Десятка жезлов

Последующие события вечера, а в дальнейшем и ночи, врезаются в память неимоверно глубоко. Сначала вместо ожидаемого чувства покоя и расслабления Ви только ощущает во рту горьковато-обжигающий привкус. В горле резко пересыхает и он заходится кашлем. — Господи, какая же гадость, — говорит он, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Это только поначалу, — успокаивает его Трэвис, — сейчас станет легче. И действительно, не успевает Ви ответить, как по рецепторам мягко ударяет резковатое, но довольно приятное ментоловое послевкусие, как будто он только что раскусил мятную жвачку или леденец от горла. Глотку, конечно, всё равно дерёт нещадно, но в целом уже не так паршиво, как минуту назад. — Ладно, вроде полегчало, — примирительно отвечает Ви, — а дальше-то что? — А дальше — всё будет хорошо. Он очень на это надеется, потому что иначе всё это вообще не имеет смысла. — И часто ты этим «Миллениумом» закидываешься? — Когда есть настроение. Ответ размытый, но Ви в любом случае не то чтобы прям интересно. Он не задаёт больше вопросов, вместо этого со смесью тревоги и предвкушения сосредотачивается на своём состоянии. Он ждёт наступления эффекта почти что с научным любопытством — ему самому интересно, как будут происходить изменения, как страх сойдёт на нет и на смену ему придёт покой. Увы, невозможно слишком долго с пристальным внимаем следить за состоянием своего разума — слишком утомительное занятие. Ви теряет концентрацию, отвлекается: на диван, на котором сидит, на стол, где стоят закуски, на умиротворённое лицо Трэвиса, сидящего напротив, — интересно, на него уже подействовало или ещё нет? Трэвис перехватывает его взгляд, они секунд пять безотрывно пялятся друг на друга, а потом оба одновременно срываются на глупый смех. И вдруг всё и правда становится хорошо. А потом — ещё лучше. По нарастающей. Словно разгоняешься по трассе. Сначала просто хорошее, спокойное настроение, бодрость, ясность и изредка проплывающие перед глазами ведения, от которых то тянет смеяться, то просто становится тепло и приятно. Затем — какая-то неуёмная веселость и чувство единения, и ощущение, что всё в этой жизни просто прекрасно. Они разговаривают без умолку о какой-то ерунде, шутят, смеются. У обоих просыпается зверский аппетит. Они сметают подчистую всё, что им принесли, и требуют добавки. Ви чувствует себя почти что счастливым — просто так, без причины. Он и забыл уже, что такое вообще бывает. В последний раз он что-то подобное ощущал, наверное, когда они только-только сошлись с Виктором. Виктор. Он вспоминает о нём, и его накрывает волной нежности и благодарности. Ви хочет к нему — прямо сейчас, немедленно, сию же секунду. Это наркотическое, ненастоящее счастье, которое он сейчас испытывает, умножается на воспоминания о счастье вполне реальном, пусть и забытом и отодвинутом в последнее время на второй план. Он подрывается с места и начинает собираться. Трэвис сначала не понимает, потом впадает в недоумение, потом начинает уговаривать остаться, но Ви прёт к выходу, как танк. Он вылетает пулей из бара, не забыв оставить какие-то неадекватно огромные чаевые, запрыгивает в автомобиль и уносится в сторону мегабашни — он помнит ясно и чётко, что этой ночью Вик обещал остаться у него. Он мчится, по ощущениям, на близкой к сверхзвуковой скорости, влетает на парковку, бежит к лифту, словно куда-то торопится. Доезжает до своего этажа, быстрым шагом доходит до квартиры и практически бесшумно открывает дверь. Его глаза сразу же находят обнажённую по пояс фигуру Виктора в тёплом полумраке комнаты. Рипер стоит у окна к нему спиной и, судя по всему, не замечает его появления. Ви пользуется этим. Приближается беззвучно — так, чтобы его не услышали, не обнаружили. На лицо рвётся счастливая улыбка. Движениями необычайно тихими и плавными он стягивает с себя куртку, отбрасывает на диван. Но Виктор всё-таки слышит. Он оборачивается на звук и, похоже, пугается. По крайней мере, хватается за грудь и нервно выдыхает. — Господи, Ви, ты меня так угробишь. Откуда ты взялся? Винсент продолжает улыбаться. Звук голоса Виктора кажется ему райской музыкой, и он на мгновение даже прикрывает глаза от удовольствия. — Просто хотел устроить тебе сюрприз, — мягко произносит он, подходя всё ближе. — Ещё пара таких сюрпризов, и я отъеду. Ви неожиданно громко смеётся. В груди у него всё бурлит и переворачивается вверх дном. Как же он скучал по этому чувству. В голове что-то приятно щёлкает. Он подходит к Виктору со спины, наклоняется, утыкается носом куда-то в поясницу. Ведёт губами вверх по позвоночнику, целуя осторожно, аккуратно. Он весь сейчас словно сосуд, в котором через край плещется нежность — какая-то необъятная, ненормальная, нечеловеческая. Он доходит до шеи, руки скользят по чужим крепким плечам. — Что это вдруг на тебя нашло? — спрашивает Виктор почти настороженно, перехватывая его запястья. Ви снова расплывается в улыбке, заглядывает Вику прямо в глаза, прижимается так сильно, как может. — Я просто люблю тебя очень сильно. Понимаешь? Он не отстаёт он рипера, пока тот наконец не сдаётся. Виктор обнимает его, целует, Ви плавится от наплыва ощущений, сердце колотится как ненормальное, дыхание сбивается к чертям. Он покорно подставляет шею под поцелуи, вздрагивает, когда прохладные ладони Виктора касаются его разгорячённого тела под футболкой. Он отдаёт себя в чужие руки без сожалений, с полной готовностью, не думая о том, что будет дальше. Ви понятия не имеет, что именно намешано в этом «Миллениуме», но трахаться под ним, кажется, лучшее, что случалось с ним за последние несколько лет. Лучший секс в его жизни. Конечно, это потому, что он с Виктором, а не потому, что обдолбался. По крайней мере, он изо всех сил пытается себя в этом убедить, и это совсем не сложно, потому что любовь ощущается сильно, как никогда. Она стучится изнутри в грудную клетку и вот-вот, кажется, разорвёт к чертям. Это чувство настолько сильно, что от него почти что физически плохо, но Ви готов убить за то, чтобы оно всегда было с ним. Он целует куда-то за ухом, касается, касается, касается без конца. Чувствует биение сердца — своего, чужого; чувствует, как колотится пульс, когда берёт за запястье; чувствует, как бьётся жилка под влажным теплом его губ. Чувствует, как его самого в ответ целуют, ласкают, касаются везде, где только можно, словно не хотят пропустить ни единого кусочка кожи. И каждое такое прикосновение отдаётся тысячью ощущений в груди и во всём теле — таких тошнотворно-сладких, тягучих, непрекращающихся ни на секунду, что в какой-то момент становится невыносимо. Слишком много, слишком сильно. Похоже на пытку. Его трясёт, перед глазами темнеет, но господи, как же ему хорошо. Хорошо и плохо одновременно. И с каждой минутой становится одновременно и лучше, и хуже. Он доходит до грани, чувствует, как тело становится влажным, скользким, неприятным, дыхание сбивается, он начинает задыхаться, но его целуют, будто хотят перекрыть последний доступ к кислороду. В голове мутится. Система присылает сообщение об ошибке. Перед глазами мелькают яркие пятна, он не чувствует собственного тела, потом вокруг остаётся одна лишь чёрная пустота, в которой совсем ничего нельзя разглядеть. Не остаётся ничего кроме одного упрямого желания — сделать вдох, один только вдох, один глоток воздуха, но он почему-то не может. Недостаток кислорода выдавливает из него последние капли сознания. На мгновенье всё вокруг словно перестаёт существовать, а затем посреди пустоты, посреди абсолютного ничего он делает наконец вдох. Втягивает в себя воздух полной грудью, хрипит, чувствует, как саднит горло, как слёзы наворачиваются сами собой на глаза, как мозг плещется в смеси радости и торжества. Он глотает воздух с остервенением, часто, глубоко; потом, насытившись им наконец, усмиряет дыхание, улыбаясь в звенящую пустоту. Он успокаивается, ощущает, как на него накатывает приятная слабость, чувство безграничного покоя. Он дышит тихо и размеренно, баюкая сам себя этим дыханием, пока в какой-то момент не проваливается в сон. Он просыпается на рассвете. Чувствует себя немного вяло и помято, но зато спокойно как никогда. Никаких волнений, никаких навязчивых мыслей, только безмятежная лёгкость в голове — чистая, светлая, словно раннее утро где-нибудь в Пустошах. Он разлепляет глаза — неохотно, лениво, с большим трудом — веки никак не хотят поддаваться, будто бы организм вообще не планирует бодрствовать уже никогда. Да и зачем, собственно? Ему, вроде, и так хорошо. Сквозь не до конца рассеявшуюся дрёму он чувствует, как его целуют куда-то в затылок, треплют по плечу. — Эй, Ви… Остатки сна как рукой снимает. Снова включается режим какой-то нездоровой активности, он подскакивает на кровати, утягивает за собой Виктора, ластится к нему, как кот, улыбается, глядя ему в глаза. Вик обнимает его, улыбаясь в ответ. — Ты весь прямо светишься. — А что в этом плохого? — спрашивает наёмник, утыкаясь носом в чужую ключицу. — Я и не говорил, что это плохо. Просто ты в последнее время был очень мрачным. — Был. Но теперь это позади. Виктор задумчиво хмыкает, приподнимает брови. — Ну хорошо, я рад, что тебе стало лучше. — Всё благодаря тебе. — Серьёзно? — Да. — Ты что, замёрз? Тебя трясёт всего, — Вик заботливо укутывает его одеялом. — Не знаю. — Ты часом не заболел? — Да нет, вроде. Вик прикладывается губами к его лбу — проверяет температуру? — слегка хмурится, наклоняя голову набок. Потом переводит взгляд на часы. — Мне уже нужно бежать в клинику, но пообещай, что отдохнёшь сегодня, хорошо? Не похоже, чтобы у тебя был жар, но что-то мне не нравится твоё состояние. Ви только мотает головой. — Всё хорошо, Вик, я в порядке. — Ты всегда так говоришь, — с небольшой укоризной замечает рипер. — Да нет, я серьёзно. В кои-то веки всё действительно хорошо. Виктор недоверчиво вздыхает. — Ну ладно. Звони, если что. — Обязательно, — мягко улыбается Ви. Когда за рипером закрывается дверь, он довольно откидывается на подушки. Ему так хорошо и спокойно, что приятно даже просто дышать. Его и правда немного трясёт — должно быть, побочка от препарата, но в остальном он чувствует себя просто отлично. Ему хочется чего-то — он и сам не знает чего, но хочется. Он поворачивается на бок, растворяется в потоке сознания — обрывки мыслей мягко перемешиваются с возникающими из ниоткуда светлыми, лёгкими образами, и его плавно и неторопливо несёт по волнам этого спокойного течения. Он не знает, спит он или бодрствует — судя по всему, ни то ни другое, но это и не имеет значения. Перед его внутренним взором проплывают какие-то картины — яркие, полные жизни — и он словно существует внутри них. Стоит только подумать о чём-то, немного зацепиться за какую-нибудь самую пустячную мысль, как она тут же предстаёт перед глазами во всех красках, распускается, словно бутон, наполняя всё вокруг своим ароматом. Ви видит какие-то воспоминания из детства — далёкие, милые сердцу образы, родные лица. Приятное тёплое чувство в груди. Что-то сладкое на языке. Семейный ужин. Улыбка матери. Смех бабушки. Тяжёлая ладонь отца, который тогда ещё был с ними, треплющая его по голове. Он видит всё ярко и чувствует остро, словно в брейндансе, но никак не может ухватиться за черты лиц, они проплывают мимо него, ускользают, утекают, словно вода сквозь пальцы. Он вспоминает, как счастлив был ребёнком, и чувство этого счастья пронизывает его насквозь, кажется почти болезненным, таким хрупким и таким необъятным, что у него начинает кружиться голова. Ви надеется, что это тошнотворное головокружение скоро пройдёт, но оно не проходит, только усиливается. Картины темнеют и сыпятся, словно пиксели голограммы вчера в «Посмертии». Он постепенно выныривает из своего прекрасного сна, как бы сильно ему не хотелось остаться. Его сознание всеми силами пытается цепляться за отголосок того божественного ощущения, которое он ещё недавно испытывал, но всё тщетно — чувство эйфории тает на глазах, истончается, испаряется и улетучивается в никуда. С каждой секундой эмоциональный фон возвращается в норму и мир уже не кажется таким замечательным, каким виделся ещё буквально пару секунд назад. Всё вокруг становится обычным и даже как будто немножечко серым. Таким, каким всегда было. Таким, каким и должно быть. Ви вдруг вспоминает о том, что у него на сегодня были запланированы какие-то дела, и что он вообще-то вчера вечером оставил Трэвиса одного в баре. Сразу вслед за этими мыслями начинает болеть голова, к горлу подкатывает тошнота. Ви морщится. К нему постепенно возвращается его обычное состояние, его обычные мысли, и он смотрит на своё недавнее поведение со странным чувством недоумения — это точно был он? Вроде да. Но всё равно ощущение странное. Может, позвонить Трэвису? Он в таком явно разбирается лучше него. Ви копается в контактах, находит номер. Инженер поднимает трубку почти сразу. Они обмениваются короткими приветствиями, и Ви сразу же переходит к делу. — Слушай, прости, что вчера тебя бросил. Меня так накрыло, что я просто не мог там сидеть. Срочно нужно было бежать. — Соскучился по кому-то важному? — Откуда ты знаешь? — Ви даже подскакивает на кровати, чувствуя, как резкая перемена позы болезненно отдаётся во всём теле и особенно в голове. — Ну, ты ж не первый, кто «Миллениум» попробовал. А он действует на всех примерно одинаково. Надеюсь, оно того стоило? — Ну а то, — с улыбкой отвечает Ви. Трэвис смеётся. — А как тебе вообще эффект? Понравилось? — Честно? Офигенно. — Ха, я же говорил. Не хочешь как-нибудь ещё так посидеть? Как насчёт сегодня вечером? — Так скоро? — А почему бы и нет? — Да я, вроде как, ещё от вчерашнего не отошёл. Я, кстати, как раз по этому поводу и звоню. — Плохо себя чувствуешь? — Тошнит так, что кажется, будто я сейчас блевану. — Ну так может, не кажется? Ви секунду молчит, оценивая своё состояние. — Да нет, думаю, обойдётся. Но голова просто раскалывается. — Не волнуйся, пройдёт. Можешь мне не верить, но к обеду будешь как новенький. Как будто ничего и не было. А пока советую отлежаться. Пей побольше воды. В крайнем случае можешь закинуться обезболом. Но лучше не надо. — Приму к сведению. Они договариваются созвониться попозже. Ви в гордом одиночестве переживает не самые приятные минуты своей жизни. Слабость разливается по всему его телу, он тяжело дышит и весь обливается потом, словно сидит в сауне. «И на кой чёрт я вообще в это полез?» — спрашивает сам у себя, проводя ладонью по лбу и чувствуя под подушечками пальцев противную холодную влагу. Следуя совету Трэвиса, он пьёт воду, закидывает в себя что-то сладкое, чтобы стало полегче. Его немного отпускает, но он всё ещё чувствует себя довольно паршиво. Впрочем, к полудню действительно становится лучше и Ви уже может спокойно передвигаться по комнате без страха потерять равновесие оттого, что у него кружится голова. Он отправляется по делам, выполняет пару мелких поручений, неторопливо обедает в своей любимой закусочной, — ничего особенного, практически выходной день. Ближе к вечеру звонит Виктор узнать о его самочувствии. Ви с полной уверенностью убеждает его в том, что с ним всё просто замечательно. Рипер говорит, что, возможно, останется сегодня на ночь. Ви думает по такому случаю вернуться домой пораньше, но тут звонит Трэвис. — Ну что, закрепим вчерашний опыт? Ви поначалу думает отказаться. Но чем дольше Трэвис пытается его убедить составить ему компанию, тем больше в нём просыпаются воспоминания об ощущениях под «Миллениумом», и ощущения эти — даже не сами ощущения, а слабые их отголоски — настолько захватывают его, что он всё же соглашается. На этот раз он не срывается ни с того ни с сего домой. Они мотаются по каким-то клубам, с кем-то разговаривают, им что-то отвечают — спустя пару часов Ви не может уже вспомнить ни с кем говорил, ни конкретно о чём. Но ему это и не нужно. Ему и так хорошо. Он напрочь забывает о времени, зависает с Трэвисом и какой-то совершенно незнакомой компанией почти всю ночь и возвращается домой ближе к утру. Поднимается на лифте, заходит в квартиру и в приглушённом свете внезапно замечает Виктора, спящего в его кровати. Это обстоятельство почему-то ужасно веселит его. Он расплывается в улыбке, садится рядом, чувствует, как в груди щемит от нежности и счастья, проводит по его волосам, целует в лоб. Увы, несмотря на все эти ласки, Виктор просыпается отнюдь не в самом хорошем расположении духа. — Ты что, только вернулся? — спрашивает он хриплым ото сна голосом. — Где тебя всё это время носило? По его тону Ви понимает, что он недоволен. Мозг ищет путь для разрешения этой проблемы и быстро находит. — Я был на заказе, и всё самую малость… вышло из-под контроля. Пришлось разруливать. — Самую малость? Ви, четыре часа утра. — Ну прости, я не рассчитывал, что так получится. Думаешь, мне было приятно в очередной раз выгребать из кучи дерьма? — спрашивает он, резко разводя руками. — Я ведь наёмник, Вик. Со мной и не такое случается. — Ты меня точно когда-нибудь угробишь… — Вик устало проводит рукой по лицу. — Ладно, потом поговорим, — он отворачивается к стене, — ложись спать. — Слушаюсь и повинуюсь, — улыбаясь, отвечает Винсент. Он идёт в душ, переодевается в домашнее, укладывается к Виктору под бок, наслаждаясь теплом его тела. — С тобой всё в порядке? — вдруг спрашивает рипер. — Всё нормально, Вик, — отвечает Ви, прижимаясь крепче, — не волнуйся. — Да ладно? Тогда почему тебя опять всего трясёт? Снова приходится искать отмазку, но действие стимулятора ещё до конца не прошло, поэтому подходящая мысль приходит в голову за доли секунды. — Да опять, видимо, с горячей водой перебои — пришлось мыться под холодным душем. Вот, замёрз. Виктор вздыхает. — Господи, Ви, ты какое-то ходячее недоразумение, честное слово. — Вик, ну не ворчи. — Да я ещё даже не начинал. — Всё нормально, правда. Ты зря волнуешься. — Спокойной ночи, Ви. Хотя уместнее будет, наверное, сказать «доброе утро». — Обожаю эту твою пассивную агрессию, — улыбается Ви, прежде чем заснуть лёгким поверхностным сном. Он просыпается часа через три оттого, что сердце колотится, как ненормальное. Спать больше не хочется, он чувствует себя бодрее некуда, но в голове — каша. Оптика подлагивает, голову ведёт, живот неприятно крутит. Он не придаёт этому большого значения — просто побочка. Он понимает, что заснуть уже не сможет, поднимается с кровати, идёт в ванную. Запоздало замечает, что Виктора в квартире нет, и очень удивляется этому обстоятельству. Куда он мог деться? Он никогда не уходил, не предупредив. Может, внезапно дёрнули в клинику? Или он обиделся на то, что Ви вернулся под утро? Вот уж глупость какая. Но Вик, как выясняется, просто спустился этажом ниже купить кофе. Он возвращается с картонным стаканом в руке. С одним. Ви не понимает. — Ты на меня не взял? — Тебе нужно нормально отоспаться, а не заливать в себя всякую бодрящую бурду, — холодно замечает Виктор, — чего ты вообще подорвался так рано? Тебя обычно из кровати не вытащить, а сейчас ещё восьми нет. — Да не знаю, оно как-то само. Проснулся и больше не спится. Виктор хмурится и молчит, и Ви это очень сильно не нравится. Он точно знает, что означают эти сведённые брови и резко обозначившаяся линия челюсти, этот прохладный тон, — Вик недоволен и, возможно, даже злится. — Ладно, допустим, — вздыхает рипер, усаживаясь на диван и снимая очки, — а теперь будь добр рассказать, что за жесть такая у тебя случилась, что ты вернулся домой только под утро. Он прошивает его своим чистым, ясным взглядом насквозь. Словно пуля навылет. Ви смотрит, как кролик на удава, — не пошевелиться, не спрятаться никуда от этих глаз — и с трудом собирается с силами, чтобы ответить как можно более равнодушно: — Долго рассказывать. — Ну ничего, я послушаю. — Вик, ты же знаешь, я не люблю тебя вмешивать в свои дела. Там ничего хорошего, как правило, нет. Произнося эту фразу, Ви изо всех сил пытается вспомнить какой-нибудь заказ, когда ему приходилось возвращаться домой под утро, чтобы соврать как можно более убедительно. Как назло, ничего в голову не приходит, хотя Ви уверен — такое случалось с ним не раз и не два. А глаза напротив продолжают сверлить, прожигать насквозь, словно лазерный луч. — Я много дерьма на своём веку повидал, малыш. Думаешь, сможешь меня удивить? Мне просто правда важно знать. — Боже, Вик, ты слишком беспокоишься… Ви идёт на рискованный шаг — приближается к дивану, садится рядом, кладёт голову на плечо. Чем ближе, тем меньше уверенности в том, что он вывезет этот разговор, но, может, ему удастся таким образом, по крайней мере, рассеять внимание Вика. — У меня есть все основания за тебя беспокоиться, знаешь ли. — Знаю. Ви прислоняется с Виктору теснее, устраивается поудобнее. С виду кажется — милота, но он просто пытается выиграть время. Которое не слишком-то сильно ему помогает, потому что в следующее мгновение он выдаёт довольно посредственную ложь: — Мне заказали обнулить одного мудака. Я точно знал, куда он должен был поехать вчерашним вечером и где я смогу его перехватить. Но там так неудачно получилось… В общем, изначальный план сорвался, я не смог до него добраться. А потом этот козёл завалился в ночной клуб, и мне пришлось полночи ждать, пока он наконец отгуляет своё. Повезло ещё, что он завис там не до самого утра, — Ви внезапно для себя так увлекается, что начинает на ходу додумывать детали, обращаясь к своему богатому опыту в подобного рода делах, — прямо в клубе я его не хотел обнулять — сразу бы заметили. Я думал было взломать этого мужика и отправить ему скрипт через камеру, даже не заходя внутрь. Я так уже делал однажды. Но у них видеонаблюдение внутри здания и снаружи подвязано к двум разным локальным сетям. Я не смог бы подключиться снаружи к той, что показывает внутрянку. Поэтому пришлось его пасти, пока он не решил выйти подышать на улицу. Зря он попёрся через чёрный ход, где никого не было. Ви замолкает. Как просто он начал и как развёрнуто закончил — мысли приходили к нему сами по себе, будто бы он рассказывал о реальном заказе. — Вот видишь, Вик, я ничего не скрываю. Я просто не хочу тебя тянуть во всё это. Мы и так насмотрелись достаточно смертей. Я не хочу вешать на тебя ещё и свои заказы. Я вообще не хочу, чтобы ты думал обо мне, как об убийце, хотя я и есть убийца. Помимо того, что я вор, — его коробит от этого слова, он не любит себя так называть, — диверсант и человек, у которого есть привычка задерживать плату за квартиру. Господи, и как тебя вообще угораздило связаться с таким чудовищем, как я?.. Всё начиналось со лжи, но последние фразы были сказаны совершенно искренне. Он всегда боялся затянуть Виктора в свои наёмничьи дела и действительно иногда думал, что Вику нужен кто-то другой. Кто-то, кто живёт честно, а не тем, что через день совершает криминальные подвиги. — Знаешь, Вик, если бы у меня было больше времени, а не столько, сколько мне осталось, может, я бы и попытался устроиться как-нибудь по-другому. — Ещё недавно ты говорил мне совсем другое, — хмурится Виктор. — Да, но… Иногда я всё же чувствую себя не в своей тарелке. Это, конечно, неплохо — быть наёмником, работать на себя, так, как тебе хочется, но это… Это немного не моя жизнь. Меня с детства растили для того, чтобы я работал на корпорацию. Мне дали для этого образование, всю необходимую подготовку. А в итоге что? Я бегаю на побегушках у фиксеров и ломаю челюсти всяким отморозкам на улице. — Ну, бегал бы на побегушках у «Арасаки», если бы тебя не вышвырнули. Намного лучше что ли? — Ну, по крайней мере, официально. Ладно, забудь. Я не хотел начинать весь этот разговор, просто само как-то вырвалось. Ты не обязан слушать моё нытьё. — Правда? А мне с момента нашего знакомства казалось, что это мой священный долг. Ви улыбается. Рука Виктора аккуратно приобнимает его, поглаживает плечо, и от этого становится хорошо и спокойно. Побочка от стимулятора немного отпускает, сердце больше не колотится, в голове не путается, и только небольшая изжога даёт о себе знать. — Ты не сердись, — говорит рипер, — что я так на тебя давлю по поводу этого случая, но и ты меня пойми: каково мне было сидеть тут, не зная, где ты и что с тобой? Ты не предупредил меня об этом заказе, я не мог до тебя дозвониться, я… — Прости, Вик, я виноват. Так увлёкся, что забыл обо всём на свете. Было не до этого. К тому же ты говорил, что возможно останешься. Я даже не был уверен, что ты у меня дома, пока не вернулся. Рипер тяжело вздыхает. — Ладно, забыли. Просто в следующий раз предупреждай, если задерживаешься, хорошо? — Обещаю. Виктор коротко целует его в лоб, прижимает к себе, а Ви даже немного удивляется — неужели Вик так просто ему поверил? Обычно его было не провести, он читал Ви как открытую книгу, и даже просто скрыть что-то было задачей со звёздочкой, не говоря уже о лжи. Каждый раз приукрашивая своё самочувствие во время диагностик, Ви больше всего на свете боялся, что его разоблачат, и пару раз, судя по взгляду Виктора, был довольно близок к провалу. Рипер либо только делал вид, что верит, либо действительно верил, но с большим сомнением. В остальном Ви никогда не пытался его обманывать, просто не видел смысла. Зачем, если речь идёт о самом близком человеке, которому ты готов доверить всю свою жизнь? Теперь же он не просто его обманул, а вообще вывернул всё наизнанку — подключил свои искренние чувства, свои страхи и опасения, и в итоге вышел сплав правды и лжи, где одно было трудно отделить от другого. «Гордишься собой?» — мысленно спрашивает он сам себя, чувствуя лёгкий укол в сердце. Что-то саднит внутри, словно заноза, которую никак не получается вытащить. Ви невольно морщится от этого неприятного чувства. — Ладно, малыш, мне пора. Пациенты не ждут. — Ты вообще хоть когда-нибудь отдыхаешь? — улыбаясь, спрашивает Ви, провожая рипера до двери. — И ещё про меня постоянно говоришь, что я со своим графиком надорвусь. А сам-то? Хоть бы раз устроил себе выходной, чтобы никто нам не мешал. Только ты и я. Что думаешь? Ви говорит обо всём этом только потому, что знает — не станет Вик брать никакой выходной, не в его стиле. До него быстро доходит — когда сидишь на каком-нибудь не очень хорошем веществе, самое главное — не давать окружающим об этом узнать. Никто не должен ничего замечать. Все должны думать, что у тебя всё хорошо. И именно это он сейчас и делает — всеми силами создаёт вид, что будет скучать по Виктору, что ему его не хватает, что он его любит просто до ломоты в костях, а на самом деле просто ждёт, пока наконец-таки сможет выставить его за дверь. Та радостная и немного нездоровая активность, которая охватывает его, когда он провожает рипера, вызвана только желанием как можно скорее от него избавиться и заняться тем, что волнует его сейчас куда больше всего остального. Как только Вик уходит, он звонит Трэвису, но его быстро постигает разочарование. — Извини, сегодня не смогу составить тебе компанию, мы идём на заказ. Тот самый, который ты помогал нам планировать, помнишь? Конечно, он помнит, но это сейчас последнее, что его интересует. Он спрашивает, где можно достать «Миллениум». Трэвис отвечает не сразу, голос его звучит настороженно. — Слушай, Ви, ты бы не налегал, а? Я понимаю, штука хорошая, но нужно и перерывы делать… — Просто дай мне контакты дилера и всё. Трэвис снова молчит в трубку. — Извини, но не дам. Для твоего же блага. — В смысле? — Мне не нравится твоё состояние, Ви. Знаешь, как это выглядит со стороны? Как будто человек после двух рюмок решил сразу уйти в запой. Ты теряешь контроль. — Да не собираюсь я ни в какой запой. Просто хочу прикупить на будущее. — Ага, конечно. Придумай что-нибудь получше. Ви чувствует, как к нём просыпается раздражение. — Я что-то тебя не понимаю, Трэвис. Ты сам меня на эту штуку подсадил, а теперь строишь из себя заботливого. — Я ничего не строю. Если сорваться на неконтролируемое употребление, ты просто выпадешь из реальной жизни. Ви переводит дыхание, старается звучать как можно более спокойно и убедительно. — Я не собираюсь ниоткуда выпадать, — отвечает он, — просто дай мне контакты. — Нет. — Ты что, правда думаешь, что я сам не найду, где этот твой «Миллениум» достать? — Зная тебя — найдёшь, но я не собираюсь упрощать тебе задачу. И пожалуйста, Ви, прислушайся ко мне: сделай сегодня перерыв. Пересиди пару дней, пока тяга не пройдёт. «Миллениум» вызывает психологическую зависимость, а не физическую. Тебя даже ломать не будет, как после обычной наркоты. Просто перетерпи, я серьёзно. Ви рвано вздыхает, прикрывает глаза, не видя смысла продолжать диалог. — Ладно, потом созвонимся, — тихо произносит он после долгой паузы, — удачи на заказе. Он сбрасывает вызов. В состоянии мрачном, тягостном и апатичном набрасывает куртку на плечи и выходит из квартиры. Неторопливо, со скучающим видом бродит туда-сюда, шаркая ногами. Им овладевает какое-то тупое, сонное состояние. Он пытается вычленить хоть какую-то мысль из общего потока, но не может сосредоточиться. Начинает вяло вспоминать события прошлой ночи. Всё как в тумане — он помнит размытые блики огней, клубы дыма и долбящую в уши музыку, которую, он готов поклясться, слышал недавно по радио. Вспоминает: он был вчера в клубе. В двух. В трёх. Последний понравился больше всего, но он понятия не имеет, что это было за место. Помнит, что там был какой-то известный диджей, но не помнит какой. Картинки в голове сыпятся, мешаются в кашу, но он не сдаётся. Долго перебирает обрывки воспоминаний, массируя виски, будто это как-то может помочь мыслительному процессу. Наконец в мозгах немного проясняется. В голове всплывает чей-то силуэт — один, второй, третий. Одного из них Ви даже неплохо запомнил. Кто-то очень высокий, с грубоватым, хриплым голосом и по имени Грег. Кажется, они обменивались номерами. Ви в спешке листает контакты, действительно находит какого-то загадочного Грега, которого там никогда не было прежде. Новый знакомый на удивление быстро поднимает трубку. — Да? Ви узнаёт этот голос, значит, он не ошибся. Он коротко представляется, чтобы дать понять, кто он вообще такой. Грег помнит его даже слишком хорошо, судя громким возгласам и фразам из разряда «ну ты зажёг вчера». Ви фальшиво посмеивается, прорываясь сквозь гущу пустой болтовни, чтобы поскорее перейти к делу. — Знаешь, где достать «Миллениум»? Грег реагирует на вопрос бурным смехом. — Так хорошо погулял, что память отшибло? Я не просто знаю, я его, блин, продаю!.. Что, хорошо вставило, малыш? Ви коробит, дыхание сбивается. — Не называй меня так, — резко отвечает он, — мне нужен товар, отвечай, когда я смогу его забрать. — Воу, ну зачем так грубо? Но я понимаю — все становятся нервными, когда их отпускает. Приезжай хоть сейчас. Координаты я тебе скину, о цене договоримся. — Еду. «Что я, чёрт возьми, делаю со своей жизнью?» — мысленно спрашивает Ви самого себя, спускаясь на парковку. Но ноги как будто сами несут его к автомобилю, и он уже не отдаёт себе отчёт в том, что делает. Последние крупицы здравого смысла покидают его, и он на большой скорости мчится навстречу новой дозе.