Десятка жезлов

Ровно спустя неделю Ви снова обнаруживает себя в компании Лесли и её друзей. На этот раз с вполне конкретной целью — помочь со сложным заказом. Не за спасибо, разумеется. Он с удовольствием соглашается. Во-первых, консультации — такая же часть его «работы», как и прочие. Во-вторых, своих заказов у него сейчас всё равно нет. В-третьих, Вик снова завален работой, а значит коротать вечера приходится в одиночестве, если только не найдёшь себе компанию. И Ви решает, что компания Лесли вполне подойдёт, чтобы отвлечься. Они собираются, как и обычно, в «Посмертии». Голограмма объекта, на который необходимо проникнуть, статично висит в воздухе, периодически подлагивая и выдавая помехи всякий раз, когда Ви указывает на ту или иную часть здания. — Я уже битый час объясняю, что это бесполезно, — возмущается Дэвид, — у них такая охрана, что даже в вентиляции датчики движения стоят. На крыше постоянно охраняемая посадочная площадка. Мы с Майком в любом случае не пройдём незамеченными. — Вот именно поэтому я и позвала человека, который разбирается в таких вещах побольше вашего, — произносит Лесли. — Может, если он тебе так нравится, вместо нас его на задание и отправишь? Дэвид с ощутимым неудовольствием кивает в сторону Ви. Он явно не рад, что их команде приходится прибегать к помощи человека со стороны. Сидящий рядом Майк, судя по выражению лица, разделяет эту точку зрения. Ви в общем-то плевать на их мнение по этому поводу, поэтому он даже не обращает внимание на пренебрежительное отношение, которым его одаривают весь вечер. — Меня одного не хватит, — совершенно спокойно произносит он, не реагируя на очередной язвительный комментарий в свою сторону, — работа для двух человек. Один будет снаружи и отвлечёт внимание охраны на себя. Потом, если Изабелла удалённо отключит камеры, а Трэвис деактивирует сигнализацию, у второго будет несколько минут на то, чтобы незаметно пробраться внутрь. Охрана расставлена очень плотно, но есть пара слепых зон здесь и здесь, — он указывает на части голограммы, отчего та начинает сыпаться на пиксели — проектор ни к чёрту, — если пройти там тихо, никто не заметит. — Предлагаешь красться на цыпочках и прятаться за каждым углом? — спрашивает Дэвид. — Да, — твёрдо отвечает Ви, — именно это я и предлагаю. — Я уже сотню раз говорил, что мы с Майком так не работаем. — Это ваши проблемы. Меня попросили помочь с планом — я предложил наиболее адекватный вариант. Если хотите, чтобы вас превратило в кровавую кашу, можете делать по-своему. Только я бы на вашем месте засунул свои принципы куда подальше и действовал в интересах команды. Никто не должен страдать, потому что вам охота выебнуться вместо того, чтобы работать тихо. Дэвид подрывается с места и нависает над столом, перекрывая голограмму своей широкой грудью. Пиксели снова сыпятся, бесконечно перемешиваясь и прыгая. — Слышишь, умник, пытаешься выебнуться тут только ты. Не учи нас работать. — По-моему, меня именно за этим сюда и позвали. — А по-моему, ты слишком много на себя берёшь, — вмешивается Майк. Ви заметно морщится — не сколько от упрямства этих двоих, столько от того, что в груди снова болит, — сегодня почему-то больше обычного. Внутри поднимается привычное волнение. Он едва удерживает себя, чтобы на виду у всех не свернуться колесом от боли и внезапно накатившего неприятного чувства. Он собирается с силами, сосредотачивается и продолжает объяснять. При этом его не оставляет чувство, что он говорит не со взрослыми адекватными людьми, а с детсадовцами. — Зачем вы вообще меня позвали, — устало спрашивает он у Трэвиса, когда они привычно курят на парковке, — если один хрен не слушаете? Трэвис пожимает плечами. — Лесли решила, что нам просто необходим мастер-класс по скрытному проникновению на территорию противника. — А мнение остальных она не спрашивала? Не похоже, чтобы их этот «мастер-класс» хоть как-то интересовал. — Ты же сам видел, как этот объект охраняют. Обычными нашими методами туда не прорваться. — Ну так, может, не стоило браться за работу, с которой вы изначально были не в состоянии справиться? — Слишком хорошие деньги предложили. — Деньги, как всегда, решили всё, — усмехается Ви. — Именно так. А поскольку Лесли не была уверена в наших силах, она решила обратиться к тебе. — А толку? Дэвид с Майком бесятся из-за каждого моего слова. — Они не любят, когда в их работу вмешиваются. — Понимаю. Я и сам был бы не рад, если бы мне говорили, что и как делать. Но тогда не стоило тратить ни ваше время, ни моё. Ви тяжело вздыхает, вообще не понимая, что он здесь делает. За рёбрами неприятно ноет, не отпускает, и он уже начинает всерьёз переживать о своём самочувствии. Игнорировать боль получается всё хуже. Он вдруг думает о Викторе — может, бросить всё прямо сейчас и поехать к нему? До клиники тут рукой подать. С другой стороны, он ведь говорил, что сегодня вечером занят. У него серьёзная операция, и не хочется отвлекать его своим недомоганием. Ви едва заметно усмехается — мысленно представляет, как Вик с недовольным видом дал бы ему подзатыльник за такие мысли. И обязательно бы отчитал. Ви даже может примерно представить, какими именно словами. Грудную клетку сдавливает очередным спазмом. Ви чувствует комок страха, подкатывающий к горлу. — Вы с Майком так и не помирились? — поспешно спрашивает он первое, что приходит в голову, чтобы отвлечься. — Да ну его, — огрызается Трэвис. — И как же вы работаете вместе? — Да как обычно. Работа есть работа, а в остальном пошёл он на хуй. Ви издаёт короткий смешок. — Да уж, весело у вас. — Обхохочешься, — Трэвис стряхивает пепел с сигареты, потом вдруг устало вздыхает, прикрывая глаза, — знал бы ты, как меня всё это задолбало, — его голос становится тихим, глухим; Ви знаком этот голос — голос измотанного, затравленного человека, — этот Майк с его шилом в заднице. Этот блядский столик в «Посмертии». Эти фиксеры, эти заказы. Я так не могу больше, Ви. Не могу, понимаешь? Он в последний раз рвано затягивается, бросает окурок себе под ноги и давит почти что с остервенением. — Ну так уйди. — Куда? Ви пожимает плечами. — Хорошие инженеры всегда в цене. Найдёшь себе место поспокойнее. — В Найт-Сити нет спокойных мест. — Есть, если как следует поискать. В крайнем случае можно податься в кочевники. Если совсем уж прижмёт — в корпорацию. Трэвис смотрит на него как на умалишённого. — Ты же сам из «Арасаки». Должен понимать, какой там ад. — Не без этого. Но есть и плюсы. И иногда они перевешивают минусы. — Да ты с ума сошёл, — качает головой Трэвис, — я ещё не до такой степени отчаялся. Они молчат с минуту — Ви докуривает, Трэвис стоит рядом. С мрачного серого неба срываются редкие капли дождя, оставляя тёмные пятнышки на асфальте, холодя кожу. — Майк кинул меня на заказе, — внезапно произносит Трэвис, — мы из-за этого с ним поссорились. Ви поднимает на него внимательный взгляд, но ничего не говорит, только слушает. — Я взламывал систему охраны на объекте — Изабелла не могла сама, слишком толстый лёд — и тут меня прижали. Трое. Майк к тому времени уже сделал всё, что от него требовалось, и направлялся к выходу. Он не захотел меня вытаскивать — слишком рискованно, мог завалить всю операцию. А я там едва не сдох. Кое-как выбрался. Винсент неторопливо затягивается, так же неторопливо выпускает дым изо рта. — Звучит дерьмово. — Ты даже не представляешь как, — Трэвис тянется за очередной сигаретой, чертыхается, когда зажигалка не срабатывает с первого раза. — А остальные что говорят? — спрашивает Ви. — А что они скажут? Лесли устроила, конечно, разбор полётов, но толку? В приоритете всегда — выполнить работу, а если кто-то не вернётся с задания — его проблемы, он же знал о рисках. Да и деньгами делиться с покойником тоже не нужно. А что касается Майка, так он, может, и ведёт себя как полнейшая заноза в заднице, но работать умеет. Заменить его пока некем, да никто и не хочет. И к тому же, в глубине души каждый его понимает. Никому ведь не хочется рисковать своей шкурой ради другого. Что бы они там не говорили вслух, на самом деле они все понимают и даже одобряют его поступок. Потому что знают, что могли бы поступить точно так же. Да что уж там, я и сам бы мог так поступить. Но всё равно, знаешь, паршиво до чёртиков. — Да ну это бред какой-то. Когда я работал в команде, я полностью доверял своим напарникам. Как вообще можно работать, зная, что тебе в любой момент могут воткнуть нож в спину? — Хреново не то, что тебе в спину могут воткнуть нож. Хреново то, что когда вы собираетесь за одним столом, чтобы отметить успешный заказ, все делают вид, что вы одна команда, хотя, по сути, всем плевать друг на друга. Это у Лесли на словах мы так хорошо и слаженно работаем, а на самом деле… Сам видишь. Ви коротко качает головой. — Да уж, завидовать нечему. — Ну, уверен, у тебя в «Арасаке» было не лучше. Люди везде одинаковые. — Хорошие люди тоже встречаются. Иногда. — Вот именно, — кивает Трэвис, — иногда. И в последнее время всё реже и реже… Ладно, пошли, — он легко хлопает его по плечу в приглашающем жесте. Ви тушит сигарету, идёт за ним. По дороге на секунду останавливается, чтобы отдышаться после очередного приступа боли. Трэвис замечает это, обеспокоенно смотрит на него. — Ты в порядке? — Да так, ничего страшного. Пойдём. Остаток вечера проходит всё в тех же склоках. Лесли несколько раз к ряду приходится разводить враждующие стороны по углам. В конце концов всё-таки удаётся составить план действий, который устраивает всех, но Ви чувствует себя измученным, вымотанным. Слишком много ему пришлось спорить и продавливать свою точку зрения. Чего ради, спрашивается? Не он же будет выполнять этот заказ. Как бы там ни было, разговор о делах наконец завершается, и все с облегчением переключаются на обычную непринуждённую болтовню. Ви не то чтобы хочет оставаться, но и идти тоже некуда. Ему почему-то не хочется быть сейчас одному, и он предпочитает хоть какое-то человеческое общение полному его отсутствию. Странно. Обычно он не имеет ничего против одиночества, но в последнее время его тянет к людям больше обычного. Может, он просто боится остаться один на один с болью и страхом? Только проблема в том, что присутствие посторонних помогает всё меньше и меньше. Ви внимательно вслушивается в беседу за столом. Изабелла оживлённо рассказывает о том, чем занималась в Сети последние пару дней. Ви находит эту информацию интересной, участвует в обсуждении, пару раз даже вставляет свои пять копеек, но что-то постоянно отвлекает его внимание. Не что-то снаружи. Что-то внутри. Странное зудящее чувство, скребущееся где-то на задворках сознания. Ви старается не обращать на него внимание, гонит прочь, но оно начинает усиливаться. Словно яд всё больше и больше разносится по телу с каждым ударом сердца. Кадык непроизвольно дёргается, что-то подкатывает к горлу, большое и давящее, словно его душат. Он точно знает, что что-то не так, но не может понять, что именно. Машинально озирается по сторонам, словно в попытках найти причину своего беспокойства, но не находит. Ничего нет, но он чувствует, как внутри змеёй извивается страх, и от невозможности понять причину этого страха становится ещё страшнее. Замкнутый круг, медленно, но верно набирающий обороты. Ви тянется к вороту футболки, оттягивает, будто он ему мешает. Вцепляется рукой в угол стола, сжимает ладонь так сильно, что начинает болеть. Кашляет, как будто что-то застряло в горле, — мозг пытается хоть как-то его отвлечь. Но упрямое чувство, что что-то не так, не оставляет. Ви пытается изо всех сил сосредоточиться на рассказе Изабеллы, но смысл слов ускользает куда-то. Тревога просачивается внутрь капля за каплей. По телу пробегает очередная волна жара — за одну секунду с ног до головы. Он дышит чаще. Оглядывает людей вокруг. Их так много. И все они такие шумные и… пугающие? Нет, нет, конечно нет, как они могут его пугать? Но всё-таки они какие-то… Не такие? Странные? Что-то не так. В затылке покалывает. В горле стоит ком, и кажется, спроси Ви о чём-нибудь сейчас, и он не сможет ответить. Что-то внутри кричит, бьётся в почти что отчаянии — сколько ещё это будет продолжаться? Когда закончится? Какого вообще чёрта? Ви поднимается из-за стола, беззвучно извиняется и уходит. Ему нужно уйти. Срочно. Пусть видимой угрозы нет, но какой-то инстинкт сильнее здравого смысла гонит его найти безопасное место. Он не придумывает ничего лучше, как пойти в уборную. Когда за ним закрывается дверь, становится совсем невыносимо. Он ходит из стороны в сторону — благо он здесь один — мечется туда-сюда, будто в его ситуации это может хоть как-то помочь. Тяжело дыша, подходит к раковине, вцепляется в края дрожащими руками. Поднимает взгляд, смотрит на себя в зеркало и чувствует, как страх достигает своего пика. Сжимает его, словно в тисках, перетирает в порошок, разрывает в клочья. А потом сгибает пополам и выдавливает из него, словно зубную пасту из тюбика, остатки обеда. Затем ещё раз и ещё. В нос ударяет кислый запах собственной блевотины, горло дерёт. Ви отплёвывается, включает воду, полоскает рот, но отвратительный привкус не до конца переваренной пищи остаётся на языке. Ноги подкашиваются, и он почти падает на колени, чувствуя, как слюна противно стекает по подбородку. На него накатывает такая страшная слабость, что он едва может шевелиться. Всё тело покрывается холодным потом, но его всё же немного отпускает. Страх постепенно отступает, на смену ему приходит мрачное успокоение, и он затихает на полу, застыв в какой-то неестественной позе. Дверь в уборную открывается. Ви поворачивает голову в сторону вошедшего, устало думая о том, что сейчас ему с большой долей вероятности придётся объяснять ситуацию и отвечать на ненужные вопросы. Взгляд цепляется за знакомые черты, и он запоздало узнаёт Трэвиса. Ви облокачивается о ледяную кафельную стенку, сползает вниз на заляпанный, забросанный окурками пол. Он ненавидит, когда кто-то видит его таким — слабым, раздавленным, беспомощным. Всегда старается страдать так, чтобы этого никто не заметил, но теперь прятаться уже поздно. «Да и всё равно», — думает Ви. Какая, чёрт возьми, разница? В такие минуты, как эта, меньше всего переживаешь о том, что о тебе подумают окружающие. Потому что херово так, что перед этим меркнут все социальные условности. Нет уже цели кому-то понравиться. Есть цель просто выжить и не сойти с ума. — Вот дерьмо, Ви, ты как? Ви закрывает глаза, словно не желая видеть ничего вокруг, прячет лицо, сжимается в комок, обхватывая руками колени. Чувствует себя ребёнком — несчастным, брошенным на произвол судьбы. Чувствует себя жалким. Слышит, как Трэвис подбегает к нему, опускается рядом с ним на колени. — Я как чувствовал, что с тобой что-то не то. Ви всё ещё немного трясёт, холодная стена жжёт спину. Ему холодно, плохо и страшно. Он сквозь силу улыбается бледными дрожащими губами: — Что, так заметно было? — Да ты весь вечер как будто не в себе. Ты как вообще? Тебе плохо? — Да нормально всё, — отвечает Ви, — просто очень хуёво. Он не слышит противоречия в своих словах. — Давай, может, к риперу? Ви дёргается при мысли о Викторе, а затем снова, когда Трэвис осторожно кладёт руку ему на плечо. Тепло его ладони чувствуется как удар наотмашь — настолько неожиданным и неуместным кажется это тепло в таком месте, в такой ситуации. И всё же оно немного успокаивает Ви, и где-то внутри он чувствует, что готов ухватиться за него, как за последнюю соломинку. — Да не нужно, — тихо произносит он, едва качая головой, — это просто нервное. — Я бы на твоём месте всё же проверился. Мало ли. Один мой чумба тоже думал, что нервное, а потом выяснилось, что у него просто имплант сбоил. Ви грустно усмехается. — Я только вчера был на диагностике, — он не лжёт, он правда там был, — всё в порядке, — а теперь лжёт: ни черта там не было в порядке, — но спасибо за заботу. Трэвис протягивает ему руку. — Встать-то сможешь? Ви слабо улыбается, рывком поднимается, хватаясь за чужую ладонь, — конечно, он может встать сам, просто не хочет отвергать жест помощи от человека, который хоть как-то пытается его поддержать. — Спасибо, — снова благодарит он. Его немного отпускает, но тяжёлое гнетущее чувство, давящее на грудь, никак не хочет проходить. Мысли извиваются в мозгу, будто черви. Не дают покоя, не позволяют забыть о себе. Страх подкатывает снова — непроходящий, всепроникающий, всеобъемлющий. И не убежать от него, не спрятаться, потому что он словно тень — всегда бежит за тобой, вместе с тобой, никогда не отступает. Чтобы немного прийти в себя, Ви включает воду, умывает лицо. Закрывает кран, опирается ладонями на края раковины, разглядывает себя в зеркале, чувствуя, как вода стекает по лицу. — Господи, как же херово. Он даже не замечает, как произносит это вслух. Впрочем, для Трэвиса его состояние и так не новость, так что молчать и делать вид, что всё в порядке, в любом случае не имеет смысла. — Ви, давай всё-таки к риперу, — Трэвис подходит к нему со спины, кладёт руку на плечо, но Ви резким движением сбрасывает с себя чужую ладонь. — Да не поможет мне рипер, — произносит он со смесью горечи и раздражения. — Но и хуже тоже не сделает. Поехали, я сяду за руль. — Не надо, Трэвис, — произносит Ви тихим, почти умоляющим голосом, — не надо. — Да почему? — Потому что… Потому что в этом всё равно нет никакого смысла. Я… Ви осекается. Чувствует, как всё его существо наполняется отчаянием и безысходностью. Чувствует, как он подходит к самому краю бездны. — …Мне осталось недолго. Я умираю. Он словно срывается с обрыва и падает вниз. Проходит точку невозврата, как будто признаётся не Трэвису, а самому себе, и от этого становится ещё страшнее, чем прежде. Невидимая, неосязаемая тьма поглощает его, и он растворяется в ней, зная, что уже не сможет выбраться. Мороз пробирает до костей, перед глазами всё плывёт, смазывается в одно большое грязное пятно. Тонкая граница между правдой и блаженным неведением на секунду рассеивается, и смерть — такая, какой Ви её представляет, — пугающая, холодная и беспощадная — предстаёт перед ним. Он не видит её, но может чувствовать её присутствие. Это похоже на облако бесцветного газа, обволакивающее его, обнимающее за плечи. Он чувствует его вокруг своей шеи, головы, туловища — леденящий до мурашек, искрящийся пустотой и забвением воздух. А затем его снова касается знакомая человеческая рука. Ви вздрагивает. Мотает головой из стороны в сторону в попытках прийти в себя. Наваждение рассеивается, и он с облегчением выдыхает, устало пряча лицо в ладонях. — Господи боже, — произносит он, — кажется, у меня скоро совсем крыша поедет. До него, как сквозь сон, доносятся обрывки фраз Трэвиса. Тот долго говорит что-то — неуверенно, неловко, судя по интонации его голоса. Наконец Винсенту удаётся сосредоточиться на звуках чужой речи, и он отчётливо и ясно слышит слова: — …Ви, мне очень жаль… Я… Я не знал. — Даже странно, полгорода уже знает, — с иронией замечает Ви, чувствуя себя немного лучше и вновь втягиваясь в разговор. — И что, совсем ничего нельзя сделать? — Совсем. Таблетки я пью, конечно, но много времени они мне не выиграют. И от внезапных приступов паники, как видишь, тоже не спасают. — Блять… Дерьмово. — Это точно, — голос Ви срывается, дрожит, — у меня в жизни осталось одно сплошное дерьмо… — с губ срывается вздох, больше похожий на всхлип. — Если бы ты знал, как я хочу забыть обо всём этом. Просто хочу вспомнить, что бывает что-то ещё кроме боли. Непрекращающейся, вездесущей боли. Понимаешь, о чём я? Он оборачивается, их с Трэвисом глаза сталкиваются, они крепко вцепляются друг в друга взглядами и долго-долго смотрят один на другого. Что-то невидимое, но почти осязаемое повисает между ними, словно незримая нить связывает их в этот момент. Ви находит в глазах напротив то, что рассчитывает найти. И Трэвис, кажется, тоже. — Понимаю. Ви снова отворачивается к зеркалу, глядит на своё побледневшее, измученное лицо, опускает голову в поверженном жесте совершенно расклеившегося, потерявшего надежду человека. Если жизнь — игра, то он проиграл подчистую. — Ви, ты сейчас не в себе. Винсент дёргается — чужие слова в очередной раз выдирают его из собственных мыслей. Он что-то невнятно мычит в ответ, пытаясь придать этому мычанию вопросительную интонацию. — Поехали отсюда. — Куда? — Куда-нибудь. Тебе нужно немного успокоиться, расслабиться. Здесь тебе этого сделать не дадут. — Да что ты?.. — равнодушно отзывается Ви. — Я серьёзно. Поехали. Ви не чувствует в себе сил сопротивляться, да и какой в этом смысл? Он молчит, но понимает, что ему уже всё равно, кто и что с ним сейчас будет делать. — Ты приходи пока в себя, а я пойду попрощаюсь с ребятами. Буду ждать тебя на улице, на парковке. Трэвис уходит, Ви остаётся один. Снова глядит на себя в зеркало, внимательно рассматривает, словно пытается понять, кто он, что он и почему делает то, что делает. Но не находит ответов. Они ему и не нужны. Не сейчас точно. Он покидает «Посмертие» чёрным ходом — невежливо уходить, не прощаясь, поэтому он кидает Лесли сообщение. «Срочно дёрнули на заказ». Ложь. Одна сплошная ложь, но какая уже к чёрту разница. Трэвис ждёт его на парковке, как и обещал. Оба садятся в машину, Ви кладёт руки на руль. — И куда едем? — Есть одно местечко. Там хорошо и спокойно. Он называет адрес, и Ви неторопливо направляется к месту назначения. Он не уверен, что покой ему сейчас поможет, внеплановая перестрелка отвлекла бы его от насущных проблем куда лучше. Но вместо перестрелки его ждёт средненький бар в трущобах Уотсона. Впрочем, выглядит он вполне сносно что снаружи, что внутри. Правда, все детали интерьера разглядеть толком не удаётся, потому что помещение тонет в интимном полумраке и клубах дыма. Судя по запаху — не только табачного. Бармен встречает Трэвиса привычным вопросом. — Сегодня как обычно? Кажется, его здесь давно знают. — Мне нужно место на двоих. Их проводят на второй этаж — Трэвис уверенно поднимается наверх, Ви молча следует за ним. На втором этаже царит атмосфера хорошего ресторана. Здесь потише и не так накурено. В центре зала столиков совсем нет, зато вдоль стен по всему периметру помещения расположены ниши, закрытые плотными занавесками. Их проводят к одной из таких ниш. Внутри — комфортный полумрак, два дивана и стол. Они садятся друг напротив друга. Трэвис заказывает еду и напитки. Ви не уверен, что сможет сегодняшним вечером съесть или выпить хоть что-нибудь, но на возражения тупо нет сил. Он, кажется, готов уже смириться в этой жизни с чем угодно. — Ну ты как вообще? Винсент только индифферентно поводит плечами, сам не зная, что именно хочет сказать этим жестом. — Если тебе нужно выговориться, я тебя выслушаю. Ви слабо улыбается. — Ты что, в психологи записался? — Нет. Просто хочу помочь. «Ну а что я теряю?» — думает Ви и начинает сбивчиво рассказывать ему свою историю — начиная с того момента, как его выкинули из «Арасаки», и заканчивая сегодняшней панической атакой в уборной «Посмертия». О многом он не говорит, многое опускает, не договаривает, но всё равно рассказ затягивается надолго. Ви постоянно куда-то уносит. Он срывается с главной темы, хватается за какую-то деталь, начинает углубляться, сыпя совершенно ненужными подробностями. Странно. Раньше он не замечал за собой такой привычки. Он видит, что отвлёкся, возвращается к рассказу по существу, а затем его снова куда-то уносит и на собеседника выливается поток малоинтересных второстепенных деталей. Ви чувствует себя так, будто заблудился в лабиринтах собственного разума, но всё-таки продолжает рассказывать. Трэвис слушает молча, время от времени выдыхая ему в лицо сигаретным дымом и отпуская какую-нибудь реплику из разряда: «Ну охренеть». Да уж, охренеть тут есть от чего. К концу рассказа Ви прикрывает глаза и медленно, будто из последних сил, массирует виски. У него почему-то ужасно болит голова. — Чёрт возьми, я, кажется, схожу с ума, — произносит он, — мысли разбегаются, как тараканы. — Ты просто очень устал. — Может быть, — вздыхает Ви, — у меня в голове такая каша в последнее время, ты не представляешь. Даже не знаю, может быть, я измотал себя до такой степени, что мозги уже не соображают. А может, это просто ещё один симптом того, что моё тело вот-вот бесповоротно и окончательно навернётся. Не знаю. Я уже вообще ничего не знаю. Когда я на заказах, всё, вроде, нормально. Ты на адреналине, всё хорошо, ты кайфуешь от того, что всё ещё можешь делать свою работу. А потом… Потом просыпаешься на следующее утро совершенно потерянный, разбитый, словно с похмелья. И внутри пусто и страшно, и ты уже как будто и не живёшь, а просто существуешь. Не потому, что хочешь жить, а потому, что никак не можешь сдохнуть. И в голову начинает лезть всякое. Трэвис молчит, и это молчание подстёгивает Ви говорить дальше. — Я много думал обо всём, что со мной случилось. Обо всём, что я только что тебе рассказал. Я понял кое-что, и от этого кое-чего у меня медленно, но верно начинает съезжать крыша, — он на секунду замолкает, собираясь с мыслями, — понимаешь, я вдруг осознал, что постоянно подставлялся. Под доносы коллег, когда был в корпорации. Под пули, когда стал наёмником. Не намеренно, лишнего риска ради, а просто потому что такая работа. Я постоянно ходил по краю, но никогда не боялся умереть, даже не думал об этом. Вся моя жизнь была бесконечной погоней за смертью, и я даже не замечал этого. А потом случилось то, что случилось. Смерть перестала убегать. Она остановилась и повернулась ко мне лицом, а я… Я испугался. И с тех пор уже она гонится за мной. Так стоит ли продолжать убегать, если рано или поздно она всё равно меня настигнет? Пришла моя очередь встретиться с ней лицом к лицу. Нельзя бесконечно ходить по краю — рано или поздно непременно сорвёшься и упадёшь вниз. И я уже сорвался и падаю. Просто так получилось, что я падаю в очень глубокое ущелье и никак не достигну дна. И всё же не приходится сомневаться в том, что я действительно падаю и что зацепиться мне больше не за что. После этих слов между ними надолго повисает молчание — неловкое и тягостное. Такое, когда время словно замедляется и тянется бесконечно. Трэвис хочет что-то сказать, как-то утешить, но никак не может подобрать слов. — Даже не знаю, как бы я поступил в такой ситуации, — подавленно произносит он наконец, не придумав ничего лучше. История Ви так поглощает его, что он даже забывает о сигарете, медленно тлеющей между пальцами. Ви грустно улыбается. — Знаешь, иногда среди всех этих мыслей мне в голову приходят и другие. Разные. Я вспоминаю о многом и долго думаю. И чем дольше думаю, тем хуже становится. Я уже не понимаю, когда я прав, когда нет… Может, всё, что я когда-либо делал в этой жизни, было одной большой ошибкой? Может, всё, что у меня есть и когда-либо было, — это просто обман?.. Знаешь, почему я сорвался на Майка, когда он на меня наехал при первой встрече? — Потому что он мудак, который задел тебя по больному? — Да, это тоже, но потом я понял, что дело не только в этом. Я просто испугался. Испугался, что он может быть прав. Трэвис небрежно махает рукой. — Забудь про Майка. Ему лишь бы языком молоть. Он намекал на то, что ты виноват в смерти напарника, но в итоге сам кинул меня на заказе. Так что всё это — пустой трёп. — Даже если так, в его словах всё ещё есть смысл, — Ви горько усмехается, — знаешь, видимо, близость смерти плохо на меня влияет. Я слишком много думаю. Всё пытаюсь понять, правильно ли я жил. Но разве можно понять, что правильно, а что нет? Бывает ли в жизни вообще что-то правильное? Майк сказал, что такие, как я, не меняются. А я… — Майк просто залупился на то, что ты из «Арасаки». Он терпеть не может корпоратов. Или делает вид, что терпеть не может. Кстати, Ви, я всё хотел спросить… — Трэвис неловко, почти стыдливо опускает взгляд. — Я не хочу ковыряться в твоих старых ранах, но… — Он запинается, колеблется. — Мне просто очень интересно… Ты и правда не винишь «Арасаку» за то, что они его подстрелили? Ну, твоего напарника. Ви долго смотрит на Трэвиса, молчит, будто что-то обдумывая, но на самом деле в голове у него пусто. Ему не нужно думать над ответом, потому что ответ готов уже очень давно. Он лишь собирается с силами, чтобы его озвучить. — Я тоже когда-то стрелял в людей по приказу корпорации. Я не хотел разрушить чью-то жизнь, просто делал свою работу. И люди, которые подстрелили Джеки, тоже просто делали свою работу. Именно эту мысль я хотел донести до Майка. Трэвис не возражает, и Ви, приободрённый его молчанием, продолжает. — Я был по обе стороны. Я знаю каково на каждой из них. И ни одна из этих сторон не лучше другой. Везде одно и то же. Грязь, кровь, смерть. Со стороны может показаться, что я защищаю «Арасаку». Но это не так, — он пожимает плечами, — хотя, как знать, может, я просто пытаюсь сам себя оправдать этими словами? Пытаюсь сам себе доказать, что если «Арасака» не виновата, то и я тоже не виноват?.. — Ты слишком загоняешься, Ви. Ви качает головой, слабо улыбаясь. — Может, Майк был прав, когда назвал меня слишком сентиментальным? Он вдруг замечает, что Трэвис уже довольно давно крутит в руке ингалятор. Когда он только успел его достать? — Это что? Трэвис рассеянно переводит взгляд на предмет у себя в ладони. — А, это?.. Да помнишь, я тебе на прошлой неделе про «Миллениум» рассказывал? — Это он? — Ну да. — М-м. Ясно. Трэвис выдерживает короткую паузу. — Не надумал попробовать? Ви усмехается. — Я умирающий человек, который ещё совсем недавно блевал и трясся в «Посмертии». Не боишься, что потом придётся меня откачивать? — После него ещё никого не откачивали. Я же говорил: это препарат мягкого действия. И к тому же, не такой уж ты и умирающий. — Ну да, пару месяцев ещё точно протяну. — Ну так что? Ви вспоминает, как сидел на стимуляторах, когда работал в «Арасаке». Не то чтобы сильно хотелось, просто иначе это было не вывезти. Пару раз на корпоративных мероприятиях его угощали всяким-разным — чем-то лёгким и расслабляющим, Ви помнит, как его отпускало, как становилось хорошо и спокойно после даже небольшой дозы. Он почти с отвращением ловит себя на мысли, что готов уже что угодно принять, лишь бы его сейчас тоже отпустило. Чтобы исчезла тревога, чтобы страх забился куда поглубже и хотя бы ненадолго оставил его в покое. Он мог бы сказать себе, что ему это не нужно, что он справится и так, но это было бы ложью. Во-первых, он ни черта не справляется, а во-вторых, он не просто так наводил справки об этом «Миллениуме», когда Трэвис впервые упомянул о нём. Ви глядит на ингалятор в его руке. Он ведь может сейчас просто сказать «нет». Никто его не заставляет. Но внутри — выворачивающее наизнанку чувство отчаяния, пугающая пустота, которую нужно хоть чем-то заполнить, а главное — и это самое ужасное — тупое и мерзкое безразличие, перемешанное в равной пропорции с отвращением к самому себе. Трэвису даже не приходится особо его уговаривать, Ви уже уговорил себя сам. Последняя мысль перед тем, как вдохнуть «Миллениум», — о Викторе. «Вик никогда бы не одобрил такого, — думает Ви, поднося ингалятор ко рту, — но Вика здесь нет», — и одним нажатием отправляет себя подальше от всех своих страхов.