После ста

      Я не поддамся этой истерии. Проклятье ста лет? И не надейтесь, мои бессмертные собратья. Мысль крутится в голове, сопровождая каждый мой утренний шаг. Она залазит в рот, когда я чищу зубы, прилипает барьером между кожей и одеждой, путается в зубчиках расчёски и оседает на волосах.       You're a goner.       Tu es foutu.       Das war’s für dich.       Você está acabado.       Тебе крышка.       Воздух медленно покидает мои лёгкие на долгом выдохе.       Не сегодня.       Мой офис — вершина биофильного дизайна и цитадель моего постоянства — встречает меня отсутствием Вари на ресепшене. Я морщусь, ведь обычно она тут же задаёт темп моему дню, рассказывая про запланированные встречи и последние сплетни. Да, я их обожаю, мне нравится знать, кто с кем и как ссорится, мирится, любит или изменяет — и чем больше ярких эмоций, тем лучше. Хотя я всё же стараюсь не питаться ими на работе, для меня бурлящий фон всё равно, что конфеты в шкафу. Их не видно, но они есть.       Похоже, чирикать про рабочие задачи мне придётся самому себе. Итак: клуб в центре с закосом под киберпанк, неон и прозрачные кубы для танцев, игровая комната в особняке жирного бизнесмена с фетишем на сосание соски и игру с няней, а третий — мелочь для знакомого — неоклассическая гостиная.       Шустрый цок-цок в моём направлении… Ну и где ты была?! Опять полчаса крутилась у зеркала, чтобы водрузить на макушку Вавилонскую башню имени пучка? Надеюсь. Сегодня я не хочу ничего непредвиденного. Никаких сюрпризов. Никаких плохих новостей. Никаких проб!..       — У вас там следователь! — трагичным шёпотом сообщает Варя, изо всех сил прижимая к груди планшет, будто щит. Она бросает виноватый взгляд в сторону моего кабинета. Её наманикюренные пальчики случайно что-то запустили, и по белому вязаному свитеру заплясали синие отсветы. — Не успела вам написать. Нужно что-то? Чаю принести?       И это вместо «доброе утро»?!       — Пока не нужно. Я не балую незваных гостей.       Особенно тех, кому хватает наглости устроить мне засаду. Моя улыбка-оскал расслабляет Варю, которая даже перешла на русский от страха. Жаль, я бы послушал её английскую лексику при форс-мажоре. Может пригодиться ей, когда она переедет в Штаты.       Из моего кабинета тянет ароматом сомнительной бодрости: дешёвое средство после бритья и одеколон с запахом прошлого столетия. Календула на последнем издыхании пытается пересилить спиртовую основу. Моё воображение уже рисует рыхлого мужчину лет сорока, залысины, невыразительные глаза выжатого досуха работой смертного и папочка в руках. Чёрная. На молнии. Потёртая и в маслянистых отпечатках рук.       Нарушитель спокойствия ждёт у панорамного окна — он чуть ниже меня, шире в плечах, с прямой спиной и короткой стрижкой. Вместо формы на нём тёмно-синяя демисезонная ветровка. Почти такого же оттенка джинсы и кроссовки на толстой подошве. Ладно… не похоже, что сорок лет, моложе. Может быть, слегка за тридцать? Он увлечённо рассматривает длинный выставочный столик с дилдаками — заказчики дарят мне эти штуки, делая на них всякие похабные гравировки с благодарностями. И не скупятся ни на размер, ни на необычный цвет и причудливую форму. Негласное соревнование среди тех, кого удостаивается чести встретиться со мной здесь, в моём офисе.       — Доброе утро, — я здороваюсь: победа британской вежливости над демонической природой, что требует немедленно жестоко покарать смертного за вторжение. — Если ищете куда сесть, я рекомендую кресло.       Мужчина задерживает взгляд на дилдаках, а затем медленно поворачивается ко мне. Слишком медленно. Мой внутренний взор уже набросал карикатуру: лицо — результат многовекового близкородственного скрещивания; кожа, напоминающая рельеф Луны; один глаз безумно косит в поисках утерянной мухи на собственном лбу и кривые жёлтые кариозные зубы. Что-то между Габсбургами и чудовищем Франкенштейна. Ну, покажи личико, уро… Damn! Взлетевшие от удивления брови испортили моё классическое «resting bіtch face».       — Геласьев Дмитрий Матвеевич. Следственный комитет.       Он протягивает алое пластиковое удостоверение, ветровка неприятно шуршит при движении. На карточке скучное фото, qr-код и голографическая вставка на обороте. Подлинность документа легко проверить, но я не хочу отвлекаться. Он хорош собой до покалывания в кончиках пальцев, до желания принюхаться к его эмоциям, игнорируя дешмань одежды и амбре массмаркета. Приходится сделать пару медленных вдохов, чтобы перебороть это жгучее чувство. Меня настораживает, что красота ореховых глаз не мешает им быть цепкими и умными. Внимательно разглядывать они любят, судя по наметившейся между бровей морщине. Римский нос, высокие скулы, умеренная впадина щёк и гармоничная квадратная челюсть. Небольшая ямочка на подбородке. Вкусно. Воплощённый Давид Бернини… потрачен на полицейскую работу.       — Детектив? — ничего не могу сделать с тем, каким вкрадчивым и тягучим становится мой голос, когда передо мной оказывается красивая потенциальная жертва.       — Следователь, — исправляет меня пресный тон гостя. — Вы Малкольм Рид?       Выглянувшее солнце волной омывает панорамное окно. Гладит лучами светлые, едва заметно вьющиеся волосы апокалиптического всадника моей предполагаемой гибели.       — Да. Чем я могу вам помочь, Дмитрий Матвеевич? Лёгким изящным движением плеч я сбрасываю с себя кашемировое пальто и вешаю в шкаф. Хочется сделать глоток крепкого чая с молоком и лениво полистать расписание. Детектив подходит ближе, игнорируя предложение присесть.       — Вашего зятя вчера нашли убитым.       Холодная констатация факта. Я занимаю своё место за столом. Интересно.       — Моего… кого? — я плохо разбираюсь в названиях родства на русском, и эта заминка наверняка похожа на шок от новости о чужой смерти. Это должно выглядеть человечно. — Простите… Кто умер?       — Муж вашей сестры. Лазарев Гавриил Серафимович.       — А-а! — я с облегчением откинулся на высокую мягкую спинку кресла с широкой довольной улыбкой. — Хорошо. На секунду я забеспокоился, что мы говорим о ком-то, до кого мне есть дело.       Взгляд детектива прожигает меня, его внимательные, испытующие глаза сужаются, крылья носа расширяются, будто у принюхивающейся ищейки.       — Хорошо? — отзывается он эхом, в его вопросе нет эмоциональной окраски.       — Хорошо, что он сдох, — поясняю я своему непонятливому собеседнику. — Ненавижу его.       Вынужденное родство, тянущее мои жилы больше шести лет официально закончено. Осталось закопать, похоронить и забыть о нём.       — Надеюсь, вы понимаете, как это звучит.       — … звучит честно? — я одновременно отзеркаливаю его и отмахиваюсь от завуалированного предостережения. Демонический голод тянет когтистую лапу к ничего не подозревающему детективу. Мне следует съесть что-нибудь сладкое, чтобы не закончить охоту до её начала. Я нажимаю кнопку на планшете, вызывая Варю, и говорю ей на английском: — Принеси, пожалуйста, чай, цельножирное молоко, шоколадное печенье и два мятных пряника. Мой здоровый завтрак из овсянки отменяется.       Профессиональное безразличие детектива вызывает уважение. Он словно привыкший к интригам политик: не краснеет и не бледнеет на мою явно необычную реакцию, не сжимает челюсть в праведном гневе, не кривит губы. Хм… он неаккуратно побрился, пропустив небольшой участок на правой щеке. Проблемы в личной жизни, детектив? Некому быть вашим зеркалом?       — Где вы были во время убийства?..       Я терпеливо жду, когда он продолжит. Это слишком простая уловка, смертный.       — … В субботу в половине восьмого.       Идеальная демоническая память никогда меня не подводит, но я открываю календарь на планшете, и тот высвечивается над столом в виде серебристой сферы. Листаю. Это был отличный вечер, который я провёл в одном из клубов, где три года назад оформлял интерьер.       — «Драконье логово». Это БДСМ клуб. — К моему разочарованию новая информация тоже не вызывает реакции у детектива. — Меня много кто видел. Я даже думаю, что будет сложно найти того, кто меня не видел. Я раскрасил своего партнёра плетью в красный кармин почти полностью.       — Я это проверю.       Дверь чуть скрипит, когда Варя пихает её бедром, чтобы внести поднос. Жестковатый аромат кенийского чая обнимает меня своей привычностью. Едва он оказывается на расстоянии вытянутой руки, я тут же доливаю в чашку молоко и в три укуса съедаю шоколадное печенье. Цок-цок-цок. Варя беспокойно стучит каблуком по полу, замерев по правую руку от меня. На её лице нет любопытства, карие глаза смотрят на меня с сочувствием. Подслушивала.       — Отменить ваши встречи на сегодня?       Мы работаем вместе уже больше четырёх лет, и, наверное, я сформировал в ней представление о себе как о излишне прямолинейном, но глубоко чувствующем задире. Наивная девочка, я не храбрюсь и не лгу. В общем смысле — я счастлив. Но есть глубоко беспокоящая меня обратная сторона.       — Да, отмени. Мне нужно поехать к сестре. — Чай и сладости вдруг становятся безвкусными, когда я думаю о Вайолет. — Не хотите составить мне компанию, детектив? По пути вы сможете задать мне все ваши вопросы. Сэкономим время.       Он сомневается, хотя и понимает, что это разумное предложения, и провожает Варю задумчивым взглядом. Подозреваю, что сейчас с моей сестрой кто-то из его коллег. Семью ведь всегда первыми подозревают, и полиция точно не хочет дать время кому-то из нас подготовиться.       — Я не думаю, что…       Не то, что я хочу слышать. Я смотрю детективу в глаза, распространяя вокруг себя ауру подчинения. Он не сказал однозначное «нет», так что мне ничего не сто́ит склонить чашу весов в мою сторону.       — Д-да, так и правда будет быстрее.       Детектив почти падает в кресло, огорошенный, с силой потирая висок. Я заботливо ставлю перед ним стакан воды. У него сейчас должно мутиться в голове. Демоническое влияние — это наркотик, мощная химия, подчиняющая волю. В первый раз оно ощущается инвазивно, провоцирует резкий скачок давления, после — почти незаметно. Что ж, Дмитрий… Кажется, имя произошло от греческой Деметры… А коротко как? Дима? И фамилия тоже греческая. «Гелао» означает «смеюсь». О, нет-нет, смеяться последним вы не будете, детектив. Вас ждёт медленное, разлагающее и неизбежное падение в бездну, сдирижированное моими исключительно умелыми руками. Я отниму ваш рассудок, растлю ваше тело и уничтожу саму душу, поправ проклятье ста лет.       Пока мы ждём машину, я беззастенчиво рассматриваю… Дмитрия. Кажется, мне тоже нужно время на более интимное знакомство. Он выстроил слишком много барьеров, так бывает у людей, верящих в свои идеалы и ценности. Мне нравится его тело… в меру подтянутое, он скорее бегает по утрам, чем боксирует или работает с больши́м весом. Кардио и выносливость — это огромный плюс, помирающие через десять минут качки — сплошное разочарование.       На моих часах высвечивается номер такси и локация. Я приглашаю Дмитрия следовать за мной. На улице похолодало, тёмно-серые облака угрожающе висят над головой. Листья клёнов и вязов опадают быстрее, чем их успевают убирать автоматические сборщики, ползающие вдоль тротуара. Тут и там мелькает то жёлтое, то красное пятно. Это придаёт Москве романтический облик. И напоминает мне о доме. Я придерживаю для Дмитрия дверь такси — его взгляд будто испуганно дёргается ко мне, и на лице проступает выражение неловкости. Его плечи зажаты и приподняты, когда я занимаю место рядом на заднем сидении. И, прежде чем мы отправимся, я делаю так, чтобы водитель не запомнил ничего в ближайший час.       Мы едем за город, в дом моей сестры Вайолет. Узкие улицы центра сменяются многополосными шоссе, затем петлями разъездов и снова узкими дорогами вдоль лесопосадок. Машина медленно пропитывается моими феромонами, и через пятнадцать минут Дмитрий уже слишком часто смотрит в мою сторону, а его чёрная папка истискана до следов ногтей на кожзаме. Его попытки сопротивляться умилительны.       — Вы хорошо говорите по-русски, почти без акцента.       — Моя семья — потомственные полиглоты, — я с лёгкостью хватаюсь за возможность поговорить и всадить когти глубже. — Бегло говорить на пяти языках и понимать ещё десять — это минимум, за который тебя не станут стыдить.       Заученная ложь слетает с моего языка привычно и естественно. Демонам не нужно учить языки, разве что потратить время, чтобы впитать в себя социальный контекст.       — Откуда вы родом?       — Абердин. Шотландия.       — Носите килт? — этот вопрос вырывается из Дмитрия явно помимо его воли. Он на минуту снова обретает полный контроль над собой. — Простите. Это было неуместное любопытство. Давайте будем оставаться в профессиональном поле.       Я не сдерживаю смешок, показывая, что не в обиде на классическое: килт, волынка, скотч, Лох-Несс.       — Понимаю. Но могу ответить на ваш вопрос: нет, я никогда не носил килт. Моя семья переехала в Лондон, когда мне было пять.       — Почему вы не ладили с покойным зятем?       Резкая смена темы оставляет ощущение пощёчины. Детектив играет со мной? Притворяется, что расслабился? Ощущение неуверенности в собственных силах едва не заставляет меня выпустить когти.       Редкий экземпляр.       — Моя сестра заслуживает лучшего. Об этом была моя речь на их свадьбе, если интересно, я могу предоставить запись.       — Это всё? Должны быть более весомые причины.       Почему я должен оправдываться?       — Они есть. Мы не сходимся в вопросах морали — он ханжа, в вопросах ценности семьи — я ценю её куда больше, и ему следует!.. — Я запинаюсь, удушая гневный огонь, и понижаю голос: — следовало… поменьше ставить себя на пьедестал. Может быть, тогда мы бы не ругались… так часто.       Ложь. Мы бы никогда не поладили, это противоречит принципам бытия.       Проходит больше минуты, что мы смотрим в окна, отвернувшись друг от друга, когда Дмитрий замечает:       — Все люди скорбят по-разному. Отрицание… гнев. Я всякое видел. Но простите меня за откровенность, не похоже, что вы скорбите.       — Ведь все хорошие люди должны это делать? Или притворяться, что они хорошие? — Развернувшись к детективу, я закинул локоть на спинку сидения. — Хотите обсудить адаптивный механизм морали, детектив? От биологических инстинктов к заповедям, философским концепциям и адаптации современным обществом в виде законов.       Жаль, что Дмитрий не захотел углубиться в тему. Подозреваю, подобные беседы противоречат правилам общения с подозреваемыми. Весь остаток пути мы едем в наэлектризованной тишине.       Когда колёса машины начинают шуршать по гравию, я выныриваю из пучины удручающих мыслей о сестре. На подъездной дороге к кованым чёрным воротам стоит бело-синяя патрульная машина. Рядом с ней — курит поджарый мужик средних лет. Судя по количеству бычков, что он кинул под ноги, у него серьёзная зависимость и нет пепельницы.       — Добрый день, офицер. Здесь не свалка, уберите свои окурки, пожалуйста, — холодно бросаю я, подкрепляя приказ влиянием, чтобы мужик не смел меня игнорировать.       Внутреннее напряжение отступает, когда бычки один за другим исчезают с земли. Это точно не проклятье, я не ослабеваю. Дело в детективе. Я думал, что встретить идеалиста в наше время нереально. Фанатика — да. Но человека с нерушимыми принципами? Любой другой на его месте уже давно бы целовал мне ноги.       Пока я иду к боковому входу в дом, на периферии зрения замечаю, как детектив делает скупой недовольный жест в адрес коллеги. И широкими шагами пытается меня нагнать. Найдя нужную ключ-карту на брелке, я прикладываю её к считывателю. Давно я не приезжал, хотя уверен, что обстановка не изменилась. У подсобки уже который год гниют под снегом и дождями пластиковые кубики, формочки и сломанная пирамидка, брошенные в тачку рядом с кустом смородины. Всё почти чёрное от грязи. Собачья будка под крыльцом пуста уже два года, Вайолет больше не хочет заводить собаку. С тех пор как умер её лабрадор. Чтоб эту псину… я до сих пор злюсь на него, ведь он был идеальным поводом часто видеться с сестрой, пока я покупал для него редкие лекарства от диабета. Поводом, который не нужно было объяснять Гавриилу.       Весь двор усыпан листьями, как и лестница к крыльцу. Мои лакированные туфли становятся рядом с незнакомыми ботильонами со стоптанным каблуком. Детектив тоже разувается, следуя моему примеру. Носки недырявые, хоть какой-то проблеск достоинства в одежде.       Щёлкает, открываясь, ручка двери. Этот дом всегда ощущался чужим. Возможно, из-за впитавшейся в стены ауры Гавриила, или из-за концентрированной скорби по несбывшемуся. Из-за потерь. Они и мои тоже.       Я тихо постучал по деревянному косяку арки, привлекая внимание. Вайолет прервала разговор с женщиной в форме и подняла на меня глаза — матовые, как холодная голубая замша, не пролившие и слезинки. Кивнула. Моё сердце сжалось при виде глубоких теней на её лице. Худоба выглядела болезненной, в оттянутом вырезе кофты торчали ключицы. Так нельзя. Я должен её защищать, но всё, что могу — быть рядом. После всего, что выпало на её долю, этого никогда не будет достаточно. Чтобы занять себя, я пошёл к чайнику: Вайолет выглядела замёрзшей, несмотря на спортивный комплект с начёсом и то, что отопление работало на полную. Хотелось расстегнуть все пуговицы моей тройки от такой резкой смены температуры. Обычно демоны не мёрзнут и не потеют, но мы очень подверженные эмоциям существа, они сильно влияют на нас, порой больше, чем на смертных.       Пока я заваривал ромашку, моя сестра отвечала уже на двойной поток вопросов. Несмотря на разбитое внешнее состояние, её голос звучал ровно, а спина оставалась горделиво прямой. Меньше всего я хотел слышать этот разговор, потому сосредоточил всё внимание на кипящей воде, пока не абстрагировался полностью. Мелкая возня с заваркой и блюдцем занимает мои руки и отвлекает от остатков вражеского присутствия.  Неспешные шаги останавливаются в проходе на кухню. Вайолет вздыхает и подходит ко мне. Тянется за чашкой, вдыхает запах ромашки.       — Поверить не могу… — когда она говорит, ранка на её обветренной нижней губе расходится и блестит сукровицей. — Сколько можно терять?..       Челюсть болит от того, как стиснуты мои зубы. Не хочу говорить об этом.       — Где детективы?       — Попросили осмотреться. — Вайолет отпила почти кипяток, градусов восемьдесят, и даже не поморщилась. Прядь её растрёпанных длинных рыжих волос падает в чай. Она не обращает внимания. — Не думаю, что тут есть на что смотреть. Я же его не убивала.       Она смотрит так, будто ожидает от меня таких же слов, а потом отворачивается туда, где в проёме виден камин. На его полке стоят три пластины, похожие текстурой на энгидроагат. Рядом с ними в белом холдере — очки дополненной реальности. Без них рассмотреть фото невозможно. Моя идея.       Дмитрий замер перед пустыми на вид траурными рамками, но спрашивать не стал. Его коллега спустилась с верхнего этажа через пару минут, и они собрались уходить. Мне приходится их проводить, — взгляд детектива явственно намекает, что у него остались вопросы.       Как только мы с Дмитрием оказываемся в относительном уединении, он тут же нападает:       — По словам вашей сестры, Гавриил был против вашего общения. Она сказала, что вы чуть ли не единственная причина их ссор.       Мне приходится приложить усилия, чтобы не закатить глаза: такая классика — вбить клин между потенциальными заговорщиками, искать противоречия в показаниях.       — Как неумело вы врёте. Но мне несложно ответить: нет, это не так. Если бы я был проблемой, моя сестра не стала бы это терпеть.       — Значит, ссоры были? — детектив даже не сбивается с мысли, только поправляет воротник ветровки, чтобы защититься от порывов ветра, что сбрасывали на нас капли дождя с листьев.       — Как и у всех, — я пожал плечами. — Ещё вопросы, детектив?       Он хмурится, прежде чем заговорить:       — Вы человек с очень специфическим… кру́гом общения и интересов. Может, кто-то хотел навредить вам, разрушив жизнь вашей сестры, или, наоборот — сделать вам подарок?       Какая интересная и полезная мысль. Ради удовольствия я думаю об этом: мой оставленный без внимания скот, бывшие партнёры как сексуальные, так и по бизнесу.       — Я скорее поверю, что мне подошлют элитный венерический букетик, чем в то, что у моих партнёров хватит ума на «злодейский план». Разве что нанять киллера. Но уж точно нет таких, кто подарит мне голову моего… зятя.       Проблемного в жизни и смерти.       — Вы сказали, что ненавидите покойного. Что вы чувствуете к своей сестре, которая осталась с ним, несмотря на вашу ненависть?       Мне сто́ит отдать должное Дмитрию, он окончательно сбросил оковы феромонов и ищет моё слабое место. Его преданность делу — редкая эмоция, которая провоцирует во мне тягу. Я стараюсь смотреть только на патрульную машину, чтобы не провоцировать себя ещё больше.       — А вы как думаете? Я злюсь.       — Вы не выглядите так, будто злитесь. Наоборот, демонстрируете излишне самоуверенное поведение для человека, который узнал о насильственной смерти родственника. Даже ненавистного. Скажите, Малкольм, вы способны на «злодейский план»?       Вопрос кажется мне несерьёзным. Что он хочет услышать?       — Способен, — я решаю не врать. Усмешка кривит губы, а досада на Дмитрия заставляет думать только о том, как он падёт ниц. — Но лишь потому, что я умнее большинства.       Испытующий взгляд детектива измывается надо мной, и я решаю встретиться с ним глазами. На секунду зрачки Дмитрия резко расширяются, он зажмуривается и трёт переносицу. Прочищает горло.       — Я буду очень внимательно проверять ваше алиби. Не покидайте город до завершения расследования, — резко бросает он на прощание.       Машина уезжает так быстро, что из-под колёс во все стороны летит гравий. Мне остаётся только вернуться к сестре и окунуться в омут её горя.

✦───∞──✧ ✦ ✧──∞───✦

      Луна сегодня похожа на круглый насыщенно-жёлтый кусочек сыра, и я любуюсь на неё с балкона, пока ледяной ночной ветер треплет мою одежду. Рядом на столе позабыта кружка с чаем. Мои мысли только о детективе. Дмитрий… Дмитрий… Мой внутренний взор сконцентрирован на нём — я жду, когда он уснёт. Не похоже, что этот трудоголик сделает мне одолжение в ближайший час. А может, два. Ничего страшного, время не имеет для меня значение в общей картине. Всё, что пока остаётся — вдыхать чуть посвежевший воздух ночного города и предвкушать.       Через пару часов я, наконец, ощущаю, как беспокойное сознание Дмитрия погружается в летаргию сна. Я тянусь к нему и через мгновение оказываюсь в его квартире, где рассохшийся паркет издаёт надсадный скрип. Это не разбудит детектива, я об этом позаботился, но мне неприятно, что каждый мой шаг похож на стоны мертвецов.       Квартира небольшая: две комнаты, кухня и крошечный санузел. Стены моментально начинают меня душить: здесь слишком много старой мебели. Всё функциональное, не похоже, что у человека, живущего здесь, есть вкус и чувство стиля. Я обхожу гостиную с просиженным диваном и покрытым пылью настенным телевизором, рассматриваю корешки книг домашней библиотеки, сосредоточенной на классике и дешёвых сериях детективов. Имеет ли смысл моя задумка, если человек не обращает внимания на своё окружение? С другой стороны, чем больше всё статично, тем неприятней должны ощущаться неожиданные перемены. Мой телекинез хаотично переставляет вещи и чуть сдвигает или крутит тяжёлые предметы, вроде дивана или стола. Всё должно быть чуть-чуть не так, как Дмитрий помнит. Тревожно на уровне подсознания.       Закончив с этим, я вхожу в спальню. Комната маленькая и также плотно заставлена мебелью: двуспальная кровать, придвинутая боком к стене, три книжных шкафа и стол, заваленный бумагами. Некоторые полки пусты, следы пыли подсказывают, что там были небольшие предметы… Духи? Или статуэтки? Явное отсутствие второго человека. Значит, я был прав, предполагая несчастливую личную жизнь детектива.       Дмитрий что-то бурчит сквозь сон и хмурится, совсем не умеет по-настоящему расслабляться. Я переворачиваю его на спину, потянув за плечо, ласково оглаживаю пальцем выраженную линию скул. Кожа прохладная под моим прикосновением. Уже вижу его в будущем — жаждущим меня, отчаянно требующим моего внимания. И жалкие, медленно умирающие ростки сопротивления моей воле. Мой рот наполняется слюной, будто эмоции, что я поглощу, материальны, как шоколад. Но сначала… я надрезаю когтем ладонь. Капли крови начинают медленно образовываться в порезе, а затем скатываются и срываются вниз, окропляя губы Дмитрия и проскальзывая в его рот.       Ты мой.