Десятка жезлов

— Следующая остановка — «Александер-стрит». Начавший было дремать Ви досадливо морщится, разлепляет глаза и с неохотой оборачивается через плечо, наблюдая за тем, как крупные капли стекают по стеклу. Сквозь пелену дождя силуэты городских зданий оплывают подобно горящим свечам, становятся нечёткими и размытыми, и наёмник быстро отворачивается обратно — всё равно по такой погоде в окнах ни черта не разглядеть. Давненько он уже не ездил на метро, но сегодня вот пришлось — накануне в машине накрылась вся электроника, включая автопилот, магнитолу и навигатор. И если без последних двух вещей вполне себе можно было обойтись, то без автопилота Ви не рискнул бы соваться в город — это была его единственная надежда на случай, если станет так хреново, что он не сможет вести сам. Была ещё, конечно, запасная тачка — старенькая полуразваленная «Хелла», повидавшая на своём веку немало, включая неповторимый стиль вождения самого Джеки Уэллса — но она стояла в гараже на другом конце города и добраться до неё не было возможности. Выбрасывать деньги на такси с утра пораньше, чтобы встретиться с Трэвисом по пустяковому делу — предстояло кое-что подготовить для выполнения очередного заказа, — желания тоже не было, поэтому Винсент и решил прокатиться на метро, но даже это в его состоянии оказалось не такой уж простой задачей. Преодолеть расстояние в пару сотен метров и подняться на лифте к станции стало настоящим испытанием. Он шёл медленно, тяжело дыша и приваливаясь к каждому столбу по дороге. Да и вообще утро выдалось так себе. Трещала голова, болезненная ломота в теле не давала покоя с ночи. Мозги по ощущениям превратились в кашу и плохо соображали. Настроение тоже оставляло желать лучшего и представляло собой тошнотворную смесь апатии и раздражения. Хотелось не то разнести кому-нибудь башку, не то прострелить собственную. Кроме того, дико клонило в сон. «Надо будет сегодня лечь пораньше», — думает Ви. То же самое он уже говорил себе прошлым вечером. Естественно, пораньше никто не лёг. Вообще он привык валить всё на сон — вернее, на недостаточное его количество — и каждый вечер повторял, словно мантру: надо просто поспать и станет лучше. И каждое утро просыпался и понимал: лучше не стало. Что бы там ни говорил Виктор, как бы ни старался, сколько бы времени ни убивал на то, чтобы усовершенствовать его хром — Ви уже сбился со счёта, как много часов провёл в его кресле за последнюю неделю — смерть дышала ему в спину, наступала на пятки. Пока Ви всё ещё бежал впереди неё, не позволял схватить себя и утащить в бездну, но было лишь вопросом времени, когда силы сбегать закончатся и он не сможет больше сопротивляться. ‎Всякий раз, когда осознание этого факта неприятно напоминало о себе, Ви много думал. Он ведь хотел непременно уйти сам. Чем дольше он оттягивал момент, тем меньше оставалось шансов на то, чтобы успеть закончить жизнь самостоятельно. И всё же что-то пока ещё удерживало его на плаву, не давая схватиться за пистолет и пустить себе пулю в висок. Во-первых, Ви всё ещё чисто по-человечески не хотел умирать. Периоды глубокой апатии и чёрной меланхолии сменялись периодами спокойной уверенности в своих силах. Как правило, это были дни, когда он относительно неплохо себя чувствовал, и это неплохое самочувствие заставляло его упрямо цепляться за жизнь. Во-вторых, — и эта причина, очевидно, вытекала из предыдущей — он просто банально не хотел торопиться. Ви думал о своём уходе — он так это называл у себя в голове — как о чём-то неторопливом и обстоятельном. Он не хотел, чтобы его самоубийство было скомканным и сумбурным, нет. Он хотел уйти без суеты, спокойно и с достоинством. И вообще он считал, что на смерть надо идти осознанно, а не нестись в спешке, как будто не успеваешь на автобус. В конце концов, на тот свет не опаздывают. ‎И наконец, была третья причина, и имя ей было Виктор. Виктор, которого он очень любил. Виктор, который очень сильно для него старался. Который хотел, чтобы он жил дальше. Вот Ви и жил, во что бы то ни стало желая показать, что все эти старания не напрасны. Поэтому он вставал по утрам и бежал по делам, как обычно, хотя в глубине души понимал, что просто держит хорошую мину при плохой игре. И главное, ради чего? Уж точно не ради собственного спокойствия — себя успокоить он давно уже не пытался. Он чувствовал, что запутался. Совсем. Намеренно тонул в работе каждый день, потому что надо же было как-то отвлечься от всего этого. От необходимости делать выбор, принимать решения. Да и в целом от осознания того, что в принципе нужно что-то решать. — Следующая остановка — «Северный Глен». Ви снова морщится, с сожалением думая о том, что ему совсем скоро придётся вставать, чтобы выйти. Снова делать над собой усилие — да за что ж ему такое наказание?.. В вагоне практически пусто — утренний час-пик уже прошёл — но Ви всё равно кажется, что совершенно нечем дышать. Поэтому, несмотря на противную слабость во всём теле, он чувствует явное облегчение, выходя на свежий — насколько он может быть свежим в огромном отравленном городе — воздух. Болезненно морщась от боли в боку — ранения с последнего заказа по-прежнему напоминали о себе — он сверяется с картой навигатора и двигается по улице в заданном направлении; затем, найдя нужное место, сворачивает.‎ ‎Он протискивается по узкому переулку, добирается до точки доступа, подключается, взламывает. Краем глаза замечает прохожего, смотрящего дольше, чем нужно. Ви бросает на него многозначительный взгляд. — Какие-то проблемы? Незнакомец тут же отворачивается и поспешно исчезает из виду. В Найт-Сити не принято совать нос в чужие дела, и каждый хоть сколько-нибудь благоразумный человек это понимает. Этот тоже оказался благоразумным. Отделавшись от нежелательной компании, Ви звонит Трэвису. — Ну что там? — Порядок. Сейчас подключусь к тебе. Через пару секунд прилетает уведомление об установленном соединении. — Скачиваю файлы… Ещё момент… Готово. Теперь у нас есть карта местной подсети. Сейчас засядем где-нибудь и набросаем план. Засесть Трэвис предлагает в ближайшей забегаловке. Ви безразлично соглашается — не всё ли равно где, главное, что далеко идти не нужно. Они сидят за столиком друг напротив друга, изучая скопированную карту на ноутбуке и прикидывая, как выполнить поставленную фиксером задачу. Трэвис заказывает поесть, но Ви не притрагивается к пище, несмотря на неприятно грызущее чувство под ложечкой. — Ты бы всё же поел, — предлагает инженер, замечая, видимо, как горящий взгляд наёмника раз за разом останавливается на цветной упаковке круассана. Но Ви только сокрушённо опускает голову в ответ. — Да не могу я, понимаешь? — спрашивает он. — Со вчерашнего дня не жрал, желудок от голода сводит, но всё равно не могу. Вроде и хочу что-нибудь съесть, но кусок в горло не лезет. — Попробуй для начала выпить кофе. Хотя бы пару глотков. А потом всё само пойдёт по накатанной. Аппетит приходит во время еды. Ви неуверенно качает головой. Затем так же неуверенно тянется к стаканчику с кофе, подносит к лицу, недоверчиво нюхает — дешёвая синтетическая дрянь, которую даже с голодухи пить противно. Он с отвращением вздыхает и делает первый глоток, ощущая на губах омерзительную горечь ненастоящего кофе, противную сладость вполне настоящего сахара и ещё привкус чего-то палёного. Морщится и проглатывает, чувствуя, как его всего передёргивает. — Боже правый, ну и дерьмо, — произносит Ви, отщипывая кусочек теста от круассана. Он пережёвывает его в попытке перебить привкус кофе на обожжённом языке привкусом тягучей резиновой массы, выдаваемой за выпечку. — Согласен, — кивает Трэвис, — жрать тут — то ещё развлечение. Но деваться некуда. Ви продолжает через силу давиться круассаном с кофе, ощущая, как внутренности буквально завязываются в узел от этого сочетания. Раньше он спокойно проглатывал на бегу еду и похуже, не отвлекаясь от насущных дел. Теперь роскошь есть всё что попало и при этом нормально себя чувствовать была ему недоступна — организм остро реагировал порой даже на более или менее нормальные продукты. Стоило ли говорить о мусоре, которым кормили в этой видавшей виды дыре. Но Трэвис был прав — поесть всё равно надо было, поэтому Ви без особой охоты приканчивает свой завтрак. И очень сильно об этом жалеет уже через двадцать минут. Трэвис не может удержаться от саркастичного комментария, пока его рвёт в уборной. — Знаешь, был бы ты девушкой, я бы уже посоветовал тебе сделать тест на беременность. Тошнота и рвота по утрам — явный признак. Склонившийся над унитазом Ви из последних сил поднимает голову и смотрит на Трэвиса мутным взглядом, чувствуя, как по подбородку противно стекает смесь слюны и желчи. — Это, по-твоему, смешно? — спрашивает он, ощущая на губах отвратительный кисло-горький привкус. Трэвис неловко отводит взгляд и почти что смущённо переминается с ноги на ногу. — Нет, конечно, извини… Просто неудачная попытка разрядить обстановку. А то, знаешь, немного неловко смотреть, как ты выблёвываешь то, что мы буквально только что ели. — Ну так может, хочешь поменяться? — с иронией спрашивает Ви. — Я с удовольствием уступлю. — Нет, спасибо, я, пожалуй, воздержусь. — Ну тогда либо закрой рот, либо свали на хер и не действуй мне на нервы. Я тебя не заставляю смотреть на то, как меня тошнит. — Да я бы и рад не смотреть, только не могу же я тебя одного оставить. Мало ли что с тобой случится. Отрубишься ещё и захлебнёшься, плавая головой в унитазе. Глупая будет смерть, согласись. Винсент заходится кашлем. — Лучше заткнись, — сдавленно произносит он, — а то меня сейчас опять вырвет. К горлу и впрямь вновь подкатывает что-то тяжёлое, желудок сводит, Ви сгибается пополам, но потом его вдруг отпускает, и он устало запрокидывает голову назад, чувствуя, как по холодному лбу стекают крупные капли пота. Глотку дерёт словно наждачкой, в животе противно урчит. Ви прикрывает глаза, ощущая, как начинают подрагивать руки, как леденеют пальцы. — Тебе чем-нибудь помочь? — спрашивает Трэвис. Винсент слабо улыбается в ответ, словно услышал не очень удачную шутку. Потом на секунду задумывается. — Посмотри, есть ли у них чай. Без молока, сахара и прочей бурды. Просто чай, понял? — Ладно. — Но сначала помоги мне дойти до столика — голова кружится. — А ты уже точно… всё? — инженер неловко кивает в сторону унитаза. — Точно, точно. — Уверен? Ви зависает на секунду, отводит взгляд, пытаясь разобраться в своём самочувствии. — Ладно, — он решает всё-таки переждать ещё немного, — разберись пока с чаем, а я побуду здесь на всякий. — Хорошо, — коротко кивает Трэвис, выходя из уборной. Когда за ним закрывается дверь, Ви с усталым вздохом опускает голову вниз, бесцельно пялясь на пошарпанный кафель, и вспоминает, как его точно так же рвало несколько дней назад. Только он был дома и с Виктором. Не хотелось, конечно, чтобы рипер видел его в таком состоянии, но желудку не прикажешь. Ви тогда трясло ещё похлеще, чем сегодня. Зато потом, когда ему стало легче, Виктор помог ему умыться, завернул в плед, уволок на диван и долго с ним сидел, прижимая к себе и успокаивающе целуя. — Знаешь, Вик, — измученно улыбался Ви в тот вечер, — немного странно с твоей стороны целовать человека, который всего пару минут назад блевал дальше, чем видел. — Ну ты смешной, Ви. Можно подумать, я никогда раньше не видел, как кого-то тошнит. — Ну, зрелище всё-таки малоприятное. — Не забывай, что я врач. Я наблюдал дерьмо и похуже. Иногда в буквальном смысле. Ви невольно расплывается в улыбке, вспоминая об этом их разговоре. В голове у него начинает потихоньку проясняться, телу постепенно возвращаются силы. Неловко оттолкнувшись руками, он поднимается с колен, и, слегка пошатываясь, направляется к раковине, чтобы хотя бы немного привести себя в порядок. В этот момент возвращается Трэвис с неутешительными новостями. Ви мрачно выслушивает его отчёт. — Ну конечно, — язвительно отзывается он, — откуда обычный чай в простой забегаловке на заправке?.. Ладно, обойдусь тёплой водой. Надеюсь, хоть с этим проблем не будет? После стакана тёплой прозрачной жидкости и правда становится лучше. Ви даже настаивает на том, чтобы вернуться к работе, и, хотя в голове у него периодически мутится он истощения, он всё-таки доводит дело до конца. — Ну ты как вообще? — интересуется Трэвис, захлопывая крышку ноутбука. Ви качает головой в ответ. — Как будто наизнанку вывернули. Они выходят наружу, под ярко разгоревшееся после дождя солнце и лёгкий ветерок. — Как видишь, напарник из меня своеобразный, — сообщает Ви, задумчиво кивая и засовывая руки в карманы потрёпанных джинсов, — твоё счастье, что терпеть меня осталось недолго. Он машинально достаёт сигарету и сминает губами фильтр. — Ты бы не курил на пустой желудок. Опять ведь плохо станет. — А пускай, — пожимает плечами Ви, — даже интересно, может ли мне быть ещё хуже, чем сейчас. Но он всё-таки не закуривает — не хочет — вынимает сигарету изо рта и сжимает в кулаке, разламывая пополам. — Знаешь, что во всём этом самое херовое? — спрашивает он у Трэвиса. — Раньше, когда в жизни что-то шло через жопу, я всегда мог сказать себе: ну, не будет же это дерьмо длиться вечно. Рано или поздно я найду выход. А теперь я уже не могу так сказать. Потому что выхода нет, и я знаю об этом. Ви усмехается, бросает короткий, немного виноватый взгляд на напарника — он чувствует себя мёртвым грузом, балластом, который давно пора выбросить, чтобы не утягивал вниз. Трэвис почти ободряюще хлопает его по плечу. — Прорвёмся, — зачем-то говорит он. Ви недоумевает. Что это? Глупая и бессмысленная попытка утешить? Чего ради?.. Но он предпочитает не докапываться и не задавать лишних вопросов. Его хотят поддержать — ну и ладно, ну и хорошо, пусть даже смысла в этом ноль. Трэвис хотя бы его не жалеет, хоть и заботится как может. И на том спасибо, как говорится. Они расходятся каждый по своим делам — Трэвис уезжает на потрёпанной тачке, и Ви думает, что было бы неплохо отдать ему свою. Не сейчас, конечно же, но потом, когда его уже не будет, она ему наверняка пригодится. Он неторопливо, на плохо слушающихся ногах, бредёт до ближайшей станции метро. Попутно жалеет — почему он не согласился поехать с Трэвисом? Он ведь предлагал его подвезти… Но погода стояла такая хорошая, что Винсенту захотелось пройтись самому и побыть в одиночестве. Он решает доехать до центра на метро и немного побродить по Парку Примирения. Он добирается туда, кажется, из последних сил. Даже сойти с подножки вагона удаётся с трудом. Ему хочется спать, он с трудом заставляет себя держать глаза открытыми, до последнего борется с непреодолимым желанием упасть прямо посреди улицы и отключиться хотя бы на несколько минут. Побродить по парку ему толком не удаётся — едва оказавшись на месте, он чувствует, как снова начинает болезненно печь в желудке, как становится почему-то очень жарко, как перед глазами сначала плывут разноцветные круги, а затем темнеет, как накатывает смертельная слабость. Ощущая, что вот-вот потеряет сознание, он направляется к ближайшей скамейке, но сесть на неё ему так и не удаётся. Ви приходит в себя спустя пару минут уже на земле. Сначала не понимает, что с ним вообще происходит, — ему кажется, будто он просто очнулся после долгого сна, и до него доходит, что это не так, только когда он нащупывает под собой холодную твёрдую землю вместо мягкой постели. Он с недоумением пялится на свою ногу в синей кроссовке и наконец-то осознаёт, что с ним случилось. Винсент не удивляется, не пугается, даже не смущается косящихся на него прохожих, просто перемещается с холодной земли на скамейку и долго лежит, свесив одну ногу и сцепив ладони на груди. Он ощущает безмятежное спокойствие, улавливает подушечками пальцев неторопливый прерывистый стук собственного сердца и глядит вверх — в бесконечно высокое и приветливо яркое голубое небо. По мере того как ему становится легче — исчезает шум в ушах и перестают плясать мушки перед глазами — всё его существо наполняется тихой радостью. Этот внезапный обморок как будто перезапускает мозг, сбрасывает его до заводских настроек, и все беспокойства и волнения, и паршивые, непонятно откуда взявшиеся предчувствия куда-то пропадают, обнуляются, сходят на нет. Остаётся только спокойная ясность сознания и приятная удовлетворённость от мысли, что вот сейчас он вполне себе мог умереть — но не умер, а значит, всё не так уж и плохо. Ви так погружается в это состояние, что даже позволяет себе улыбнуться — мягкой благодарной улыбкой. Он уже ощущает в себе силы подняться, но только ему совсем не хочется вставать. Он знает, что стоит пойти по своим делам, вернуться в реальный мир, как чувство покоя сменится куда менее приятными эмоциями — раздражением, доходящим до злости, и печалью, доходящей до отчаяния. Поэтому он не торопится и просто лежит, по-детски болтая свешенной со скамейки ногой и в кои-то веки наслаждаясь тишиной в собственной голове — поистине редкое явление. Солнце начинает медленно клониться к закату, позолачивая вершины деревьев. Винсент с удовольствием любуется этим зрелищем. Думает было подняться наконец, но тело отказывается шевелиться — зачем, когда можно просто расслабиться и отдохнуть? Он набирает зачем-то Виктора. Так хорошо, что хочется хоть с кем-то этим поделиться, хотя риперу, скорее всего, совершенно не до него. Ви даже не уверен, возьмёт ли он трубку. Впрочем, он берёт, пусть и не после первого гудка. — Эй, Вик, ты занят? — Случилось что-то? — А почему обязательно что-то должно случиться? — расслабленно улыбается Ви. — Да потому что это ты. — Обидно, знаешь ли, — с укоризной произносит наёмник, поворачиваясь набок и подкладывая руку под голову, — ничего у меня не случилось. — А чего звонишь тогда? — Да просто хорошее настроение. Захотелось тебя услышать. Знаешь, где я сейчас? — Я, по-твоему, телепат? — Я в парке, где у нас было первое свидание. Или не свидание — мы же в то время ещё не встречались. Помнишь? Я тогда только вернулся в Найт-Сити после операции. Виктор почему-то тяжело вздыхает. — Помню, конечно. Винсент слегка поджимает губы. — Я… скучаю по тем временам, — задумчиво произносит он, — так хорошо тогда было. Казалось, что всё ещё впереди. Хоть я и понимал, что осталось всего лишь полгода, — Ви мечтательно вздыхает, — знаешь, я иногда думаю: вот бы вернуться туда. В прошлое. Когда всё ещё было так хорошо. Жаль, что машину времени так и не изобрели. Представляешь, как было бы здорово? — он улыбается, говорит всё тише, переходя наконец на вкрадчивый шёпот. — Снова и снова возвращаться в прошлое, когда ещё не было всего этого. Снова влюбляться в тебя, снова признаваться в любви и каждый раз нервничать до смерти и ненавидеть себя за то, что не смог держать язык за зубами. А потом чувствовать себя самым счастливым человеком на свете, когда… — Ви, — его обрывают резко, неожиданно раздражённо. — Что? — Ты меня решил до ручки довести? Потому что я уже на грани. — В смысле?.. — с искренним недоумением спрашивает наёмник, непроизвольно сводя брови к переносице. — Ты понимаешь, что чем дольше ты обо всём этом говоришь, тем больнее мне делаешь? Ви ощущает, как мучительно дёргается сердце под рёбрами. Он резким движением приподнимается и садится. — Чёрт… Я не подумал, Вик. Извини, — ему становится до жути обидно, досадно на самого себя, но Виктор только вздыхает в трубку. — Да ничего. Я понимаю, малыш. Не бери в голову. Лучше скажи, ты сможешь сегодня прийти в клинику вечером? Я скоро освобожусь, и у меня будет время тебя принять. — Я же только позавчера был на диагностике. — Знаю. Но лишний раз проверить, всё ли с тобой в порядке, не помешает. Так что, ты придёшь? Ви нервно облизывает пересохшие губы и мотает головой. — Нет, прости, Вик. Не обижайся, но… Я не хочу. Я хочу просто спокойно провести этот вечер. Без вот этого всего. — Ну, как скажешь, дело твоё, — сухо отзывается рипер после короткой паузы. — Может, лучше ты ко мне присоединишься, раз уж вечером всё равно не занят? Вместе поужинаем, съездим куда-нибудь погулять. Что скажешь? — Подумаю. Позвони мне часа через два, хорошо? — Ладно. До скорого, Вик. Вызов завершается, и Ви, скорбно опустив голову, ерошит рукой волосы на затылке. Не стоило звонить Виктору — он сейчас явно не в духе, и чувство покоя, с которым Ви так не хотел расставаться, улетучивается в мгновение ока. Он разочарованно поднимается со скамейки, с горечью на губах бредёт к выходу из парка, поднимается медленно по ступенькам, заказывает такси — хватит с него на сегодня приключений — и едет домой. Виктору он так и не перезванивает. Ви знает его достаточно хорошо, чтобы понять: сказанное сквозь зубы «подумаю» означает «нет». Вечер они проводят порознь, а к ночи Виктор появляется на пороге его квартиры — усталый и какой-то неуверенный. Они ложатся в постель молча, словно поссорились накануне, и долго лежат рядом, даже не касаясь друг друга. Лишь спустя десять неловких минут, Ви всё же решает придвинуться ближе и уткнуться лбом и носом в чужое плечо. В ответ на это рипер молча притягивает его к себе. Голова Ви оказывается где-то у основания чужой шеи, он по-хозяйски закидывает руку на грудь Виктора, ласково проходится пальцами по щеке, спускается вниз, к ключицам, и замирает, расслабленно зажмуривая глаза. Они лежат почти неподвижно, прислушиваясь к дыханию друг друга. Рипер разрывает тишину первым. — Ви? Не спишь? — Нет. Не могу заснуть. — Я тоже. Ты прости, что я на тебя сегодня наехал. — Ты о чём это? — Да о том разговоре про машину времени. Ну, когда ты сказал, что хотел бы вернуться в прошлое. — А-а, об этом, — протяжно отвечает Ви, — да ладно, забудь. Я сам виноват. Надавил на больное. — Не вздумай себя винить, — Вик мягко треплет его по плечу, — ты ничего плохого не сделал… Вообще, после тех твоих слов я подумал, что и сам был бы не против вернуться в прошлое. — Да? И в какой момент ты бы вернулся? — А ты? Ви задумчиво хмыкает. — Ну… Не знаю. Много всего хорошего было. Так сразу всего и не вспомнишь. Может быть, в нашу первую совместную ночь. — Предсказуемый выбор, но я всё же спрошу: почему? Наёмник пожимает плечом. — Я в своё время много думал о том, что было бы, если бы мы тогда так и не решились пересечь черту. Что, если бы ты не поцеловал меня, а? Неужели мы бы так и остались просто друзьями? Неужели всего этого — нас — не было бы? Виктор не отвечает, да Ви и не рассчитывает услышать ответ — он и сам не в состоянии понять, что именно той ночью случилось, почему всё сложилось так, как сложилось, и на кой чёрт вместо того, чтобы просто не лезть друг к другу, они решили наплевать на последствия и пойти на риск, не заботясь о будущем. — А ты бы куда вернулся? — А я бы вернулся в тот день, когда менял тебе кибердеку. Ви усмехается. — Ты мне её много раз менял, уточни, пожалуйста. — Да я про тот самый первый раз, помнишь? Ну, когда не было ещё никакого биочипа и Джеки был жив. Ну вы в тот день ещё огребли от Шестой улицы по полной программе. Тебе их нетраннер деку и спалил к чёртовой матери — повезло ещё, что мозг не задело. — А-а, ну да, было дело. А почему именно этот день? Мы же с тобой тогда ещё и близко не встречались. Виктор взволнованно вздыхает, и Ви чувствует, как пальцы рипера крепче сжимаются на его плече. — В тот день я наконец-таки понял, как много ты для меня значишь. — Правда? — Ви мягко улыбается в темноту. — Да. Я хорошо запомнил это чувство. У меня тогда внутри какой-то ад творился. Я был ужасно злой на Джеки за то, что он тебя втянул в этот заказ, и на тебя — за то что ты согласился. А ты лежал у меня в кресле полуживой, трясся, обливался по́том — такой слабый и беззащитный, и до ужаса трогательный, что мне на тебя даже смотреть было больно. И в этот момент я вдруг осознал, как сильно хочу тебя защитить. Любой ценой. Ви прижимается к Виктору ближе, слегка покачивая головой. — И почему же ты хочешь вернуться в тот день, если тебе тогда было так больно? Ему отвечают не сразу. — Не знаю, поймёшь ли ты меня, Ви, — неторопливо произносит Виктор, словно пытаясь как можно точнее передать свою мысль, — но есть такая боль, которую не согласишься променять на самое большое счастье. После этих слов у Ви почему-то пересыхает во рту, и становится тяжело дышать, и кажется, словно в груди вместо сердца, быстро и трепетно хлопая хрупкими крылышками, бьётся маленький мотылёк, пытаясь вырваться наружу. — Эй, Вик… — зовёт он почти что срывающимся голосом, захлёбываясь от переполняющих его чувств. — Чего? — Я тут подумал… Машина времени нам всё равно не светит и в прошлое нам не вернуться. — И что? — Да просто… давай, может, попробуем немного пожить настоящим? Пока у нас ещё есть такая возможность? Виктор улыбается в ответ — в кромешной тьме этого не видно, но Ви знает наверняка — когда Вик улыбался, его голос звучал по-особенному. — Я только за. Ты, кстати, что-то там говорил про то, что хочешь вернуться в нашу первую ночь. — Ну да, а что? — Могу тебе это устроить. Ви ласково смеётся и тянется за поцелуем, зная, что такой ответ будет красноречивее любых слов. Не отрываясь от Виктора, он подсоединяется к подсети, включает освещение — не на полную, но так, чтобы видеть — и тьма рассеивается, уступая место мягким уютным сумеркам. Пальцы Ви скользят по предплечьям рипера — он на память нащупывает отметки от инъекций, выпуклые неровные линии вен, поднимается выше — от локтей к плечам, от плеч — к основанию шеи, ощущая упругие, напряжённые мускулы под шероховатой кожей. Он прекрасно знает силу этих рук. Он знает, что Виктор может сжать его этими руками до синяков, до хруста в костях, раздавить, расплющить в лепёшку. У Ви в его состоянии едва ли найдутся силы сопротивляться. Но ему это и не нужно: он знает, что эти руки никогда не причинят ему вреда — они могут только обнимать, прижимать, поддерживать, не давать упасть, но никак не делать больно. И вместе с тем Ви находит мысль быть раздавленным этими руками до странного будоражащей — настолько, что становится нечем дышать, и сердце в каком-то эйфорическом экстазе ухает вниз, замирая, а затем снова подскакивает обратно вверх — по ощущениям, к самому горлу. И хочется скулить и, задыхаясь, теряя доступ к кислороду от нездорового волнения, просить, умолять — слёзно и из последних сил: пожалуйста, больше. Сильнее. Грубее. Жёстче. Невыносимее. До предела. Потому что иначе нельзя. Ви усмехается про себя — как всё-таки странно: сворачивать людям шеи, проезжаться в пылу драки кулаком по чужому лицу, пыльным ботинком прижимать чьё-то из последних сил сопротивляющееся тело к земле. Причинять так много боли другим — буднично, практически не задумываясь, просто потому, что так надо. Упиваться самой возможностью эту боль причинить. Чувствовать себя при этом на вершине мира, ощущать, как чистая сила разливается по венам, пьянеть от этой силы. А потом вдруг, оказавшись в объятиях Виктора, всем своим существом желать, чтобы по тебе точно так же проехались и сжали до боли, и скрутили в бараний рог, чтобы наутро казалось, будто тебя переехал грузовик. И быть слабым, и подставляться — по собственной воле — и в кои-то веки позволять себе быть совершенно беспомощным. Ви опускает ладонь чуть ниже — к груди, затем скользит обратно к шее, задевает большим пальцем ямочку между ключицами, предвкушая, что уже очень скоро сможет уткнуться в неё носом и дышать запахом чужого тела. Он проводит пальцами по линии челюсти, заводит ладонь за затылок, глядит прямо в глаза, словно с вызовом, и снова целует, не дожидаясь, пока Виктор решит взять на себя инициативу, — сумбурно, отчаянно, почти агрессивно. С надрывом, с готовностью зарычать, если его вдруг заставят прекратить, остановиться. Но Вик даже и не пытается, напротив, крепко обхватывает его и притягивает к себе. У Ви в груди что-то волнительно замирает. Заметно похудевший за последнее время, измотанный болезнью, рядом с сильным и здоровым Виктором он чувствует себя ещё более уязвимым и слабым, чем обычно. Осознание собственной хрупкости бьёт по мозгам не хуже дозы наркотика, и Ви с удовольствием растворяется в этом почти что болезненном ощущении. Рипер скользит руками по его спине, целует где-то рядом с ключицей, потом за ухом — долго, сладко, тягуче. Чувствуя чужие губы на своей шее, Ви шумно выдыхает и резким движением запрокидывает голову назад. Воздух прочь вышибает из лёгких, его выгибает навстречу Виктору — грудь к груди, тело к телу. Перед глазами расплываются смутные очертания предметов и в голове всё противно жужжит и путается. Ви трясёт, как в лихорадке, и он даже не знает — это от чисто физического истощения или от резко накатившего возбуждения. Наверное, от всего разом. Виктор прекрасно понимает его состояние — возможно, даже лучше, чем он сам — и решает долго не мучить. Всё заканчивается слишком уж быстро, но Ви и не жалуется — если честно, он удивляется, что сумел вынести даже такую короткую близость. Он чувствует себя совершенно обессиленным, и ему кажется, что он вот-вот двинет кони, а на ум начинают лезть всякие идиотские шутки про смерть во время секса — наитупейшая дичь, зато помогает немного отвлечься от своего состояния. Винсент даже на пару секунд улыбается, ощущая, как к влажной от холодного пота спине противно прилипают складки сбившейся простыни. Вик невесомо оглаживает его рёбра под смятой футболкой, которую Ви почему-то так и не удосужился снять. Рипер забирается всё дальше, проводит подушечками вдоль грудины и останавливается там, где всё ещё бьётся его измученное сердце. — Ты тёплый, — вдруг ни с того ни с сего произносит он тихим, чуть с хрипотцой голосом. Ви так же тихо смеётся в ответ — он давно уже заметил, что Виктора после секса тянет иногда ляпнуть какую-то странную чушь. — Ну так это же хорошо, что тёплый, — улыбается Ви, — значит, ещё живой. — Живой, — повторяет зачем-то Виктор вслед за ним и смотрит глаза в глаза — так протяжно и долго, и преданно, что у Ви не остаётся другого выбора, кроме как из последних сил потянуться к нему и тягуче поцеловать, прижаться лбом к его лбу, чувствуя, как руки Виктора смыкаются на пояснице. Ви прикрывает глаза и под неплотно сомкнутыми веками ему почему-то мерещится, что в их тёмной комнате посреди ночи ярко сияет солнце. Он недоумевает — что это? Опять залагала оптика? Галлюцинации? Начало околосмертных переживаний? Он засыпает, прежде чем успевает прийти к однозначному ответу на этот вопрос, а когда просыпается спустя несколько десятков минут, напрочь забывает об этом своём видении. Реальность, в которой Виктор его целует и мягко проводит ладонью по затылку, вытесняет всё остальное. Ви растворяется с головой в безграничной нежности, которой его одаривает рипер, а потом посреди этого блаженного состояния его вдруг совершенно внезапно пробивает на панику. ‎Он чувствует кожей, как сильно его хотят, — снова — но понимает, что не сумеет выдержать ещё один заход: слишком ослаб за последние пару недель и к тому же почти ничего не ел целый день. Его словно током прошибает от этих мыслей. ‎‎Он трусливо сбегает в душ и, стоя под прохладными струями, чувствует в себе желание убиться головой о стену. — Сука, — шепчет он тихо, одними губами, так что сам себя не слышит из-за шума воды, — сука, сука, сука!.. ‎‎Он вцепляется руками в волосы и до боли оттягивает назад. Чувствует себя жалким и совершенно бесполезным, ни на что не годным, никчёмным, ненужным. Жизнь в очередной раз напоминает о том, что он уже всё, и Ви понуро опускает плечи и склоняет голову в поверженном жесте. ‎‎ Потом вдруг — короткая вспышка в сознании. Воспоминание. Ви вздрагивает, словно внезапно очнулся от долгого сна. Поспешно выключает воду, заворачивается в полотенце и лезет в шкаф под зеркалом, перебирая баночки с лекарствами. Находит одну — ярко-зелёную с красной, режущей глаза этикеткой. В задумчивости сидит на полу несколько минут. ‎‎Эта самая банка попала к нему в руки совершенно случайно буквально неделю назад — кочевники всучили вместе с деньгами в качестве платы за перевозку какой-то нелегальщины. «Нормальная такая штука. Как энергетик выпить, только эффект в десять раз сильнее». ‎Ви пробегается глазами по составу — на нормальную штуку не то чтобы тянет. «Отходняк будет дикий потом», — мысленно предупреждает он сам себя, но пальцы уже откручивают плотно завинченную крышку. Он долго глядит на таблетку в своей ладони и спустя минуту, ощущая непередаваемое отвращение к самому себе, быстро проглатывает, искренне надеясь, что всё обойдётся. ‎‎ Остаток ночи пролетает под аккомпанемент сбившегося дыхания, шуршание простыней и успокаивающий шёпот Виктора. — Ну всё, всё, — тихо звучит его голос прямо в ухо, когда он понимает, что Ви уже на грани и кульминация близка. ‎Он задевает мочку губами, и наёмник срывается на тихий, сдавленный стон. — Блять… — его голос дрожит и рвётся, словно нить. Лёгкие горят, тело вибрирует, и хочется, чтобы всё поскорее кончилось и в то же время, чтобы вообще не заканчивалось никогда. ‎Оргазм сопровождается уже порядком осточертевшим за ночь уведомлением: «Внимание! Обнаружен повышенный уровень вредоносных веществ. Возможно развитие симптомов интоксикации». «Да пошли вы все на хуй», — думает Ви, сам не зная, кого именно посылает, и кончает, шумно выдыхая из лёгких воздух, замирая в мучительной судороге и мысленно благословляя человека, придумавшего эти таблетки, из-за которых у него возможно развитие симптомов интоксикации. — У тебя после ду́ша прямо второе дыхание открылось, — замечает Вик, расслабленно откидываясь на подушку. ‎Ви смешливо фыркает, проводя тыльной стороной ладони по его щеке. Виктор обычно его как открытую книгу читает, но в такие моменты, как этот, потрясающее чутьё рипера даёт сбой. — Я просто очень люблю тебя, вот и всё, — спокойно произносит наёмник. Вроде даже и не соврал. Ви ощущает в груди лёгкий укол удовлетворения от мысли, что во время и после секса Виктора так легко одурачить, и улыбается, чувствуя, как тело гудит и в голове становится до приятного пусто. ‎‎Он рассеянно скользит глазами по комнате, замечает на тумбочке рядом с кроватью зажигалку и портсигар, и ему вдруг дико, до одури, хочется затянуться. Он неловко поворачивается к риперу. — Вик? Можно я покурю? — В постели? Серьёзно? — Да чё-то так сильно хочется. Я аккуратно. ‎Виктор в недоумении пожимает плечами. — Ну валяй. ‎Ви курит медленно, так глубоко затягиваясь, что начинает кружиться голова. Он улыбается в потолок, растянувшись на кровати и согнув одну ногу в колене. — Знаешь, Вик, а ты ведь в тысячу раз страшнее любого никотина, — сквозь смех произносит он, вертя в руке дымящуюся сигарету. — Это ещё почему? — Да потому что ты для меня как наркотик. — Неужели? — уголком губ усмехается Виктор. — Нет, ну правда, — Ви легонько толкает его в бок и начинает перечислять по пунктам, один за другим разгибая пальцы, — ты мгновенно вызываешь привыкание. Без тебя начинается ломка. А ещё — тебя совершенно невозможно бросить. Никакой рехаб не поможет. — А ты что, собрался меня бросать? — шутливо спрашивает рипер. — Ну уж нет, — отвечает Ви даже слишком серьёзно, а потом добавляет, игриво подмигивая, — я подсел с полным пониманием происходящего и ни о чём не жалею. ‎Он переводит на Вика чуть прищуренный взгляд, приоткрывает губы и томно выдыхает облако табачного дыма ему в лицо. Виктор слегка прикрывает глаза, а затем долго смотрит на наёмника, окутанного сероватыми клубами. — Я, может, и наркотик, но ты тоже не то чтобы витаминно-минеральный комплекс. ‎ Ви смеётся, тушит сигарету в удачно оставленной на той же тумбочке пепельнице и тянется к Виктору за поцелуем. За мгновение до того, как их губы смыкаются, перед глазами снова появляется всё то же в край задолбавшее уведомление. «Внимание! Обнаружен повышенный уровень вредоносных веществ. Возможно развитие симптомов интоксикации». ‎‎ Ви привычно игнорирует. «Через пару часов мне пиздец», — безразлично думает он, чувствуя, как их с Виктором тела в очередной раз за ночь сталкиваются, прилипают друг к другу словно магниты — не расцепить, как подскакивает сердцебиение и сбивается дыхание и как в кои-то веки безудержно хочется жить, пусть и с перспективой загнуться в самом ближайшем будущем.