Десятка жезлов

— Да уж, — с кислой физиономией замечает Трэвис, — первое совместное задание, и ты сразу умудрился поймать две пули. Ви сдавленно рычит в ответ, матерится сквозь зубы. Не от боли, нет — боль придёт позже, намного позже — но от досады, что всё снова пошло по пизде. — А тебе-то что? — огрызается он. — Радуйся, что попали не в тебя… Сука, мой рипер меня убьёт. Забирай это дерьмо и поехали на хрен отсюда. Он кивает в сторону кровати, где валяется раскрытый ноутбук, который они должны были выкрасть, — по возможности тихо, но тихо в итоге не получилось. Злополучный владелец девайса вместе с парой дружков были категорически не готовы стать жертвами ограбления и проделали в Ви несколько отверстий ещё до того, как он успел открыть рот, дабы попытаться договориться по-хорошему и тем самым избежать кровопролития. Пришлось их угомонить, пока они не подняли шум на весь мотель, — теперь вся компания мирно отдыхала на полу тесного номера в самых неожиданных позах. Трэвис молча забирает ноутбук и выглядывает за дверь, пока Ви стоит, облокотившись о стену и учащённо дыша. — Ну, вроде всё спокойно, — докладывает инженер, — можно идти потихоньку. Помощь нужна? — Уж дойду как-нибудь до машины, спасибо. Ви спускается по лестнице, держась за левый бок и ощущая на пальцах тёплую влагу. Подкожная броня защитила внутренности, не пустила пули дальше положенного, но кровотечение и повреждение тканей никто не отменял — никто ещё не стал здоровее от пары выстрелов, пусть и несмертельных. — Садись на пассажирское, я поведу. Ви даже не пытается сопротивляться. — Надеюсь, водишь ты так же хорошо, как я подставляюсь под пули. Он выдавливает из себя шутку в попытке разрядить обстановку, но Трэвис почему-то психует в ответ. — Неужели так сложно было сделать всё по-тихому? — спрашивает он с негодованием. — Ты у нас вроде как спец по этой части. — Всё и должно было быть по-тихому. У нас был чёткий и понятный план: ты выманиваешь этого придурка под каким-нибудь ерундовым предлогом из номера, я забираю ноут. Кто ж знал, что он там был не один да ещё и бухой и на нервах? Трэвис раздражённо дёргает головой, сворачивая на перекрёстке. — Иногда всё идёт не по плану, — спокойно замечает Ви, — ты и сам знаешь. Не первый раз на дело шёл. — Да знаю, — вздыхает Трэвис, — просто не люблю я, когда всё идёт через жопу. Надеялся, что всё провернём аккуратно и без стрельбы. А в итоге получилось шумно и грязно. Ещё и ты отхватил. — Ничего мне не сделается. Они останавливаются на светофоре, и Трэвис облокачивается на руль, обхватывая голову руками. — Извини, что срываюсь, я просто… Просто когда этот придурок схватил меня за воротник, притянул к себе и приставил пистолет к виску… Я, если честно, подумал, мне крышка. — Не привык к такому? — Я уже много раз говорил тебе, Ви: я всего лишь инженер. Я привык быть подальше от всего этого. От реальной опасности и смерти. Это не значит, что я ни разу не оказывался в заднице, но… — Я понимаю. Я, похоже, и впрямь облажался с планом. Трэвис нервно пожимает плечами. — Ну, ты же не мог знать, что так получится. — Но должен был предполагать, что такое тоже возможно. Когда планируешь операцию, всегда нужно рассчитывать, что что-то может пойти не так, и продумывать пути отступления. Нас так учили в «Арасаке». А я тупо на это забил. Так — импровизировал, действовал по наитию. Потому что привык, что работаю один и ни за кого больше не отвечаю. Если так подумать, я действительно облажался, Трэвис. И я должен учесть свои ошибки, если планирую и дальше работать с тобой. — Ну, — примирительно вздыхает инженер, — голову мне всё-таки не прострелили, а значит, всё не так уж и плохо. Ви скептически приподнимает брови и молчит. Боль и слабость наконец догоняют его, и сил на разговоры становится меньше. Но на одну конкретную мысль он всё-таки разрешает себе потратить немного сил. — Это только в кино и брейндансах наёмники красиво обделывают свои дела. В жизни такое не то чтобы часто встречается, сам понимаешь. — Понимаю, — кивает Трэвис, вдавливая педаль газа, — наши с тобой дела, к слову, становятся всё хреновее. За нами хвост. — Уверен? — Сам посмотри. Ви спустя пару секунд убеждается — да, действительно хвост — и с усталым вздохом откидывается на сидение. Час от часу не легче. — Вот дерьмо, — произносит он. — Ещё какое, — язвительно ухмыляется Трэвис, — что будем делать? Ви оборачивается и подключает кибердеку как раз в тот момент, когда в заднее стекло прилетает первая пуля. — Сука!.. — слышится с водительского сидения. — Тихо, не кипишуй, — спокойно отзывается Ви, — у них не машина, а просто корыто на колёсах. Даже льда нормального нет. Я взломал их и уже кинул вирус, сейчас начнут тормозить. — Пока они будут тормозить, твоя машина превратится в ебучее решето. Лучше бы ты взорвал их к чёртовой матери. Ви смотрит с недоумением. — Не слишком ли жестоко? Мы в центре города, от взрыва может пострадать кто-то непричастный. Инженер только цинично усмехается, качая головой. — Ну ты и правда сентиментальный. Майк был прав. — То есть ты бы на моём месте просто разнёс всё к чертям? — Весьма вероятно. — И тебе было бы плевать на последствия? — О последствиях я бы подумал потом. — Потом было бы поздно. Трэвис снова раздражённо усмехается. Ви не чувствует осуждения — его напарник и так сегодня натерпелся, неудивительно, что он на нервах и горит желанием устроить внеплановый геноцид. Не у всех есть нездоровая склонность лезть в пекло. Скрипт срабатывает, преследующий их автомобиль быстро теряет скорость, и они отрываются от погони. Трэвис постепенно успокаивается и начинает вести машину аккуратнее, что не может не радовать Винсента, так как машина всё-таки его. Приятное чувство избегнутой опасности мягко обволакивает изнутри, и Ви поглядывает на напарника с ласковой улыбкой. — Знаешь, — признаётся он, — я в последнее время привык всё делать один, но сейчас даже рад, что снова работаю с кем-то, — он тоскливо вздыхает, — жаль помирать скоро, думаю, в долгосрочной перспективе у нас бы сложился многообещающий дуэт. — Я считаю, он уже сложился, — мягко ведёт головой слегка подобревший Трэвис. Ви замечает, как приподнимаются уголки его губ, и задумчиво отводит взгляд в сторону. — Лесли, наверное, сотню раз пожалела, что позвала меня тогда вместе с вами поужинать. Инженер небрежно пожимает плечом. — Я бы всё равно рано или поздно свалил. Просто из-за тебя это случилось быстрее. — Да, но… Что ты будешь делать, когда со мной уже нельзя будет работать? Трэвис поджимает губы, молчит, потом коротко и раздражённо вздыхает. — Не знаю. Время покажет. Ви рассеянно кивает в ответ и тут же чувствует, как в боку жжёт от боли. Он с трудом сдерживает прорывающийся сквозь губы стон — до Трэвиса долетает только едва слышный скулёж. — С-сука… — шипит Ви. — Вот ведь угораздило. — Да уж, пиздец. — Нет, пиздец мне будет, когда до клиники доедем, — Ви стискивает зубы и впивается пальцами в сиденье, — серьёзно, мой рипер меня сейчас просто прибьёт. — Твой рипер или твой парень? Ви вдруг перестаёт подвывать от боли и замирает, словно застигнутый врасплох. Он даже забывает на пару секунд о том, что ранен и что из него медленно, капля за каплей, вытекает кровь. — Что? — спрашивает он внезапно осипшим голосом. Реакция Винсента, видимо, кажется Трэвису забавной, потому что он искренне хохочет в ответ. — Да ладно, расслабься, чувак, — произносит инженер, всё ещё подёргиваясь от смеха, — просто результаты моих наблюдений. У меня установлена программа с функцией считывания и анализа реакций собеседника. Ну, знаешь: частота дыхания, пульс, мимика, интонация и прочее. Что-то вроде встроенного детектора лжи. — Ну и? — Каждый раз, когда ты говоришь о своём рипере, у тебя с организмом происходит что-то странное. Ви смущённо откашливается, чувствуя, как на лбу проступает пот и сердце уходит в пятки. Если бы не кровотечение, наверняка бы покраснел до ушей. — Ну ладно, — неловко выдавливает он из себя, — раскусил. Трэвис, улыбаясь, кивает. — Значит, всё-таки парень? — Ну, не уверен, можно ли его назвать «парнем»… — В смысле? — Он просто… — Ви сконфуженно улыбается. — Намного старше меня. Так что на парня немного не тянет. — Не знал, что у тебя такие вкусы. — Дело не во вкусах. Он просто один из лучших людей, которых я в принципе встречал в своей жизни. — И сколько ему лет, если не секрет? — Честно? — смеётся Ви. — Понятия не имею. — Серьёзно? — Ну, он никогда не говорил, а я никогда не спрашивал. Трэвис задумывается на секунду. — Удобно, наверное, встречаться с рипером… Он даёт тебе скидку? — Ну, у нас с ним, скорее, бартер. — То есть? — Он проводит диагностики, обновляет операционку, держит в порядке хром. А я плачу за ужин и подгоняю ему всякое-разное: лекарства, оборудование, импланты. Всё, что попадает в руки по работе. — То есть всё, что ты мог бы загнать кому-то другому за большие деньги, ты отдаёшь ему задаром? Неплохо он устроился. — Эй, полегче, — угрожающе произносит Ви, сводя брови к переносице. — Да ну ладно, ладно, — даёт заднюю Трэвис, — я без негатива. Инженер даже на долю секунды отрывает руки от руля, демонстрируя открытые ладони и давая понять, что он не имел в виду ничего плохого. Но Ви всё равно раздражается — сначала немного, потом сильнее. Он злится на Трэвиса и на себя самого — какого, спрашивается, чёрта он так разоткровенничался? Не то чтобы он сомневался в Трэвисе: он взял его к себе в напарники, следовательно, готов был ему доверять, но это было немного другое. Он никогда прежде не обсуждал ни с кем свои отношения с Виктором. Разве что с Мисти, но она всё-таки была близким другом для каждого из них и умела к тому же держать язык за зубами. Делиться подобным с кем-то другим ощущалось неправильным, кощунственным, и после разговора с Трэвисом Ви показалось, будто его чувства к Виктору — самое сокровенное, что было в его жизни, — облапали чьи-то немытые руки. То, что было для него совершенно свято, низвергли с незримого пьедестала и обваляли в грязи грубой житейской пошлости. Отвращение скривило ему рот, и он зарёкся ещё раз говорить с Трэвисом — или с кем-либо другим — на эту тему. Пусть даже так — без интимных подробностей и не называя имён. К тому же он был теперь невольно обеспокоен тем, что личность Виктора всплывёт на поверхность — мало ли в Уотсоне других риперов, но не так сложно ведь выяснить, кто именно из них чинит Ви, наверняка многие и так в курсе. А наёмнику почему-то совсем не хотелось, чтобы об их отношениях с Виктором стало кому-то известно. Он не желал, чтобы помимо Трэвиса кто-нибудь ещё касался их связи с Виком своими грязными лапами. Поэтому он внезапно меняет маршрут — настаивает сначала ехать на точку встречи с заказчиком, чтобы передать злополучный ноутбук, а потом, когда они доезжают до места, прощается с Трэвисом, говоря, что доберётся до рипера сам. Инженер глядит на него в недоумении. — Уверен, что справишься? — Уверен, — неожиданно жёстко отвечает Ви, — давай чеши уже отсюда. Клиенты не любят ждать. Трэвис неуверенно выползает из машины со своим грузом. Внезапно черты его лица несколько смягчаются, словно до него наконец-то доходит причина столь резкой перемены в поведении Ви. — Боишься за него, да? Не хочешь подставлять? Ви слабо ухмыляется — его напарник всё правильно понял. — Да. Без обид, Трэвис, но он мне дороже. Я за него глотку любому порву, — он переводит на инженера решительный взгляд, давая понять, что не шутит, — даже тебе, если ты меня к этому вынудишь. Трэвис издаёт нервный смешок и отступает на пару шагов назад, поднимая руку ладонью вверх — вторая занята ноутбуком. — Воу, чумба, остынь, я всё понял. Я больше слова на эту тему тебе не скажу. Считай, что мы вообще обо всём этом не разговаривали. И я ничего не слышал. — Спасибо, — искренне благодарит Ви, хотя в груди всё ещё ноет — неприятное, дискомфортное чувство; он недовольно вздыхает, пересаживаясь на водительское сидение и кладя руки на руль, — ладно, бывай. — Смотри не загнись по дороге, — улыбается Трэвис с ноткой лёгкого беспокойства. — Смотри не дай заказчику себя наебать, — парирует Ви, трогаясь с места. Он оказывается у Виктора спустя десять минут. Поверх пропитанной кровью футболки он надевает плотную кожаную куртку, застёгивает до горла, чтобы ничего не было видно, и выходит из машины, чуть морщась от боли и хватаясь за бок подрагивающей рукой. Пот катится с него градом, он замечает взволнованное лицо Мисти, но жестом даёт ей понять, что не готов выслушивать сочувственные комментарии. — Виктор на месте? — Да. — С пациентом? — Один. — Повезло. Он глубоко вздыхает, прежде чем войти в клинику. Виктор сидит на своём обычном месте, пересматривает повтор вчерашнего матча по телевизору и параллельно возится с каким-то имплантом — мелкая работа была для него чем-то вроде успокоительного, и он мог подолгу ковыряться в поношенном и подпорченном хроме, доводя его до состояния, пригодного к дальнейшему употреблению. Заслышав лязг тяжёлой металлической решётки, он оборачивается в сторону наёмника и радостно его приветствует. — О, Ви, ты вовремя. Ты ж не смотрел вчерашний матч, да? Тут вот как раз показывают… Он пускается в подробности, но тут же замолкает, когда замечает мертвенную бледность Винсента. Наёмник вцепляется холодными пальцами в замок молнии и начинает медленно тянуть вниз. — Вик… Ты только не пугайся… — стараясь казаться как можно более спокойным, хрипит он, чувствуя, что уже едва держится на ногах. Его голос звучит так слабо, что Виктор тут же меняется в лице. — Боже, что опять случилось? — спрашивает он одновременно взволнованно и раздражённо. Молния расходится до конца, и Ви аккуратным, неторопливым движением, боясь испугать Виктора, разводит края куртки в стороны. Взгляду тут же открывается насквозь пропитанная багровой влагой ткань. В одно мгновение Вик подрывается с места. — Да твою ж мать… — Извини за это. — Лучше молчи. Рипер хватает его за плечо, помогает снять куртку, тянет в сторону кресла. Ви почти падает на его прохладную поверхность, тяжело дыша. Он прикрывает глаза, слышит звук разрываемой ткани — снимать с него футболку по-человечески нет времени, поэтому она трещит под стальными руками Виктора, превращаясь в лоскуты. — Знаешь, — слабо улыбаясь, произносит Ви, из последних сил стараясь оставаться в сознании, — я бы предпочёл, чтобы ты разрывал на мне одежду в несколько других обстоятельствах, но так тоже пойдёт. — Молчи, — снова рычит Виктор. Его голос — твёрдый, почти злой — впивается в уши. Ви уже ничего не видит, но по-прежнему слышит и чувствует — то, как Вик подсоединяет его через личный порт к аппаратуре, как касается его измученного тела. Если подумать, умереть вот так вот, у Виктора на руках, — не такая уж и плохая участь. От этой мысли делается удивительно спокойно и хорошо, и Ви отключается с осознанием того, что ни о чём в своей жизни не жалеет. Он засыпает под голос рипера и просыпается под него же. — Ранения неглубокие, внутренние органы не задеты, жить будешь. Ви спокойно выслушивает этот отчёт — ничего такого, чего бы он и так не знал. Виктор заносит данные в его карту. — Кровопотеря не такая большая, как я думал. Задетый участок брони я извлёк. Скоро будешь как новенький. Закончив фиксировать результаты, рипер поворачивается к нему и тяжело вздыхает. — Ви, я знаю, что тебе сейчас не до разговоров, но… я не понимаю. Окончательно оклемавшийся наёмник внимательно слушает. — Ты сказал, что хочешь… хочешь закончить всё сам, но не прямо сейчас, а спустя время, так? Ви молча кивает. — Я сказал, что буду по-прежнему стараться продлить тебе жизнь, и ты с этим согласился. Верно? — Да, — на этот раз у Ви хватает сил ответить словами, а не просто кивком. — Тогда зачем ты продолжаешь рисковать собой и лезть в пекло? Неужели так не терпится отправиться на тот свет и лишить себя последнего шанса хоть что-то исправить? Винсент устало поворачивает голову набок. Опять двадцать пять. — Вик, ты же сам знаешь: такая работа, — терпеливо объясняет наёмник примерно в тысячный раз с момента их знакомства, — и к тому же, — полушутливо добавляет он, — как я пойму, что всё ещё жив, если не буду всегда в миллиметре от смерти? От последней фразы Виктор впадает в недоумение и поначалу даже не знает, что отвечать. — Ты… Ты это сейчас серьёзно? Ви только слабо пожимает плечом. Хотел бы он сказать, что нет. На этот раз слова у Виктора находятся довольно быстро. — Знаешь, тебе надо лечиться, — раздражённо произносит он, резким движением руки отбрасывая какой-то инструмент на рабочий стол; видно, что зол не на шутку, — с головой явные проблемы. — Знаю, что надо, — спокойно отвечает Ви, — только поздно уже. Ну да ничего — горбатого могила исправит, а мне до неё и так недолго осталось. — Ой… — Вик шумно вздыхает и некоторое время молчит, удерживая, видимо, готовый сорваться с языка поток нецензурной брани. — Ну и дурак же ты, Ви. — Знаю. — Знает он… Надавать бы тебе по заднице, — мечтательно произносит рипер, — но тебя же это только раззадорит. — Это точно, — ухмыляется Винсент, — если хочешь меня наказать, придумай что-нибудь получше. Виктор долго молчит, глядя на него поверх очков. — Не буду, — наконец произносит он, — тебя и так уже жизнь наказала. Но учти: до конца недели никаких заказов. Сидишь тише воды ниже травы. Усёк? — Да усёк, усёк… — Вот хотел бы тебе поверить, да не могу. Ви грустно улыбается. Он знает, что за этим потоком колкостей и острот скрывается отнюдь не желание посмеяться, нет, там — другое: злость и беспомощность. Виктор со вздохом усаживается на рабочий стул, отталкивается ногами и подкатывается к столу, упираясь локтями. Ви молча глядит в его сторону, замечает тарелку, словно по ошибке забытую среди рабочих инструментов, медицинских препаратов и бинтов, — Вик опять давился каким-то дежурным сэндвичем вместо того, чтобы нормально поесть. Уж чья бы корова мычала, как говорится. Глупо, конечно, проводить между ними параллель и сравнивать их степень раздолбайства — в этом соревновании Ви несомненно победит с большим отрывом. Но всё равно он невольно расплывается в улыбке — что-то до боли домашнее и родное чудится ему в этой неуместно оставленной на рабочем столе тарелке. Ну или просто он не отошёл ещё от анестезии, вот и мерещится всякая хрень. Он отворачивается, кладёт голову на другой бок, прикрывает глаза. Чувствует себя немного неловко — не из-за повисшей тишины, а потому что опять облажался и создал проблем Виктору. Он хочет извиниться, но думает о том, что это совершенно бесполезно — сколько раз он уже это делал, а толку? Извиняться можно сколько угодно, а итог один — сам он при этом даже не собирался хоть что-то менять в своей жизни. Все эти извинения — просто пустые слова, пускай и по-своему искренние, и Ви не позволяет им сорваться с губ. И очень удивляется, когда вдруг слышит их от Виктора. — Ты прости меня, Ви, — голос рипера звучит глухо и с трудом долетает до изумлённого Винсента, — я не должен тебе говорить всего этого. Я знаю, ты свободный человек и имеешь право делать то, что захочешь, и жить так, как считаешь нужным. Но просто… ты меня тоже пойми. Я целыми днями только и думаю, как вытащить тебя из жопы. Копаюсь в твоём хроме при каждом удобном случае, — Вик горько усмехается, — мне, знаешь, уже по ночам снится, как ты лежишь на вот этом вот кресле, а я вожусь с тобой. Ковыряюсь в тебе, ковыряюсь, разбираю тебя на детали, потом собираю обратно. Я это к тому, что… Я так стараюсь тебе помочь. Но не успеваю я порадоваться, что усовершенствовал твой хром и оттащил тебя на пару дней подальше от смерти, как ты бросаешься этой смерти навстречу и тебя размазывает по очередному переулку. И все мои усилия летят коту под хвост. Умножаются на ноль, понимаешь? — Понимаю, Вик, — тут же отзывается Винсент на его слова, — и мне очень жаль, что я тебя раз за разом огорчаю. Но ты ведь знаешь, что я не могу по-другому, — Ви замолкает на секунду, кадык предательски дёргается, — ты пойми, когда находишься так близко к смерти, что порой кажется, будто уже умер, — только ходьба по краю и помогает вспомнить, что ты ещё жив… Но ты прав — ты пытаешься мне помочь, а я тебе только мешаю. Рипер глубоко вздыхает, Ви глядит на него — вернее, на его ссутуленную спину, потому что лица он не видит, — и вдруг ощущает пугающую пустоту внутри. — Виктор? — М-м? — Ты ведь давно уже рипер… — И что? — У тебя на руках умирали когда-нибудь пациенты? — Бывало. — Я ведь тоже твой пациент, Вик. Ну так и смотри на меня как на пациента, которого нельзя вылечить. Так будет проще. Спина Виктора тут же распрямляется. Он подрывается с места движением настолько резким, что Ви кажется, будто рипер прямо сейчас кинется к нему и ударит. Но Вик только сжимает кулаки и размахивает ими, словно избивая воздух. — Господи, Ви, да что ты, чёрт возьми, такое несёшь? — почти кричит он. — Разве я могу просто взять и забыть, кто ты для меня, забыть всё, что было? Просто вырвать это, выкинуть из себя? Разве ты бы смог? — Нет, — покорно отвечает Ви, качая головой, — не смог бы. — Ну так какого хрена ты тогда мелешь?! Виктор нервно проводит ладонями по затылку, прижимает подбородок к груди и выглядит так, словно у него начался приступ сильнейшей головной боли. Ви не удивился бы, если бы узнал, что это действительно так. Потому что он и был той самой головной болью. Рипер немного остывает, шумно выдыхает и снова отходит к столу. Даже сквозь затемнённые стёкла очков на его лице отчётливо читается, как сильно его это всё заебало. — Помнишь, как ты мне признался, что сидишь на «Миллениуме»? — внезапно спрашивает он после долгого молчания. — Ну? — настораживается Ви. — Я тогда сказал, что если ты продолжишь употреблять, я больше не буду тебе помогать. Потому что мне не нужен пациент, который намеренно себя гробит. Так вот, сейчас ситуация аналогичная. Ты сам себя гробишь, Ви. Только теперь ты это делаешь другим способом. Наёмник решительно мотает головой. — Неправда. Если бы я мог избежать этих ранений сегодня, я бы избежал. Неужели ты думаешь, что мне так приятно подставляться под пули? — Не думаю. Но сам факт того, что ты лезешь туда, где эти пули в принципе можно схлопотать, — это уже показатель. И знаешь, я, по-хорошему, должен сейчас повторить то, что сказал раньше: либо ты прекращаешь через день рисковать жизнью, либо наши пути расходятся. Ви замирает в тревожном ожидании. Он чувствует, как учащается дыхание и как кровь — то, что от неё осталось после сегодняшнего, — начинает обращаться в теле с удвоенной скоростью. На секунду он даже всерьёз думает, что всё, это конец — он достал Вика окончательно, довёл его до ручки. — Я должен это сказать, как тогда сказал… — произносит Виктор. — Но я не могу, чёрт возьми, — он проводит ладонями по лицу, говорит обречённо, тихо, будто бы самому себе; растягивает слова, запинается, делает непривычные паузы; выражает свою мысль неуверенно, словно вслепую, на ощупь пробирается в темноте по незнакомому месту, — я слишком погряз в тебе, Ви. Утонул, растворился в тебе, понимаешь? Ты меня утянул в этот омут, и я теперь не могу из него вылезти. Только не подумай, что я тебя в чём-то виню: ты не сделал ничего плохого. Ты просто был самим собой — поломанным, измученным и отчаявшимся. А я… Я повёлся, как идиот. Сам виноват… — Вик на мгновение замолкает, потом его губы на секунду трогает грустная улыбка, — знаешь, чувствую себя так, словно мне опять двадцать лет и я в очередной раз вляпался в какую-то хрень по причине молодости и неопытности. Но ведь мне уже давно не двадцать, Ви. А я всё равно проебался. Видимо, даже моё благоразумие работает только до определённого предела. Рипер снимает очки, устало трёт переносицу, опускает светлый взгляд куда-то вниз, плавно покачивая головой из стороны в сторону. Ви ловит себя на том, что почти не дышит, — ему кажется, что он сейчас выслушал самое прекрасное признание в любви, которое только можно себе представить, несмотря на то болезненное, горькое и лихорадочное, что за ним скрывалось. Он зовёт его — хрипло, тихо, почти шёпотом, чувствуя, как нежность разливается внутри, выплёскиваясь наружу. — Вик… — Чего? Ви улыбается. — Я сейчас очень сильно хочу тебя обнять, — мягко произносит он, — но мне больно двигаться, поэтому будь добр подойти за обнимашкой сам. Виктор издаёт короткий смешок и пару секунд глядит на наёмника своим ясным и чистым взглядом. Потом несколько неуверенно подкатывается к риперскому креслу на стуле. Ви протягивает руку ему навстречу, зарывается пальцами в его волосы, поглаживая по затылку, притягивает к себе, и Вик покорно укладывает тяжёлую голову ему на плечо. — Прости меня, — шепчет Винсент, прижимаясь щекой, — за всё. Вообще за всё. Мне очень жаль, что я заставляю тебя беспокоиться, но… другим я всё равно уже не стану, Вик. Да ты и так прекрасно знаешь об этом. — Знаю, малыш. И я тоже не стану другим, уж поверь мне, — всё так же буду с ума сходить каждый раз, когда ты вляпываешься в дерьмо, и потом возмущаться по этому поводу. Поставь себя на моё место. Тебе бы понравилось, если бы я постоянно оказывался в какой-то жопе, рискуя помереть? Ви представляет, и его пробирает смех. — О-о-о, поверь мне, я бы в таком случае одними возмущениями точно не ограничился. — Ну, значит, ты понимаешь меня. — Да, понимаю, — кивает Ви, — а ты меня понимаешь, Вик? — спрашивает он вслед за этим очень серьёзно. — Твою тягу искать приключения на все места организма? — Виктор хрипло смеётся. — Ещё бы. — Что, правда? — Ну да, — рипер почти возмущённо вздыхает, — мне иногда кажется, Ви, ты забываешь, что я не всегда был тем, кто я сейчас. Подумай о том, что и я был когда-то таким же молодым и отбитым, как ты. — Отбитым? — Ви не может сдержать улыбки. — А то. Или ты думаешь, я просто так таскался по подпольным боксёрским соревнованиям? — Ты, кстати, почти ничего мне об этом не рассказывал… Ты помнишь свой первый боксёрский матч? — Ну а как же. — Расскажешь? Виктор расслабленно прикрывает глаза. — Да что там рассказывать? Лето. Тесный заброшенный склад. Дико накурено, душно. Я обливался по́том ещё до того, как мы начали драться. Думал, подохну в этой жаре. — Ты тогда выиграл? — Нет, проиграл. Всего пару раундов продержался. Ви задумчиво хмыкает. — Кто бы мог подумать. — Я тогда был ещё совсем зелёным. Моложе тебя сейчас. Мне не хватало ни силы, ни выдержки. Я пёр на соперника, как танк. Это потом я уже понял, что нужно не кидаться в бой с первых секунд сломя голову, а терпеливо выжидать момент, когда противник выдохнется, совершит ошибку и раскроется. И тогда уже только бить. Но это приходит не сразу, а с опытом. У Ви перед глазами невольно всплывают картины их тренировок: холодный, спокойный, сосредоточенный взгляд Виктора, его выставленные вперёд кулаки, пружинистая походка. Проворство и стойкость, когда нужно было увернуться или выдержать серию ударов, — потрясающая смесь силы и гибкости, быстроты и выносливости. И главное — полная невозмутимость, почти что граничащая со снисхождением. Ви в своё время это даже немного бесило. Больше бесило только то, что победить Виктора ему никогда не удавалось. Видимо, как и риперу когда-то, ему тоже недоставало силы и выдержки. Вик буквально играл с ним — смотрел, блестя весёлым азартом во взгляде, отпускал шутливые комментарии, несмотря на загнанную дыхалку. Позволял напирать на себя, загонять в угол. А потом, когда Ви распалялся, терял бдительность, парой метких ударов ставил его на место. Иногда во время таких контратак, он целил ему кулаком прямо в подбородок — если бы захотел, ему ничего бы не стоило отправить Винсента в нокаут. Но он не хотел, и поэтому в последний момент рука Виктора замирала в сантиметре от челюсти, с ювелирной точностью остановленная своим владельцем в опасной близости от лица противника. Воспоминания об их первых тренировках были для Ви самыми тёплыми. Не описать, как он терялся, совсем как мальчишка, когда видел Виктора перед собой во всём великолепии — сильного, решительного, напористого. Ему хотелось сдаться без боя, просто так, без причины, хотя уже тогда причина Винсенту была вполне ясна. Он едва находил в себе силы выпутаться из этого наваждения, сосредоточиться на схватке, и может, именно поэтому Виктор и побеждал его раз за разом — потому что где-то глубоко внутри Ви не только не хотел выигрывать, но и мечтал быть поверженным, раздавленным и совершенно обезоруженным конкретно этим человеком. — Ну так значит, — Ви выныривает наконец из потока воспоминаний, возвращаясь к насущным проблемам — они ведь так и не договорили о самом важном, — я останусь таким же, как есть, ты останешься таким же. И что же мы будем со всем этим делать, Вик? Рипер почти равнодушно пожимает плечом. — Не знаю. Как насчёт ничего? — Ничего? — усмехается Ви. — То есть то, что мы и так всегда делали? — Ну, поменяться мы всё равно не поменяемся, но и отпустить друг друга ведь тоже не сможем. По крайней мере, я точно не смогу. Не знаю, как насчёт тебя, Ви. Наёмник почти обижается. — Ты что, издеваешься? Я с тобой до конца, Вик. Каким бы этот конец для меня ни был. — Ну, значит, договорились. Будем жить, как жили раньше: ты вляпываешься в дерьмо — я ворчу по этому поводу. Ви вдруг становится почти больно от этих слов, и он чувствует себя сволочью. Впрочем, как и всегда, когда речь заходит о Викторе. — Я всё-таки постараюсь быть осторожнее, Вик, — взволнованно произносит он, — слово даю. Какой-то частью себя он заранее знает, что не пройдёт и недели, как он нарушит своё обещание. Виктор об этом, видимо, тоже догадывается, а потому недоверчиво усмехается в ответ. — Только слишком сильно не старайся. А то ещё зачахнешь, сидя в четырёх стенах и строя из себя хорошего мальчика. — Ну, уж этого ты от меня точно не дождёшься, — улыбается Ви. Вслед за этим он тут же тяжело вздыхает. Опять они с Виктором скатились в улыбки и смешки, в попытки отшутиться и быть несерьёзными. Но что делать, если жизнь слишком тяжела, чтобы в принципе воспринимать её всерьёз? Да и что осталось той жизни?.. Снова тяжёлый вздох. Странная смесь эмоций — хрупкое счастье пополам с болью, угрызения совести и ненависть к самому себе, чувство вины и чувство благодарности — к Виктору, к жизни и к той самой едва уловимой радости, которая никуда не уходит, что бы ни происходило. Наверное, это и есть то, что никак не даёт до конца отпустить жизнь — необъяснимый восторг существования. То нелогичное, иррациональное, непонятно откуда берущееся, когда в тебя стреляют, вынимают пули, и ты восстаёшь из пепла — снова, в очередной раз. Потрёпанный, полуразваленный, без половины деталей, мать его, киберфеникс. Мысли царапают по мозгам, чувства — по сердцу. Снова становится больно. Ви прижимает рипера ближе, глубже зарывается пальцами в его жёсткие тёмные волосы. Чувствует его рядом с собой — поверженного, измотанного, пахнущего потом и кровью — его, Ви, кровью. Слышит тепло его тела, ощущает его мягкое размеренное дыхание на своей коже. Вспоминает опять их первые совместные тренировки. Вернее, одну конкретную, когда они оба, измотанные до предела, просто валялись на застеленном матами полу и пялились в потолок, стараясь не смотреть друг на друга, хотя посмотреть ну очень хотелось. По крайней мере, Ви так точно. Он всё одёргивал себя, чтобы не повернуть ненароком голову, — они и так лежали почти что плечом к плечу. Смотреть кому-то в лицо с такого близкого расстояния было бы очень неловко. И всё равно в какой-то момент Ви не выдержал и повернулся в сторону Вика, и сразу же поймал на себе его прищуренный, внимательно изучающий взгляд. Он до сих пор не понимал, как у него в ту же минуту не случился сердечный приступ; как он не только пережил этот взгляд в упор, но и позволил себе улыбнуться, не то сглаживая этой улыбкой неловкость, не то напрашиваясь на что-то большее, чем просто пялиться друг другу в глаза. Виктор тогда улыбнулся ему в ответ, и кто знает, чем бы в итоге всё кончилось, если бы не припёрся Джеки в нелепом спортивном костюме. Он тогда знатно отделал их обоих, и они потом долго посмеивались, потягивая безалкогольное пиво на крыше рядом с клиникой. Погрузившийся в воспоминания Ви постепенно впадает в дрёму. Под влиянием засыпающего мозга, давно позабытые картины прошлого раскрываются перед ним ещё ярче, чем прежде, кажутся необычайно объёмными и живыми, словно всего лишь минута прошла с того самого момента, как они с Виком, неловко прощаясь, расходились после тренировки и бутылки пива по домам. Воспоминания, давно позабытые мечты, галлюцинации на границе сна и бодрствования, — всё это смешивается в кучу, причудливо переплетается, и Ви почему-то вдруг ни с того ни с сего слышит, как в ушах мягко звучат сказанные когда-то давно Мисти слова: «Сон — это маленькая прелюдия смерти». От этой фразы, настойчиво раздающейся в голове, становится почему-то волнительно и тревожно, и Винсенту кажется, что если он сейчас заснёт, то уже никогда не проснётся. Липкий страх противной волной проносится вдоль позвоночника, и Ви широко распахивает глаза, вздрагивая всем телом и тяжело дыша, — перепуганный и уязвимый. За долю секунды до пробуждения он успевает ухватиться за мысль — простую, понятную и привычную — что умирать ему всё-таки совершенно не хочется.