести важные, — сделав небольшую паузу и убедившись, что Лоргон его слушает, он продолжил: — Странности случаются вокруг. Встретил я путников не из мира сего… Да-да, знаю, бредово звучит. Но лжи в словах их я не учуял. Журчание стало громче, вода покрылась рябью от долгого диалога по ту сторону. — Они… сильны, это видно. Скорее всего, они эльфы или подобные им, — излагал свои мысли Айвен, вспоминая и золотые волосы Эграсселя. — Я посчитал это важным, вот и связался с тобой. Почему не через меч? В доме сейчас людно… Ха, да, отдых мой недолго длился. Ну ладно, брат, буду ждать твоего скорейшего прихода для разрешения ситуации сей. Встав с земли, он отметил, что река поднялась, а течение стало слишком буйным. Тут он увидел, как огромный ствол с мощным потоком стремится к его дому. Он нахмурился и поспешил в дом за клинком, не обращая внимания на остальных, всё ещё сидящих у камина. Выбежав из дома, Айвен сделал разрез на руке. Дальнейшие действия были отработаны: река послушно успокоилась, но мост спасти не удалось. — Будет неудобно ходить в деревню… — размышлял он, потирая подбородок. Тут откуда ни возьмись появился староста той самой деревни Посеки. Увидев святого крестоносца, тот аж встал по стойке смирно и начал глаголить: — Господин крестоносец! Мост совсем старый был, река разбушевалась, вот и не выдержал! Вы дайте разрешение своё нам мост построить, люди у нас крепкие есть! — кричал старик, стараясь перекричать дождь и журчание реки. — Разрешение я своё даю, — сказал Айвен, не повышая голоса. Его и так услышат. У него не было времени возиться с этим мостом. Он развернулся и направился в дом. * * * * В комнате раздавался лишь треск камина. Двое путников сидели молча, смотря на сокрушающий огонь. Взгляд Эграсселя устремился на беловолосую девушку. Та, стараясь переварить полученную информацию, держалась подальше и откровенно подрагивала. Эграссель смиренно улыбнулся и подозвал её ближе. — Я же не кусаюсь. Пойдём, тут потеплее будет. — Его улыбка была сияющей, не лживой, словно правда божья. Ло не первый раз видел, как самые разные существа тянулись к их негласному лидеру. Она слегка поколебалась и тоже села рядом. Эграссель повертел головой в поисках чего-то, чем можно прикрыть девушку. Силой своей он вытянул плед с кровати и накинул его на плечи голубоглазой эльхи. — Спасибо… — Не за что благодарить. Поведаешь нам свою историю? — Эграссель с осторожностью взглянул на девушку, которая слегка сжала пальцы в кулачки. — Из-за… войны, что прошла много лет назад… войны, в которой мы потерпели поражение. Итогом стало, что люд стал прогонять нас как скот, да убивать при каждом удобном случае… — Она горько улыбнулась и продолжила: — Дедушка говорил, что капитан и его заместитель — самые страшные из всего отряда, но так же не назвал их плохими… Я просто испугалась, не знала, как себя вести... Вдруг в комнату вбежал Айвен, стремительно приблизившись к полке с ножами, после чего так же быстро вышел на улицу. Эльф переглянулся с сидящими рядом, но никто это не прокомментировал. — Что случилось? — спросил Лололошка, оглядываясь через плечо на пришедшего крестоносца. — Река вышла из берегов, вот и пришлось разбираться, чтоб не расшибло мой веткий домик паленом. — Айвен усмехнулся и положил нож обратно, после чего повернулся, устремив взгляд на Лису. — Слушай, Лиса. Ранее я вспылил. Но та злость копилась десятилетиями. Прости меня, не стоило мне выходить из себя. — Я понимаю. Всё в порядке, Айвен. — Наконец-то дышать рядом с вами можно, — отозвался Лололошка, когда всё разрешилось. Эграссель же просто усмехнулся и посмотрел на Айвена. — Это верно. Вы двое тоже меня удивили. Такого моя долгая жизнь ещё не встречала, — честно отозвался Айвен Он отошёл к очагу, поправил поленья и, вернувшись к компании, сел на свободное место. Его взгляд, в котором уже не было прежней подозрительности, скользнул от Эграсселя к Лололошке. — Вы упомянули, что путешествуете по мирам… — начал он, подбирая слова. — Вы перемещаетесь лишь между этими мирами или в самих измерениях тоже? Лололошка оживился, а Эграссель мягко улыбнулся. — Самый честный ответ — и то, и другое, — сказал полуэльф. — Мы можем пройти в соседнюю долину, а можем шагнуть в мир, где небо зелёное, а деревья поют. А также с недавних пор наши шаги стали дальше — параллельные реальности открылись нашему взору. — Всё благодаря вашим с Гуахом трудам, вы сделали огромный рывок, — не счёл лишним упомянуть Эграссель. — И все эти миры, даже реальности… они реальны? — Айвен покачал головой, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с любопытством. — Настолько же реальны, как ты, эта комната или пламя в камине, — уверенно ответил Эграссель. — Просто законы там могут быть иными. Гравитация, язык, сама природа магии… Всё это изучать — наша цель и наша радость. — Цель? Зачем? — спросила Лиса. — Чтобы нести свет. Чтобы ростки разума не гибли во тьме неведения, — пояснил Эграссель. — Чтобы однажды, когда нити судеб всех миров сплетутся, у них был шанс понять друг друга. А не воевать. Путешествовать по мирам волшебно… Мы хотим, чтобы не только мы могли это, чтобы эта искра развивалась и давала шанс множеству существ познать разные уголки вселенной… — он бросил взгляд на Лису, которая слушала, затаив дыхание. Айвен задумчиво кивнул, будто примерял эту чужую, необъятную правду к своим строгим, выверенным представлениям о долге и вере. — Странная у вас миссия… Но, думаю, не менее благородная, чем наша, — наконец произнёс он. Потом глянул на гаснущий камин и окно, за которым царила кромешная, промокшая ночь. — Но на философию время ещё будет. Сейчас всем пора отдыхать. Он встал и с привычной солдатской практичностью принялся устраивать ночлег. Из кладовки появилось грубое, но чистое сено, которое он ровным слоем расстелил у дальней стены, подстелив поверх плотную ткань. Для Лисы он молча указал на свою кровать — тот самый единственный предмет мебели такого рода, — но та, покраснев, отказалась, предпочтя устроиться в углу на сложенных пледах. Айвен всё же уговорил её ночевать на его кровати, а сам, немного поразмыслив, сказал, что потеснится с Лисой. Двое же Первых должны были спать на одной подстилке — на раздельные сена бы не хватило. Лежанка получилась на удивление мягкой и уютной. — Не роскошество, но согреет и позволит выспаться, — констатировал он, отряхивая руки. — Кто на первом дежурстве у камина? Лололошка тут же вызвался, получив от Эграсселя понимающую улыбку. Эльфу хорошо было известно, что его друг в новых местах всегда спит чутко и предпочитает первым встать на стражу покоя. Один за другим они укладывались, укутываясь в предоставленное хозяином. Пламя в очаге догорало, отбрасывая на стены и лица танцующие тени. За окном монотонно шумел дождь, а где-то внизу булькала усмирённая, но всё ещё могущественная река. Завтра их дороги снова могли разойтись, но эта ночь, эта общая крыша над головой уже стали частью их историй — тех самых, что Лололошка так любил собирать и однажды обязательно расскажет всем, кто ждёт их возвращения домой. * * * * Сон не шёл. Эграссель вновь повернулся на бок с точной целью наконец заснуть, но покой не хотел приходить. Вновь повернувшись на спину, он открыл глаза и посмотрел в потолок. Слышался шум дождя, журчание воды, стекающей с крыши, треск камина, что защищал от ночного зноя. Вздохнув, он сел на лежанку и глянул на Ло, который, подперев голову плащом, покачивал ногой. Руки его были за головой, а сам он напевал какую-то мелодию. Эграссель недолго думая поднялся и подошёл к нему. Ло сразу сел, дожидаясь, пока эльф уместится рядом. — Не спится? Поболтаем? — будто всё уже прознав, проговорил междумирец. — Да… Но в этом своя красота. Новое место, ощущения… — Эграссель без колебаний взмахнул рукой к своей сумке, и та в мгновение ока оказалась рядом, сопровождаемая золотым сиянием. — Эта раса эльхов такая удивительная. Мне вот интересно, какие стадии непереносимости холода у них есть? Может ли быть летальный исход, или это просто защитная реакция организма? Есть ли в их расе те, кто устойчив к холоду, или наоборот… Может быть, Лиса расскажет что-нибудь ещё завтра. Нужно точно разузнать! — Да, спросим её завтра, думаю, у вас завяжется интересный разговор. Но то ли это, что ты хотел обсудить? — с улыбкой, такой нежной и доброй, проговорил Первый. Его голова покоилась на согнутых коленях, а руки эти же колени обнимали. — Ты всё никак не отпустишь свои обязанности? Эграсса, ты лучше меня знаешь, какая Туилин может быть ответственной. Вальд не даст им заскучать, а Гуах всегда найдёт решение. Они со всем справятся и ждут от тебя лишь искорок в глазах от этого путешествия. Лололошка усмехнулся и щёлкнул эльфа по носу. — Ло, ты и правда невероятный. Я просто очень боюсь за… отца… Не могу забыть той ночи... — Эграссель. Ты всё сделал правильно. Архей процветает, идёт в ногу со временем, становится лучше с каждым днём. Ко всему этому нас привёл ты. — Шатен слегка подвинулся к эльфу, касаясь плечом. — Тебе было нелегко, но мы всегда будем с тобой. Я всегда буду с тобой. Эграссель сидел молча, смотрел на своего брата, не отводя взгляда. Им не нужны были слова — их глаза говорили за них. Сердца бились в унисон, слушая друг друга. * * * * В ту ночь луна светила тускло, едва пробиваясь сквозь густую пелену облаков. Звёзды погасли одна за другой, словно чувствуя приближение чего-то непоправимого, чего-то такого, что перекроет судьбы навсегда. Тишина стояла звенящая, неестественная — даже ветер затих, будто затаил дыхание перед неизбежным. На душе у всех Первых было неспокойно. Где бы они ни находились — каждого охватила смутная, липкая тревога, что сжимала грудную клетку холодными пальцами. Большинство из них в ту ночь остались в Архее, ведомые непонятным чувством — не то зовом, не то предчувствием, которое не давало покоя, которое звало их так отчаянно, так безнадёжно, так болезненно. Лололошка, ощущавший всё слишком близко, слишком остро — будто с него содрали кожу и оставили нервные окончания открытыми — не находил себе места. Он метался по своей комнате в городе, не в особняке Эграсселя, там, где сейчас царила эта гнетущая, всепоглощающая тишина. Внутри всё кипело, бурлило, рвалось наружу. Не выдержав, он с силой ударил кулаком по стене — штукатурка треснула, выпустив в воздух лёгкие клубы пыли, словно стон самой обители. Вдох. Выдох. Не помогло. Ничего не помогало. Накинув плащ, он распахнул окно и без единого колебания выпрыгнул на площадь. Он всегда доверял своему чутью, а сейчас оно кричало. Оно выло на одной ноте. Оно рвало душу на части и звало его к единственному человеку, который имел значение — к тому, кто сейчас был на краю, возможно, сам того не осознавая. Совсем недавно состоялось собрание — тяжёлое, выматывающее до глубины души, до хруста в висках. Эграссель сам выдвинул предложение запечатать собственного отца. Он поведал всем о его склонностях, о том, что происходящее начинает выходить за все мыслимые рамки, что терпеть больше нельзя — иначе падёт не только Архей, но и нечто куда более важное. Лололошка тогда сидел тише воды. Он не проронил ни слова. Только смотрел. Смотрел на Эграсселя, который с разрывающимся от боли сердцем прорабатывал каждый шаг плана вместе с Гуахом. Смотрел, как тот держит лицо, как улыбается той самой улыбкой. Видел, как Вальд вскинул руки и ушёл за выпивкой, бросив сквозь зубы, что «давно пора было». Грубо? Возможно. Но Вальд уже вдоволь насмотрелся на мучения друга, и своё мнение он выразил просто, без лишних слов, одним лишь хлопком двери. Лололошка скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула, не сводя взгляда с эльфа. Он чувствовал каждую его эмоцию — словно невидимая нить тянулась от сердца к сердцу, связывая их накрепко, неразрывной, невысказанной клятвой. Кабинет медленно пустел. План был составлен, время выбрано. Оставалось лишь собраться с силами — никто не осмелился бы недооценивать такую сущность, как Тадмавриэль. И вот они остались наедине. Стук часов отмерял каждую секунду, и это был единственный звук, напоминавший им, что время всё ещё течёт. Что мир не остановился в ожидании катастрофы. — Ло… — голос Эграсселя дрогнул, сорвался на умоляющий шёпот, такой тихий, что его можно было принять за шелест листвы за окном. — Я же… поступаю верно? — Судить тебя — не мне, — Лололошка встал с места и медленно подошёл к брату. — Но я считаю все твои решения верными. Какими бы они ни были. Главное, чтобы ты остался цел. Чтобы ты был жив. И сейчас… я пойду за тобой куда угодно. — Я знаю, — Эграссель опустил взгляд, его пальцы побелели, вцепившись в край стола до хруста. — Я могу остаться с тобой сегодня, — тихо добавил Лололошка, почти умоляя. Почему-то внутри него заскреблась тревога, которая только росла с каждой секундой, разбухала, заполняла лёгкие, не давая дышать. Ему казалось, что если он сейчас уйдёт, то больше никогда не увидит этого человека прежним. — Нет… нет, не нужно. Я в порядке. — Врёшь. — Лололошка сделал ещё шаг. — Эграсса, пожалуйста. Хотя бы раз. Позволь мне остаться. — Тебе тоже нужно отдохнуть, — эльф поднял голову, и во взгляде его мелькнула благодарность, смешанная с болью, такая глубокая, что Ло на мгновение забыл, как дышать. — Расскажешь о своём приключении… после того, как всё закончится? — Хорошо… — Лололошка опустил голову. Казалось, стёкла его очков потемнели, стали глубже, непроницаемее, скрывая то, что творилось в его глазах. — Спокойной ночи, брат. — Спи спокойно, Эграсса… Он закрыл за собой дверь и вышел в ночной город, оставив эльфа одного в гнетущей тишине его собственного выбора. Он жалел. Жалел, что оставил его тогда. Проклинал себя за каждую секунду промедления, за то, что послушался, за то, что не настоял. Он был умён. Он не был глупцом. Но тогда, в тот самый момент, ему показалось, что перечить брату — значит сделать только хуже. Разрушить ту хрупкую решимость, которую Эграссель в себе взращивал не одну неделю, поливая её слезами, о которых никто не знал. «Плевать», — думал он сейчас, летя по тёмным улицам, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни и тут же вскакивая. — «Плевать, если бы я настоял. Может… может, тогда этого удалось бы избежать». Вот он уже на пороге поместья. Не стучась — незачем, не время для церемоний — он толкает дверь и входит. Внутри лишь мгла. Тишина, густая, давящая, словно сам воздух застыл в ожидании чего-то непоправимого, замер в молитве перед тем, что должно случиться. Не теряя ориентира, Лололошка легко находит лестницу, поднимается. Дверь в спальню Эграсселя приоткрыта. Но внутри никого. Холод пробегает по спине, оставляя за собой дорожку из мурашек. — Нет… — шепчет он, чувствуя, как паника сжимает горло ледяной рукой. — Только не это. Не делай того, о чём я думаю... Он бежит дальше, в тот самый коридор — тот, что ведёт к покоям Тадмавриэля. Ноги несут сами, сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить. И там, в полумраке едва освещённого магическими светильниками прохода, он видит его. Эграссель стоит на пороге, замерший, словно между двух миров — между свободой и цепями, между светом и той тьмой, что ждёт за дверью. Одна рука уже поднята — туда, где за тяжёлой дверью таится тьма, некогда называвшаяся отцом. Лололошке кажется, что время замедляется, растягивается, как смола. Каждый шаг даётся с трудом, но он идёт. Он всегда будет идти. Эльф вздрагивает от прикосновения. Его глаза — пустые, стеклянные, мёртвые — медленно фокусируются друг на друге. В них нет узнавания, только бездна, в которую он сам едва не шагнул, только пропасть, куда он был готов броситься, чтобы спасти то, что спасти уже невозможно. Лололошка не думает. Он просто бросается вперёд и хватает друга за плечи, сжимая до боли, до хруста, до того, чтобы пальцы оставили следы на ткани — лишь бы вырвать его из этого кошмара, лишь бы вернуть обратно, в мир живых. А затем обнимает — крепко, отчаянно, так, будто тот может рассыпаться прахом у него в руках, раствориться в воздухе, если ослабить хватку. Без слов. Какие тут слова, когда сердце разрывается от невысказанного? Когда внутри всё кричит, но голос не слушается? Эграссель стоит, не двигаясь, парализованный между шоком и облегчением, между «почему ты здесь» и «спасибо, что пришёл». Его руки безвольно повисают вдоль тела, но спустя несколько ударов сердца — он обнимает в ответ. Вцепляется в чужой плащ так, будто это единственное, что удерживает его на поверхности реальности. Утыкается лицом в чужое плечо, закрывает глаза, и плечи его начинают мелко вздрагивать. — Я здесь, — шепчет Лололошка, гладя его по спине, чувствуя, как колотится чужое сердце у самого его уха. — Я здесь, ты не один. Я не отпущу. Слышишь? Никогда не отпущу. Они стоят так в тёмном коридоре, где время замерло на мгновение, подарив им короткую, драгоценную отсрочку перед неизбежным. Где-то за стеной, возможно, строит свои планы Тадмавриэль, но они не слышат. Выключили звук. Остались только двое. Только они и этот миг, который принадлежит только им. В спальне Лололошка усадил эльфа на край кровати, сам опустился рядом и долго молчал, прежде чем заговорить. Он смотрел на свои руки, сжатые в замок, потому что смотреть в глаза было больно. Там, в глубине зрачков Эграсселя, всё ещё мерцал тот холодный свет — отголосок того, что он увидел за дверью. — Эграсса… — наконец произнёс он тихо, почти шёпотом. — Я должен тебе кое-что сказать. И ты должен меня выслушать, даже если не захочешь. Эльф не ответил. Лишь чуть повернул голову, давая знак продолжать. — Твой отец… — Лололошка запнулся, подбирая слова, каждое из которых резало горло, как битое стекло. — То, что когда-то называлось этим именем, этого человека там больше нет. Ты видел его? В его глазах — пустота. В его голосе — одна лишь ложь, приправленная знакомыми интонациями, чтобы ты поверил. Но он потерял то, что делало его существом. Человечность… понимаешь? Он стал тенью. Марионеткой своей собственной жажды. Бездушной, пустой, опасной марионеткой. — Я знаю, — голос Эграсселя прозвучал глухо, безжизненно, словно он сам не верил в то, что говорит. — Нет, ты не знаешь. Ты надеешься. — Лололошка развернулся к нему, схватил за плечи, заставляя смотреть в лицо, заставляя видеть правду. — Ты стоял сейчас на пороге не потому, что хотел дать ему последний шанс. Ты стоял там, потому что надеялся, что он оглянется и увидит — своего сына. Но он не увидит, Эграсса. Он ослеп без права на возвращение. Эльф дёрнулся, будто от пощёчины, но не отстранился. Его губы задрожали, а веки отяжелели. — Он изменился давно. Не вчера, не месяц назад. — Лололошка говорил твёрдо, но в голосе его звучала такая боль, будто каждое слово давалось ему с трудом, будто он сам выдирал их из сердца. — То, что ты хочешь остановить — это не твой отец. Это чудовище в его обличье. И оно сожрёт тебя, если ты позволишь, не поперхнувшись. Запечатывание — не жестокость. Это милосердие. К миру. К себе. И… к нему тоже. В каком-то смысле. Он замолчал, отпустил плечи и тяжело опустил руки, будто из него выпустили весь воздух. Надолго повисла тишина — такая плотная, что можно было резать ножом. Затем Эграссель сделал короткий, судорожный вдох, словно учился дышать заново, словно забыл, как это делать. — Когда ты так говоришь… Я почти верю, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько усталости, что Лололошка на мгновение забыл, как выглядит улыбка его друга. — Значит, я говорю правильно, — Лололошка выдавил слабую, усталую улыбку, больше похожую на гримасу облегчения. — Ты всегда говоришь правильно, — Эльф поднял на него взгляд. В уголках его глаз блеснуло — не то слеза, не то отблеск свечи, не то просто свет, который всё ещё теплился внутри, несмотря ни на что. — Откуда в тебе столько сил… На двоих? — Там, где ты, — сказал клетчатый просто, как будто это было самое очевидное утверждение в мире. — Там и мои силы. Если не будет тебя, не будет и меня... Они замолчали, и молчание это было уже не таким тяжёлым. В нём слышалось что-то вроде мира. Временного, хрупкого, драгоценного — как первый снег, который вот-вот растает, но пока что ещё лежит, сверкая на солнце. — Тебе действительно нужно отдохнуть, — наконец произнёс Лололошка. — А я буду рядом. Сидеть здесь, на кресле, если хочешь. Или на полу. Или буду ходить кругами по коридору — что скажешь, то и сделаю. Только не оставайся один. Не сейчас. — Просто… — Эграссель вздохнул — глубоко, протяжно, словно выдыхал часть той боли, что копилась внутри годами, — и покачал головой. — Останься. Пожалуйста. — Уже никуда не ухожу, — Лололошка плюхнулся в кресло, вытянул ноги и скрестил руки на груди, стараясь выглядеть расслабленным, хотя внутри всё дрожало. — Спи. Завтра будет новый день. И мы его встретим вместе. Он не сказал «всё будет хорошо». Потому что это была бы ложь. Всё только начиналось. Но сейчас, в этом маленьком тихом убежище, где не было места ни отцу, ни планам, ни битвам, ни завтрашнему дню, оставалось только одно — они вдвоём, и тихо потрескивающий камин, и стук дождя за окном. И, может быть, этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг. И, может быть — этого было достаточно, чтобы не сломаться.