После ста

      Ничто в «Драконьем логове» не может сейчас по-настоящему сфокусировать моё внимание на игре. Даже мои собственные дизайнерские уловки не работают. Почти вся комната погружена в бархатный полумрак, а потолочное окно с системой зеркал опускает на пол световой столб. Саб в этой подсветке выгодно подчеркнут, и не может не привлекать внимания: мелкие недостатки размыты, а достоинства будто светятся изнутри. Возможно, это излишне романтичный подход для клуба, где на ваниль смотрят снисходительно. Но я зачем-то сделал эту комнату такой, хотя остальные — чёрная матовая кожа, угольный дуб и развратный алый бархат. Здесь же только простые чёрные стены, что разбавлены вставками из мелкого песчаного кирпича.       Я представляю Дмитрия в этом антураже: крутящимся на пьедестале — свет и собственная тень движутся по бледной коже, будто шёлк в воде. Его глаза опущены, светлые ресницы подрагивают, а губы приоткрываются на выдохе. Тихий… ранимый… Как же к нему подступиться? Ведь я умею действовать лишь наверняка — ломать сопротивление и всегда получать то, что желаю.       Требовательный стон разрывает нежное полотно моего воображения. Я внутренне вздрагиваю — как от грязи в лицо — при виде связанного в световом столбе Лео. Стоило фантазиям отступить, поднимает голову голод. Вечная, никогда не покидающая меня пустота внутри. Ненасытная, требовательная, обладающая своей волей и силой. И я тщетно пытаюсь скормить ей полезную брокколи вместо стейка, занятого расследованием. Мой взгляд, брошенный на Лео, безразличен и холоден. Это не часть нашей сегодняшней игры, это — неприятная правда.       Я отхожу от скамьи для порки. Три широких хищных шага. Три резких удара стеком с промежутком меньше секунды обрушиваются на рельефную обнажённую грудь Лео. Вскрики взлетают мажорным трезвучием. Он дёргается в рефлекторной попытке избежать боли. Лёгкий розовый оттенок от предыдущих ударов набирает насыщенность. Его виски блестят от пота, каплями срывающегося вниз по челюсти и шее. Лео быстро, поверхностно дышит грудью, пока напряжённый живот не двигается вовсе, создавая визуально неестественный для глаза угол под рёбрами. Мне не нравится цвет его кожи — искусственный загар оттенка горчицы. Не нравится, что из бледного скромного шатена он сделал себя самодовольным брюнетом. Не нравится, что он настолько привычен к нашей игре, что его направленные исключительно вовнутрь себя эмоции набили мне оскомину.       Когда это случилось? Я же всегда готовил для него нечто особенное. Сцена идеальна. Мой взгляд останавливается на ступнях Лео. Он стоит на мысках. Пятка зависла в паре сантиметров от опасно острых стальных шипов. Объёмное чёрное дилдо, установленное на шесте, погружено в него чуть меньше, чем на треть. Вверх-вниз. Игра на изматывание. Боль или сильное, на грани выносимого, растяжение изнутри. Я идеально подобрал размер. Но Лео замер вверху уже как десять минут и, несмотря на то, что он весь мокрый, видно, что накаченные ноги продержат его так ещё столько же. Подобная выносливость меня раздражает. Я вижу внутренним взором, как он ею упивается, по незнанию оставляя меня голодным.       Стек скользит по связанным и свободно подвешенным на крюке полусогнутым рукам. Из-за объёма мышц лопатки очерчены буграми. Не вдохновляет. Когда в последний раз я видел мольбу в его черно-карих глазах? Оторопь от приготовленного для него испытания?       Я дразню его лёгкими шлепками по внутренней стороне подрагивающих бёдер, чтобы тут же поменять место и силу удара. Лео коротко и довольно, почти беззвучно вскрикивает. Будто обжёгся. Встряхивает волосами, пытаясь убрать прилипшую чёлку со лба.       С его губ срывается ругательство, а затем неожиданно требовательное, наглое:       — Ещё! Мэл…       Потому что ему недостаточно. Моя верхняя губа дёргается, обнажая зубы, я прищуриваюсь. Что ты сказал? Голова Лео дёргается от тяжёлой пощёчины. На моих пальцах остаётся липкий холодный пот. Уши закладывает звуками океанской глубины. Ты ещё не сделал для меня ни-че-го, пресный смертный кусок мяса!       — Ты… — рык вибрирует у меня в горле, ногти начинают чесаться, предвещая появление когтей. — Как ты смеешь что-то у меня требовать?!       Цепь, закреплённая с помощью карабина на металлической перекладине, лопается посередине от моего рывка. Глаза Лео распахиваются, но даже сейчас он скорее опасается, а не боится. Никакого нового оттенка эмоций. Алый шест ломается веером щепок на краях, но сам дилдо остаётся плотно зажатым в теле Лео. От сильного толчка тот летит к стене и падает на прорезиненный пружинящий пол рядом с бондажным крестом. Мои руки напряжены до боли, когда я слышу недовольный скулёж Лео и чувствую слабые вспышки его инстинкта самосохранения.       — Прости…       Он говорит то, что думает я хочу слышать. Я резко выдыхаю сквозь зубы и обхожу Лео по широкой дуге. Воздух пахнет не возбуждением, а маслом для тела. Древесный запах ветивера и въедливый кардамон. Словно пародия на мужественность с обложек ширпотребных романов для женщин. Его соцсети забиты фотографиями в зеркале — каждой части тела, над которой он работает в спортзале. Мерзкий червяк… Моя нога с силой прижимает его сморщившееся лицо к полу. Я помню пункты нашего договора, знаю, что ты боишься унижения. Но, если ты немедленно не насытишь меня хотя бы крупицей искренности, лишённой самодовольства, я тебя убью.       — Что ты?.. — голос Лео срывается на фальцет, он опасливо замирает.       Его сердце трусливо трепещет в моих когтях.       — Думаешь, я трачу на тебя время, чтобы ты мог об меня подрочить? — комнату наполняет мой низкий глумливый смех. — На четвереньки, ленивая тварь.       Он подчиняется не сразу, со связанными руками ему неудобно, и я ускоряю его острыми ударами стека по бёдрам и ягодицам, оставляя яркие отметины. Когда он встаёт, дилдо выскальзывает и падает на пол, блестя смазкой. Я отбрасываю его в угол пинком. Теперь Лео неотрывно следит за мной, как и положено послушной игрушке.       — А теперь ползи по кругу.       Во взгляде Лео читается вопрос: что он сделал не так? Что происходит? Но он ничего не говорит. Цепь, крюк и верёвки делают грацию движений невозможной. Он похож на трёхногий табурет. На упавший в грязь мешок с самомнением. Я наслаждаюсь его недовольным пыхтением. Стек опускается на влажно блестящие маслом, поджимающиеся ягодицы снова и снова, игнорируя попытки увернуться. Лео ноет, громко обиженно стонет и хнычет, когда я несколько раз бью по одному и тому же месту. Его взгляды, брошенные из-за плеча, становятся заискивающими. Вот это зрелище, достойное запечатления, а не сто ракурсов твоего бицепса.       Я устраиваюсь в широком бархатном кресле поперёк, перекидываясь через подлокотники. Голод скручивает внутренности, предупреждая, что начнёт пожирать меня, если ничего не изменится.       — У тебя десять минут, чтобы кончить, вылизывая мою ногу. Не сможешь… тебя ждёт клетка целомудрия. На две недели.       Лео замирает, садится на коленях. Его пухлые капризные губы приоткрыты, брови то сходятся на переносице, то жалостливо изгибаются.       — У меня съёмки в рекламе нижнего белья послезавтра! — ноет он. — Мэл, ты чё?!       — Сегодня отличный день, чтобы пробовать новое, — обманчиво лениво замечаю я, накручивая волосы на палец и изредка оттягивая их до приятного ощущения в коже головы.       — Я же не… не фут-фетишист! — Лео потерянно озирается, будто хочет позвать на помощь. Его слова спотыкаются друг о друга, когда он говорит. — Ты же знаешь… Ноги — ваще не моя тема.       — Тем хуже для тебя. — Я нажал кнопку таймера на часах. — Время пошло.       Сначала мне кажется, что он не сдвинется с места, будет пялиться на меня в непокорном противостоянии. Но, похоже, в его голове складывается картина, может быть, он смог объяснить себе моё настроение. Смирение… это новое чувство. Я облизываю губы, неужели?       Лео нехотя расшнуровывает и снимает мою туфлю, затем плотные тёмно-серые носки. Ему сильно мешают связанные руки, но он не жалуется; опасливо принюхивается — уже готов сморщить нос. Лучше бы моя нога и правда воняла, яркое отвращение изумительно питательное.       — Восемь минут, — безжалостно напоминаю я, зная, что дрочить руками, на которых ещё крюк и цепь почти невозможно. — Пошевеливайся.       Горестный вздох, и Лео робко касается языком впадинки на моей ступне. Я расслабленно откидываюсь в кресле, голова запрокинута, глаза закрываются, погружая меня в блаженную темноту. Моё воображение рисует Дмитрия, его достойные скульптуры черты лица, его глаза… зелень ранних весенних листьев сплетается с цветом коры черёмухи Маака. Волшебно. Тепло и довольство медленно наполняют меня, дыхание становится тяжёлым и глубоким. Расслабляющие мурашки бегут по ноге, когда Лео пытается её массировать, гремя цепью. Я уже готов простить его, пусть спокойно снимается в своей рекламе, тщеславный ушлёпышь. Мне так хорошо…       — Чёрт, Мэл, фу…       Я вскидываюсь, резко открыв глаза. Лео судорожно утирается предплечьем.       — Прости, я так не могу. Стоп. Красный. Реально хватит, — его голос дрожит на грани слезливости.       У меня внутри всё обрывается, обдав внутренности холодом. Лицо застывает в нейтральной маске. Самоконтроль, с которым я держу свою демоническую сущность, причиняет тянущую боль, иглами растекающуюся от затылка вниз по позвоночнику. Лёгкие начинают гореть оттого, что я не дышу. Я хочу его убить. Хочу содрать с него кожу рваными лоскутами. Хочу, чтобы его панический визг сорвался на булькающий предсмертный хрип. Чтобы его свитое из клубков мышц тело билось в конвульсиях.       Нельзя. Нет.       Больно.       Мои губы, наконец, послушно изгибаются в снисходительную улыбку. Только власть над собой дарует власть над другими, как учил меня отец. Голова раскалывается, во рту появился привкус крови.       — Хорошо, — вымученным изящным жестом я тянусь вперёд. — Давай я развяжу твои руки.       Пока я неторопливо разбираюсь с верёвками, Лео скользит взглядом по моему лицу. Его запах так близко вызывает отвращение.       — Ты из-за расследования так бесишься? — спрашивает он и смотрит с мерзким мне пониманием и сочувствием. — Ко мне менты приходили, спрашивали про тебя.       Я выгибаю бровь, нашёл о чём поговорить.       — Следователь, м-м… Герасимов.       Заткнись, Лео. Правда, просто закрой рот, пока цел.       — Геласьев, — поправляю я, и всё тело на мгновение оказывается в ватной невесомости.       Мой внутренний взор, мои мысли, чувства и ощущения — танцуют в гармоничном тандеме, когда я думаю о Дмитрии. Словно глаз бури в хаосе, который я размешиваю кончиками пальцев. Ревнивая искра мелькает в глазах Лео, и мне смешно. Между вами не может быть соревнования.       — Да, тот белобрысый красавчик. Он так меня пресанул, будто уверен, что это ты своего этого грохнул. Типо нанял кого-то через связи со всякими богатыми уродами. Но ты же ничего такого не делал, правда?       Молчание тянется. Я не считаю нужным облегчать и так поверхностную жизнь Лео.       — Мэл, я серьёзно! Если ты какой-то мокрухой занимаешься, я просто хочу быть подальше, окей?       Я медленно поднимаюсь из кресла, нависая над Лео безразличной горой. Вопрос моей невиновности в него явно вложил детектив.       — Передай, пожалуйста, Дмитрию Матвеевичу, — медленно произношу я, держа голос идеально ровным и нейтральным, — что его фокусы не становятся умнее. А после — исчезни из моей жизни.       Разумеется, Лео тут же начинает вести себя как капризная малолетка. Я заставляю его сидеть в игровой комнате, сбросив все последствия на администратора клуба. Мне хочется выйти на улицу подышать. Немедленно.

✦───∞──✧ ✦ ✧──∞───✦

      Когда я отрываюсь от планшета, офис вокруг погружён в темноту. Восемь вечера. От того, как плотно закручены на карандаш мои волосы, болит затылок. Экран телефона снова мигнул, наверное, очередное сообщение от Лео. Они сами себе сюжетная линия, где он интересуется, злится, извиняется, снова злится, оправдывается, потом обвиняет и под конец обижается.       Выскакивает новое оповещение, мне не хочется брать телефон, но я всё же проверяю. Имя на экране заставляет меня подпрыгнуть. Дмитрий. Во мне начинает раскручиваться воронка нервозности. Голод и жажда обладания. Несколько раз я пересекаю кабинет из угла в угол, выглядываю в окно на поток машин, завязший в классической пробке центра. Да, я очень хочу встретиться. Вторая часть, где мне нужно отвечать на вопросы, отринута моим подсознанием. Нетерпеливо постучав ногтем по головке самого большого члена в моей коллекции, я заказываю такси на соседнюю улицу, по которой удобнее будет добираться до места встречи в объезд. Когда я вынимаю карандаш из волос, они рассыпаются слабыми волнами, которые не продержатся и получаса. Моё отражение в дверце шкафа выглядит изумительно, как и всегда. Олд мани стиль с оверсайз тёмно-изумрудным свитером, стрелка на тёмно-коричневых брюках всё ещё может порезать в ответ на взгляд. Пальто. Телефон. Пока я рассекаю дорогу к такси, кажется, предвкушение скоро вывернет мои рёбра наружу.       Я поражён, что даже отравленный моей кровью, Дмитрий продержался неделю. Она должна была сводить его с ума, полыхать внутри, прожигая его разум и вены. Как он выдержал так долго? Может быть, принял какие-нибудь таблетки? Поддайся он хоть раз, когда дрочит, всё — он был бы под моей дверью, умоляя впустить. Он ведь простой смертный!       Одним движением я стираю линию на запотевшем стекле такси. Почти приехали.       Его нервную фигуру я замечаю мгновенно, на лавочке остановки. Мелкая морось смешивается с туманом, сливающиеся цвета вывесок с серостью фасадов. Людей на улице очень мало, и меня не покидает ощущение, что атмосферы коснулся Джон Салминен. Я высоко поднимаю ворот и неспешно подхожу к Дмитрию. Мне не терпится увидеть его серьёзное лицо и внимательные глаза. Выглядит он уставшим и будто бы сердитым. Его мир расшатывается без видимых на то причин. Хотя я думаю, что отчасти моё впечатление — это внешняя неприветливость русских.       — Добрый вечер, Дмитрий Матвеевич.       Он поднимается с лавочки, убирает телефон в карман ветровки и кивает.       — Да, прошу прощения, что потревожил так поздно. Нужно уточнить кое-какие детали вашего алиби. — Заметив, что к остановке движется парочка под прозрачным зонтом, Дмитрий нахмурился. — Давайте пройдёмся.       У меня с собой нет зонта, у детектива тоже, но он отказывается говорить при свидетелях. Мы выходим под холодный, колючий моросящий дождь и идём вдоль узкой улочки, забитой магазинами на первом этаже. Они расположены разноцветными полосами по обеим сторонам, раздражая глаза неоном, голографическими рекламами в витринах и проекторами, что выводят названия и логотипы на проезжую часть. Мои волосы медленно намокают и слипаются.       — Как вы смотрите на то, чтобы я угостил вас кофе, детектив? На улице сыро, а я подозреваю, что разговор займёт какое-то время.       — Нет… — Дмитрий мотает головой, его взгляд перескакивает с одной вывески на другую. Он резко оборачивается ко мне, но не смотрит в глаза. Будто это может его защитить. — Я не… в смысле… я могу сам платить за свой кофе. Идёмте.       Мне приходится ускорить шаг, чтобы поспевать за ним. В молчаливой карикатурной погоне мы доходим до обезлюдевшей кофейни. Из общего зала ведёт лестница на второй этаж, часть стены которого превратили в балкон с коваными перилами. Следы неаккуратных работ плохо перекрыты облезлой штукатуркой. Судя по вывескам с отключёнными головставками, юридическая фирма на последнем этаже, а остальное — коворкинг. Всё работает до семи вечера, кроме кофейни, которая закроется в десять.       — Не похоже, что здесь продают высокогорную арабику или марагоджип, — замечаю я, принюхавшись.       Дмитрий не успевает отвернуться от меня до того, как я замечаю его ухмылку.       — Я вижу, что вы из тех людей, кому может понравиться кофе из жопы куницы.       Ответом служит мой лёгкий смешок, я позволяю Дмитрию последнее слово в этой шутке. Хотя Ко́пи-лува́к уже двадцать лет делают без прямого участия животных. Детектив подходит к сонной девушке и заказывает маленький американо. Когда он присоединяется ко мне за высоким столиком без стульев у окна, я уже пригрелся от тёплого воздуха батареи, идущей вдоль пола. Дмитрий разрывает три пакетика сахара и пьёт кофе маленькими глотками не размешивая.       — Почему вы так охотно сотрудничаете со следствием? — спрашивает он, покрутив стаканчик в воздухе, пытаясь размешать сахар на дне в одном последнем глотке. А потом выпивает залпом. — Никто не любит полицию. Даже невиновные.       Справедливое замечание, учитывая, что до сих пор нет государственной системы, которая не практикует абьюз.       — Мне нечего бояться. Так что я решил, что могу потратить немного своего времени на вас, детектив. — Я вешаю пальто на вешалку, пристроенную в углу рядом с огромным замиокулькасом. — Когда вы спали в последний раз? Выглядите… зловеще.       — Хорошо. — Дмитрий сбросил ветровку на подоконник и закатал рукава мятой серой кофты. — Я собираюсь вас напугать. Вчера я получил данные с вышек, и ваш телефон подключился к одной из тех, что покрывает территорию места убийства. Как вы это объясните?       Я замираю в ступоре, противные мурашки ползут по затылку.       — Не знаю. Ваша очередная уловка? Потому что мой телефон был в «Логове», и на эту тему мне сказать больше нечего.       Каждой клеточкой своего тела я ощущаю взгляд детектива. Чувствую себя львом, на главенство которого покушается молодой соперник. Меня начинает беспокоить его упорство.       — В ваших интересах помочь мне с подтверждением вашего алиби, — деревянная ложечка в руках детектива скорее сгибается, а не ломается, потому что отсырела. — К сожалению, меня не пустили в клуб дальше порога. А после сверху сказали не лезть. Честно? Мне плевать, чем люди для удовольствия заняты. Пока они не нарушают закон.       — И вы думаете, что я могу прийти туда и убедить показать вам записи?       — Именно. Это в ваших интересах.       — Разве? — я мило улыбаюсь. — Это скорее похоже на лишнюю беготню. Вы ведь вышли на Лео и надавили на него, чтобы он начал задавать мне неудобные вопросы. Он ведь всего лишь глупый мальчишка. Будь я убийцей, вы бы подвергли его жизнь опасности. Не стыдно, детектив?       В лице Дмитрия не дрогнул ни один мускул.       — Я не говорил ему что-то узнать. Лишь поделиться информацией, если таковая появится. Я не могу контролировать чужую самодеятельность.       Он снова берёт стаканчик, но тот уже пуст, и оборачивается на залипающую в телефон бариста.       — Должно быть, работа чудовищно вас выматывает, — я положил свою руку рядом с рукой детектива, от чего волоски на его предплечье встали дыбом. — Приходится обходить углы и делать нехорошие вещи ради праведной цели. Я прав?       — Прекратите, Малкольм, — Дмитрий почти шипит, его рука сжимается в кулак. — Мне лишь нужно увидеть записи и закрыть этот вопрос.       Кто из нас интересно больший лжец? Я посмеиваюсь, вальяжно собирая влажные волосы в косу, наслаждаясь вниманием моей жертвы.       — Что вы предложите мне взамен?       Вопрос явно ставит детектива в тупик. Он не ожидал, что, соглашаясь сотрудничать, я всё равно чего-то потребую. Недостаток воображения — очень плохое качество для полицейской ищейки.       — Чего вы хотите?.. — голос Дмитрия дрогнул.       Стена его воли начинает сыпаться. Едва касаясь чуть тёплой кожи кончиками пальцев, я глажу его по внутренней стороне руки, и детектив заметно вздрагивает. Он горбится, подавляя стон. Закрывает лицо свободной рукой. И больше не двигается, рвано дыша.       — Уединимся?       Достаточно будет подняться на второй этаж, открытое место на балконе выглядит особенно притягательно.       — Что?! Я не… — едва слышный шёпот срывается с губ Дмитрия, его взгляд становится затравленным, он смотрит на бариста, затем редких прохожих на тёмной улице. — Так нельзя…       — За мной, — приказ я сопровождаю завлекающей улыбкой.       Нам никто не помешает. Плевать на свидетелей, плевать на уже сломанные камеры. Разумеется, я ничего об этом не говорю детективу. Чем сильнее он нервничает, тем слаще становятся его эмоции. Я уже могу их поглотить, но хочу сперва смешать коктейль и выпить его в финале нашего маленького развлечения.       Мы поднимаемся на второй этаж по выложенным серым кафелем ступеням. В тёмном открытом пространстве нет ничего сто́ящего внимания. Мигает красным разрядившийся планшет в другом конце огромного зала. Дмитрий нервно сжимает и разжимает пальцы. Пятится от меня. Натыкается на горшок с полутораметровой пальмой, удерживая равновесие, схватившись за перила. Не могу оторвать взгляд от его губ. Хочу попробовать их на вкус. Так неправильно, слишком человечно.       — На колени.       Я облизываю губы. Всего два слова. Грань, которая покажет, готов ли Дмитрий так расплачиваться за своё расследование. Его разум распалён сладкими обещаниями удовольствия, огнём, что он никогда раньше не испытывал. Будь моим. Делай всё, что я пожелаю. Утоли мой голод. Ты держался так долго, но даже сильнейшие не могут сопротивляться вечно. Непокорность возбуждает меня сильнее, чем самая похотливая оргия. Она создаёт уникальную и сладостную ситуацию возможности выбора. Дмитрий может подчиниться сам. А после стыдился каждый раз, глядя в зеркало. Спрашивать себя: почему он этого хотел? Искать оправдания. Чтобы потом снова изнывать от желания быть моим.       Медленно, отгородившись от мира закрытыми глазами, Дмитрий падает к моим ногам. Я ликую, запуская руку в его волосы. Они жёстче, чем я ожидал, но их всё равно приятно пропускать между пальцев.       — Как у вас с сексуальным опытом, детектив? Отсасывали когда-нибудь?       Дмитрий мотает головой, изумительно краснея скулами. Неопытный. Не знаю даже, расстраивает это меня или забавляет. Я провожу пальцем по его губам.       — Тогда давайте без подвигов, помогайте себе руками.       Когда Дмитрий тянется к моей ширинке, его пальцы не дрожат. Ему хватает смелости смотреть на то, что он делает, но не встретиться со мной взглядом. Ничего, это наше первое близкое знакомство, посмотрим на что он способен без инструкций. Его кадык дёргается, когда он тяжело сглатывает.       Как же ты прекрасен на своём месте.       Я с силой тяну его за волосы. Изнутри меня омывает противоречивыми эмоциями Дмитрия. Его внутреннее сопротивление до сладкой боли терзает меня изнутри. Это не физическое ощущение, а что-то новое. Мучительное. Будто я пью его эмоции пополам с терновыми шипами. Такой… мазохизм. И такое наслаждение видеть, как Дмитрий неумело лижет и посасывает мой член, держа его у основания руками. Его горячий и влажный рот смыкается на мне. Я хочу толкнуться глубже, но сдерживаюсь, выравниваю потяжелевшее дыхание. Вот так, медленно, томно. Совсем не страшно, да? Я направляю голову Дмитрия, когда он начинает осторожно двигаться вперёд-назад. Каждый раз он мешает мне проникнуть в его горло, прижимая языком мой член к нёбу. Это тоже приятно в своём роде, но сдерживаться становится всё труднее. Пусти меня… Ну же, смелее…       Я отстраняю его. Дмитрий понимает на меня глаза, удивлённые и настороженные. Нет, я не выдумал ничего более страшного. Скорее наоборот. Мои пальцы медленно проникают в его рот, скользят по языку.       — Не торопись.       Дмитрий давится, когда я без поблажек изучаю его рот в глубину. Едва ли он понимает, почему не может отстраниться, пока я заставляю его бороться со рвотным рефлексом. Мне нравится наблюдать, как он вздрагивает, чувствовать спазм, слышать возмущённые глухие стоны и видеть, как из его рта капает на пол слюна. Мой член дёргается каждый раз, когда на пальцах сжимается горячая влажность.       — Ещё немного, у тебя получается.       Моя похвала разливает ещё больше краски по лицу Дмитрия. Он горит, я чувствую это эхом. Кажется, что ещё немного, и по его лицу покатятся злые слёзы. Концентрат эмоций заставляет моё зрение плыть. Если у меня и было что-то похожее на самоконтроль, его хватает только на мою жертву. Я насаживаю Дмитрия на себя. Резко. Глубоко. Он пытается оттолкнуть меня, стонет, захлёбывается и хрипит. Избежать меня нереально. Подчинись и соси.       — Сглатывай. Не упрямься… — я держу его за волосы, отпуская лишь изредка, чтобы дать вдохнуть.       Хватает пары десятков глубоких движений в глубине сжимающегося горла, чтобы ощутить близкие волны оргазма. Мир теряет очертания, пока я погружён в палитру эмоций Дмитрия. Стыд за непристойность, стыд за возбуждение, стыд за выгоду. Настоящий деликатес. Мне не стоило подавлять его физиологию, но я бесконтрольно хочу его. Мне это нужно. Толкаться в глубину его рта. Снова и снова, пока…       — Глотай!.. — рычу я.       Он подчиняется, вернее, пытается. Я замираю, пока кончаю глубоко в его глотке. Мне плевать, что теперь его громкая паника и протест — это борьба за воздух. Отпущу тебя, когда мне будет достаточно. Через несколько секунд я позволяю Дмитрию отстраниться. Когда уверен, что он уже не сможет выплюнуть ни капли моей спермы. Он неуклюже отползает от меня, тяжело дыша. Растрёпанные волосы липнут к вискам. Его джинсы сильно топорщатся в промежности, вызывая у меня усмешку. Так понравилось? Но судя по тому, как Дмитрий озирается, его больше пугает, что нас видели. Несколько минут я наблюдаю, как он пытается отдышаться, сидя на полу и дрожа от пережитого опыта.       Ты прекрасен.       Почему я так хочу сказать это вслух?       Энергия переполняет меня, бьётся, как миллиард крошечных сердец, требует действия. Танцев. Секса. Драк. Может быть, даже полёта.       — Неплохо для новичка, — я ухмыляюсь, поправляя одежду.       Дмитрий закрывается рукой, касаясь плеча. Не смотрит на меня. Кажется, горящий на его бледной коже румянец, становится только ярче от мыслей, которыми он себя накручивает. Мне жаль, что мы не можем поехать ко мне прямо сейчас. Если давить слишком сильно, я его сломаю. Того, чьими эмоциями я впервые абсолютно сыт. И спокоен. Будто во мне нет и не было бездонной пустоты. Я изничтожаю эту мысль. Лучше сосредоточиться, взять вишенку с торта, зажмуриться на мгновение от удовольствия. И впитать в себя.       Момент, когда Дмитрий возвращает контроль, чёткий как щелчок. Ещё минуту назад он не верил в то, что сделал и проклинал себя, а сейчас поднялся и отрывисто вдохнул. Готовый работать. Опять.       — Записи с камер, — хрипло сказал он. Не с первого раза, но Дмитрий смотрит мне в глаза почти с вызовом, будто думает, что я заодно с его стыдом. — Едем.       Да, самое время. Подразню его, водя по клубу, чтобы он мог рассмотреть как можно больше игр, пока мы будем очень-очень долго ждать администратора с нужным файлом.

✦───∞──✧ ✦ ✧──∞───✦

      Грех бюрократов — скука. Их и моя. Я сижу рядом с Вайолет, когда она общается по видеосвязи с каждым чинушей, что должен поучаствовать в закапывании Гавриила. Они слишком далеко, чтобы я мог на них влиять, но недостаточно далеко, чтобы их потом не покарать. На свидетельства и разрешения уходят дни и десятки идентичных звонков. К моменту, когда приходит время обсуждать погребение с ритуальной конторой, Вайолет уже ничего не может делать. Сон становится её единственной отдушиной. Пока она отдыхает, я тайком подпитываю её энергией, но этого недостаточно, чтобы излечить её болезненность.       Хмырь из конторы заваливает меня счетами, но мне плевать. Гроб из красного дерева с шёлковой подкладкой, с отделением для памятных вещей. Конечно. Элитное место на кладбище в черте города? Разумеется. Цветочное оформление, гравировка на памятнике, служба, два варианта размещения для прощания? Я всё оплачиваю. Единственное, что мне нравится, это возможность заплатить мужику, который будет говорить всё то, что не хочу говорить я. Вайолет мне трахею голыми руками вырвет, если я рот раскрою.       В день похорон иронично случается проблеск хорошей, относительно тёплой погоды. Солнечно почти как летом. Чтобы не расстраивать сестру, я надеваю траурные цвета и сопровождаю её на кладбище. Служба идеальна. Я так и думал, что Гавриила будет провожать хнычущая траурная орда ничтожеств, которыми он питался. Они словно соревнуются в горевании, их слёзы могли бы с лёгкостью заменить дождь. Вой и всхлипы создают омерзительную какофонию.       Я предлагаю свою руку Вайолет и накрываю второй рукой. Мы закопали его. И теперь всё будет хорошо. Как же я хочу сказать это вслух! И даже почти решаюсь на это, но замечаю знакомое присутствие. Дмитрий. Его любопытство и беспокойная работа ума. Ищет подозреваемых среди тех, кто пришёл на похороны. Меня тянет к нему подойти, увидеть его после нашей последней встречи, пощекотать нервы, но сейчас моя задача сопровождать сестру. Я усаживаю её в такси до дома, куда она едет с одной из подруг: демоницей, с которой они учились вместе в Лондоне. Приятно знать, что в жизни Вайолет не только я готов прийти на помощь, когда тяжело.       Оставшись в одиночестве — Дмитрий успел покинуть кладбище — я планирую заказать такси для себя, но ко мне подходит ничем не примечательный молодой мужчина в мышино-сером костюме. От его отвратительной ауры я хочу передёрнуться.       — Ангел, — приветствую я, стараясь не выдать голосом презрение.       — Мистер Рид. Так вы себя сейчас зовёте? — он неторопливо закуривает самокрутку. — Как неловко беспокоить вас… в столь прекрасный для вас день.       Ангел попыхивает и снова сладко затягивается.       — Что вам нужно? — я скрещиваю руки на груди.       — Белый Совет желает поговорить с вами о смерти Гавриила. То, что он сделал… чудовищное преступление. Мы хотим сгладить последствия. Позвольте отвезти вас на встречу.       Я сверлю взглядом идеально новый белый Порше с белыми кожаными сидениями.       Не хочу говорить об этом.       — Ладно. Не похоже, что у меня есть выбор.