Дождливой ночью в Портленде

      Белла выбрала волка. На этом всё должно было закончиться, но оказалось, что всё только начиналось.       После той злополучной ночи в палатке и их первого поцелуя Белла, моя единственная любовь, поняла, что любит другого, что не хочет становиться бездушным монстром, каким был я и моя семья. Она выбрала человеческую жизнь, где нет места вампирам.       Поцелуй стал переломным моментом в нашей истории. Он пробудил импринтинг — неизбежный звериный зов, привязывающий одну душу к другой. Девушка, которая, казалось, была предназначена мне судьбой, теперь видела только мальчишку Блэка. Она старалась не причинять никому боли, пыталась всё объяснить, но остаться не могла. В её мире больше не существовало других мужчин, и это разбивало моё каменное сердце в пыль. От нашей истории любви осталось лишь болезненное эхо утраты.       Я понимал, что должен уступить, уйти с дороги. Но разве можно отпустить то, что составляло суть моего существования? Если у таких, как я, есть душа, то сейчас моя разрывалась в клочья. Без неё всё теряло смысл. У меня не было права удерживать любимую против воли. Я стремился к простой жизни для неё, но сам же становился преградой на этом пути, когда Белла уже сделала свой выбор.       Волчонок мог дать ей всё: дом, тепло, детей, будущее… И для этого любимой не нужно было меняться.       Разум кричал: «Она сделала лучший выбор», но ревность застилала глаза кровавой пеленой. Ярость, неведомая прежде, бурлила во мне. Чёртов волк со своим запечатлением!       От того, чтобы сломать Джейкобу шею, меня удержали Карлайл и Джаспер. Последний с трудом сдерживал мой гнев своим даром, вливая в меня по капле спокойствие. Но по-настоящему меня остановила Белла, вставшая между нами.       Кого бы она ни выбрала, я не мог причинить ей боль. Убить волчонка значило бы убить её. А без неё… меня не существовало бы тоже. Круг замыкался.       Мне оставалось лишь уйти.       Я провёл неделю в горах, вдали ото всех. Истощил пару горных пум, но не смог привести мысли в порядок. Вернулся домой, так как Эсме переживала. После неудачной попытки самоубийства в Вольтерре названная мать ожидала от меня чего угодно. Я больше не мог заставлять её страдать, но и оставаться в Форксе было выше моих сил.       Виктория и её армия были уничтожены. Белле сейчас ничего не угрожало. А с тех пор, как она стала девушкой оборотня, знание о существовании сверхъестественного мира стало «законным», ни одно из правил Вольтури не нарушено. Ничего не мешало мне исчезнуть.       Последняя надежда на счастье медленно угасала во мне, поглощённая мраком одиночества. В мире, где свет исчез, у меня осталась только одна цель — тишина.       Я уехал на рассвете, не имея плана и точного маршрута.       Машина неслась по пустынной дороге, подгоняемая болью кровоточащей души, унося меня прочь от Форкса, разбитой любви, семьи и боли. Впереди простиралась неизвестность.

***

      Первой остановкой был Порт-Анджелес.       Я брёл по его влажным улицам, словно по страницам чужой жизни, не оставляя за собой следов. Серый, промозглый вечер окутывал город, и я чувствовал себя не просто одиноким, а полностью потерянным. Постоял возле дверей какого-то бара, слушая, как за стеной течёт жизнь: звон стаканов, смех, глухой ритм музыки. Сделал шаг вперёд и тут же отступил. Не смог. Там находился мир, где мне не было места.       Прыгнув обратно в «Вольво», я вновь растворился в дороге. Её пустота была честнее, чем людские голоса и мысли. Асфальт шуршал под колёсами, и этот звук стал единственным, что я по-настоящему слышал. Я не знал, куда еду, и именно это давало иллюзию свободы.       Первые недели я провёл в горах Колорадо, где снег и высота заглушали голод и тревожные мысли. Снег ложился на плечи, словно воспоминания, и молчал. Высота давила на грудную клетку, но эта тяжесть приносила странное облегчение. Здесь, среди скал и елей, я искал тишины и находил.       Я не охотился ради утоления жажды, я выжигал себя изнутри. Каждый зверь, которого я выслеживал, был моим способом заглушить ее голос, смех, имя в моей голове, как молитва и приговор одновременно. Охота была проекцией боли, а добыча — движущейся целью, в которую я вкладывал всё, что не мог сказать словами. Но боль не ушла. Она просто сменила форму, превратилась в тишину, холод и пустоту. Тогда я начал писать. Короткие письма-сообщения: «Ты спала сегодня спокойно?», «Я снова вспомнил, как ты улыбаешься, когда смотришь в окно», «Прости». Я никогда не отправлял их. Они оставались в памяти телефона или исчезали после написания. Я писал, потому что иначе сошёл бы с ума. Писал, чтобы она хотя бы в этих словах была рядом. Чтобы не забыть её голос. Чтобы не забыть самого себя.

Письмо №1. Колорадо

Привет, Белла! Ты спишь? В твоей комнате, наверное, витает аромат дерева, книг и домашнего уюта. Я стою на вершине скалы. Под ногами снежная бездна, над головой холодная луна. Хочу, чтобы ты знала: я никогда не винил тебя, только себя. Я рад, что ты выбрала остаться человеком. Мне радостно и одновременно больно.

***

      Потом был Вайоминг.       Я ехал туда неосознанно, просто выбирал самый дальний поворот, самую пустую дорогу, как будто расстояние могло стереть прошлое из памяти.       В глубине национального парка, у подножия Титона, я нашёл заброшенный дом. Старая деревянная постройка, покосившиеся стены, запах гниющей древесины, но там было тихо.       И в этой тишине я остался.       Я не выходил днём. Не искал любопытных взглядов. Не стремился к общению. Моими спутниками были лишь тень от деревьев, медленно падающий снег и бесконечная белизна за окнами. Я слушал, как сосны трещат под тяжестью льда, и думал, что, возможно, под таким же покровом можно похоронить всё, что я чувствовал. Похоронить её.       Иногда, когда ночь была особенно долгая, а тишина слишком звенящей, я мысленно возвращался туда, откуда сбежал. В Форкс. К Белле.       Представлял, как она смеётся с Джейкобом, как наклоняется к нему, как он смело касается её руки. Я представлял, как она поворачивает к нему лицо. То самое лицо, которое я знал до мельчайших деталей.       Я не знал, происходит ли это в реальности, или это игра моего измученного воображения, но каждое такое видение разрывалось болью в груди, словно кожа животного под когтями.       Я ревновал к оборотню.       Я завидовал будущему, в котором меня нет.       И всё равно возвращался к этим мыслям, будто мазохист, снова и снова прикасаясь к болевым точкам, чтобы убедиться: она была реальна. Мы были реальны. Хоть когда-то.

Письмо №2. Вайоминг

Моя любимая, я вспоминаю твой голос чаще, чем пью кровь.

Твой смех. То, как ты морщила нос, когда смущалась.

Я храню эти воспоминания, как последнюю теплую искру в теле, которое не чувствует холода.

Иногда я хочу забыть. Но чаще боюсь, что забуду.

***

      К началу весны я уехал в Канаду.       Зима медленно отступала, и сквозь остатки снега пробивалась неуверенная зелень, как напоминание о чём-то живом, к чему я уже не принадлежал. Бродил вдоль границы Британской Колумбии, почти не встречая людей. Там царила редкая для этого мира тишина — плотная, как лесной туман.       Охота стала рутиной, не актом выживания, а скорее средством забыться. Я охотился точно, молча, как будто каждый захваченный зверь был шагом к облегчению, которое никогда не наступало.       В остальное время я читал книги. Книги, которые взял с собой из дома, стали единственным, что связывало меня с прошлым, пусть даже это все еще приносило боль. Иногда я включал музыку, стараясь выбрать что-то нейтральное, без слов. Но всё напоминало о ней.       Мелодии, которые играли, когда она была рядом. Оттенки голосов, похожие на её. Даже тишина между нотами звучала, как паузы между нашими разговорами.       Однажды я столкнулся с другим вампиром.       Я встретил одинокого немолодого вампира. Он жил отшельником, не нарушая ничьих границ, иногда охотясь на случайных путников. В нём была древняя дикость, почти одичание. Вампир жил глубоко в горах, в покосившейся хижине, больше похожей на укрытие хищника. Мы случайно пересеклись на охоте.       Он не был враждебен. Мы даже представились друг другу и поболтали о чем-то не имеющим значение. Кажется, он начинал забывать человеческую речь.       Из нашей короткой беседы мне запомнилась только одна брошенная вскользь фраза: «Бессмертие делает боль бесконечной».       Я молчал. Мне нечего было ответить, потому что знал — он прав.       Отшельник был тем, во что я мог превратиться. Один шаг и всё: никакой совести, никакой памяти, только инстинкт и вечное одиночество.       Я ушёл в ту же ночь. Не попрощался. Слишком страшно было увидеть в нём отражение самого себя.

Письмо №3. Британская Колумбия

Белла, сегодня я увидел, как два лося дерутся за самку. Звери всё же честнее нас.

Один победил. Другой ушёл. Он не бросился ему на рога, не пытался отнять.

Почему я не могу так? Почему всё во мне кричит от боли, когда я думаю о твоей улыбке, обращённой не ко мне?

Я не животное, но и не человек. Я не знаю, что теперь значит быть мной.

***

      После месяцев, проведённых в глуши, я решил попытаться снова жить среди людей. Чтобы вспомнить, каково это: чувствовать, дышать воздухом улиц, быть частью чего-то, пусть даже мимоходом.       Я выбрал большой город, где запах крови теряется в густом аромате бензина, кофе и мокрого асфальта. Где тысячи лиц мелькают и исчезают, не задерживаясь, и никто не смотрит слишком пристально.       Ванкувер казался идеальным.       Я арендовал чердак в старом кирпичном доме на окраине. Крыша была покрыта ржавым жестяным настилом, и в дождь он гремел, как далёкий барабанный бой. Я выходил только ночью. Не потому, что боялся обличить себя, а потому что не хотел.       Читал при тусклом свете лампы. Играл на старом расстроенном пианино, которое хозяева не стали выносить, клавиши были потёрты, как и мои воспоминания.       Иногда просто сидел на крыше, подставляя лицо холодным каплям дождя, наблюдая за окнами чужих квартир. В каждом из них шла жизнь, простая и недосягаемая. Я был вне её и, возможно, всегда буду.       А потом я увидел её на углу у булочной. Девушка с каштановыми волосами и карими глазами, в которых промелькнуло нечто болезненно знакомое.       Это, конечно, не была Белла. Я знал это сразу.       Сердце, или то, что от него осталось, треснуло и провалилось, словно лёд, не выдержавший тяжести.       Она смеялась, держала в руках горячий кофе, поправляла прядь волос, зацепившуюся за ворот куртки. И на какой-то миг я почти поверил, что это Белла. Что можно всё вернуть.       Но нельзя.       Одного короткого взгляда, прикосновения к внутренней ране оказалось достаточно.       Я не смог остаться в городе ни дня больше. Собрал вещи в ту же ночь, не оглянувшись, уехал дальше. Ванкувер стал ещё одной точкой на карте, где я пытался быть кем-то, но снова стал никем.

Письмо № 4. Ванкувер

      Я услышал твою любимую песню в одном из баров. Это было мучительно и прекрасно.

Я просидел под окнами этого заведения почти час, что было крайне глупо, если бы меня кто-то заметил, но я умею быть незаметным.

Ты была бы счастлива здесь. Много книжных лавок, кофе с корицей. Тебе бы понравилось.

Ты ведь все еще любишь корицу?

***

      Я поехал дальше на юг, не оглядываясь. Только я, машина и бесконечная полоса дороги, уходящая в серую даль.       Проехал через весь Вашингтон, ни разу не остановившись заправиться, вдохнуть свежий воздух или просто позволить себе почувствовать хоть что-то.       Асфальт был мокрым от дождя и отражал свинцовое небо. Всё казалось вымокшим, промёрзшим, будто сам воздух насквозь пропитан тягучей тоской. Дороги стали зеркалом моих серых, вязких мыслей.       Я держался в стороне от Форкса. Даже случайный поворот в ту сторону вызывал приступ тревоги. Не страх, а нечто глубже, на уровне инстинкта. Как если бы сама земля там всё ещё хранила отпечаток её шагов… и моих ошибок.       Я дал себе обещание не возвращаться. Не потому что не хочу, а потому что не имею права.       Пока не смогу снова посмотреть ей в глаза и не сгорать изнутри. Пока её имя, Белла, не перестанет отдаваться в груди рваной судорогой, как если бы оно было вырвано вместе с частью моего естества.       Пока рядом с ней я остаюсь лишь безликой, отравленной тенью. Я не вернусь.       Пока не научусь быть кем-то, кроме того, кто однажды ушёл.

Письмо №5. Вашингтон

Ты когда-нибудь чувствуешь одиночество, даже когда рядом кто-то есть?

Ты с ним. Наверное, в безопасности. Наверное, смеёшься.

Я рад. Правда.

(Иногда мне хочется выцарапать себе сердце, чтобы оно перестало помнить твоё имя)

***

      Я добрался до Орегона к концу лета.       Случайно, наверное. Хотя… может, и нет.       Судьба — странная штука. То бросает тебя в дикие леса, то сажает в бар на окраине города, как будто проверяя на прочность.       Это был неприметный бар в Портленде, с облупленными деревянными панелями на стенах, тусклым светом и тяжёлым запахом дешёвого виски, въевшимся в мебель, пол и, кажется, в сам воздух. Я выбрал это место именно потому, что оно выглядело забытым.       Людей было мало: пара местных у стойки, бармен с лицом, уставшим раньше, чем началась смена. И только молоденькая официантка сновала между столиками. Её тёмные кудри мелькали то тут, то там.       Я сидел в углу, не притягивая к себе любопытных взглядов. Слушал фоновую какофонию рассеянных, пьяных и пустых мыслей. Иногда это отвлекало, иногда раздражало.       Но сегодня они были просто шумом.       И вдруг среди этой фоновой какофонии я услышал знакомый голос с интонацией, которую невозможно забыть.       — Эдвард Каллен? Серьёзно?!       Я застыл, опустив взгляд. Просто не ожидал встретить её здесь.       Девочка из прошлого.       Джессика Стэнли.       Самая раздражающая одноклассница, вечно болтающая, чересчур любопытная, слишком громкая и всегда в центре внимания, будто ей жизненно необходимо быть услышанной. Голос Форкса, если бы тот мог говорить.       Я медленно поднял глаза.       Джессика стояла метрах в трёх, с пустым бокалом в руке и выражением лица, в котором смешались удивление, недоверие и, конечно же, жажда сплетен. Неожиданно я не почувствовал боли или раздражения.       Не было ни судорог, ни обжигающего кома в горле, как раньше, когда я встречал кого-то из прошлого. Только лёгкий, почти забытый отклик, нечто вроде… любопытства. Что она делает тут?       Я сам не понял, что удивило меня больше: её присутствие или моя реакция. Прошлое всё ещё шло за мной по пятам, но, возможно, уже не держало за горло. Я посмотрел на неё и впервые за долгое время позволил себе слабую, чуть ироничную и усталую улыбку.       — Привет, Джессика.       Девчонка бесцеремонно присела рядом, поставив бокал, который держала в руке, между нами, словно непреодолимую преграду.       — Мне понадобилось минут десять, чтобы убедить себя, что ты настоящий, а не я неожиданно увидела привидение, — усмехнулась Джессика, подавая бармену жест.       Он кивнул, достал два бокала, не задавая лишних вопросов.       Я не ответил. Просто посмотрел в окно, как тяжелые капли дождя катятся по стеклу за её спиной.       — Ну да, как я могла забыть, что ты молчаливый тип, — добавила она с ноткой лёгкой иронии, которая всегда была ее отличительной чертой. — Помню, как мы с девчонками гадали, о чём ты вообще думаешь. У тебя всегда было такое лицо… как будто ты одновременно читаешь мысли и презираешь человечество.       Я повернулся к ней, слегка наклонив голову. Стэнли смогла удивить. Почти забыл, какой проницательной эта девочка могла быть, если переставала играть на публику.       — А теперь? — выдохнул я. Вопрос сорвался с языка прежде, чем я успел остановить себя. — Как думаешь, о чём я сейчас думаю?       Джессика действительно задумалась. Это удивило еще больше.       Глядя прямо на меня, без прежнего кокетства и фальши, девчонка ответила:       — Думаю, ты несчастен, но стараешься делать вид, что всё под контролем. Возможно, ты только что встретил человека, с которым вряд ли заговорил бы добровольно.       Стэнли сделала глоток пива и отодвинула бокал.       — Не утруждай себя, милый, сейчас оставлю тебя дальше предаваться унынию в одиночестве…       Я поймал её за руку, лёгким, почти рефлекторным движением. Просто не хотел, чтобы она уходила. Это было странное откровение. Ее рука оказалась на удивление теплой, почти горячей. И это тепло проникало мне под кожу, заставляя яд бурлить в закостенелых венах. Джессика вздрогнула и попыталась выдернуть свою ладонь из моей, но я не дал, удивленно разглядывая переплетенные пальцы.       — Подожди, — сказал я, неохотно выпуская ее маленькую ладошку из своей, почти болезненно ощущая потерю тепла.       Девушка чуть приподняла бровь, но осталась.       И вот уже мы сидели в тишине.       Бар гудел где-то на периферии восприятия. За окном продолжал моросить дождь, пряча город в водяной дымке. Я почувствовал, что сижу рядом с человеком, которого когда-то знал, но, возможно, никогда не замечал. Или не хотел замечать.       Джессика смотрела на меня уже без насмешки и маски сарказма, такая, какая есть. И тогда я понял, что она не менее несчастна, чем я. Ее мысли не приносили ответов на вопросы. Там было словно все и не было ничего.       — Никогда бы не подумала, что встречу тебя вот так, — сказала она после долгой паузы. — И что… мне станет интересно, как ты.       Я кивнул. И впервые за долгое время честно ответил:       — Мне тоже.       Мы снова замолчали, погружаясь каждый в свои мысли.       — Кажется, мы не виделись с выпускного? — снова нарушила молчание Джессика.       Девушка чуть наклонила голову, её тёмные кудри водопадом заструились по плечам. Сейчас они были длиннее, чем в школе. Я вдруг отметил впервые, что Стэнли красива. Несмотря на миниатюрной рост, она хорошо сложена, черты лица были правильными, а молочная кожа идеально-гладкой. Почему я раньше этого не замечал?       — Сколько прошло?       — Год, — ответил я, глядя в свой непочатый бокал, а не ей в глаза.       Возникла неловкая пауза.       — Что ты здесь делаешь? — спросил я девчонку.       Джессика улыбнулась уголком губ, и в её голосе наконец мелькнула показная лёгкость:       — В Портленде или в баре? — Я пожал плечами. — Переехала учиться в колледже. Подрабатываю здесь вечерами. А ты?       Она врала, стараясь казаться беззаботной, чтобы я не стал лезть к ней в душу. Я отчётливо понимал это, и действительно даже не пытался узнать из мыслей девчонки правду, потому что её там не было.       — Пытаюсь начать заново, — сказал я, и тут же усомнился в этих словах.       — Слышала, что вы с Беллой расстались сразу после выпуска.       Я не ответил сразу. Внутри кольнуло от того, как легко Джессика её произнесла. Как будто это было заурядное событие, а не целая жизнь, оставшаяся позади. Голос звучал так спокойно, а у меня внутри что-то дёрнулось.       — Не всё складывается, как хочется, — ответил я бесцветным голосом.       — Не всё, — согласилась Джессика.       Я посмотрел на девушку по-настоящему, впервые за весь вечер. Её глаза были глубокого синего цвета, как небо перед бурей. Там не было жалости, только предельная честность. И, может быть, капля неожиданного тепла.       Удивительно. Почему именно она? Девчонка, которую я когда-то едва замечал, а если и замечал, то не испытывал ничего кроме раздражения.       — Я не ищу отношений, — сказал я вдруг, прямо и без попыток скрыть напряжение, которое тихо нарастало между нами. Потому что не хотел кого-то обмануть или ранить. Потому что именно я удержал её здесь, а не она меня. И потому что… не был уверен, что готов к чему-то большему, но отчаянно не хотел отпускать ее сегодня.       Джессика усмехнулась, но в её улыбке не было ни тени обиды.       — Слава богу, — бросила девчонка, делая небольшой глоток из бокала. — Я тоже. Хватает забот и без сердечных драм.       Я кивнул, почувствовав странное облегчение, будто встретил наконец кого-то, с кем мог позволить себе просто быть собой.       — Спасибо, — тихо ответил я, и эти слова прозвучали искренне.       В тот момент, в приглушённом свете бара, где запах виски смешивался с мокрым воздухом за окнами, мы были просто двумя людьми, которые нашли друг в друге маленький островок спокойствия.       Она поставила бокал на стойку со стуком, как последнюю точку в нашем разговоре. Затем встала, поправила тёмную короткую юбку и закинула сумку на плечо одним уверенным движением.       — Сегодня моя смена закончилась, уже довольно поздно… — сказала Стэнли, бросив мимолётный, почти рассеянный взгляд в окно. За стеклом хмурился город: вялый дождь растекался по асфальту, фонари отражались в лужах.       — Было приятно поболтать, Эдвард.       Джессика подошла к вешалке, рукой нащупала капюшон и сняла с крючка свой вызывающе-жёлтый дождевик, яркое пятно среди серой обстановки бара. Материал негромко зашелестел в её руках. Она накинула его на плечи, словно панцирь, и застегнула молнию до самого подбородка.       На секунду девушка замерла, словно прислушиваясь к чему-то невидимому, а потом кивнула то ли себе, то ли мне и направилась к выходу. Дверь звякнула, когда она вышла, впуская в бар порыв сырого вечернего воздуха и приглушённый гул улицы.       Я очнулся спустя полторы секунды, догоняя ее уже на улице:       — Стой, Джессика, я провожу тебя… — сказал я, понимая, что район не самый безопасный в городе. Джентльмен все еще жил во мне.       Я последовал за Джессикой Стэнли в дождь.       Дождь уже не капал, а лился равномерной, тихой завесой. Воздух был влажным, с запахом мокрого асфальта и осенних листьев. Сентябрь в этом году был прохладным и дождливым. Она накинула капюшон своего желтого дождевика.       Я шагал рядом с ней, чуть позади, подстраиваясь под ритм ее шагов. Зонт я, конечно, не взял, мне он был ни к чему. Джессика молчала, натянув капюшон сильнее, но не ускоряла шаг.       Мы прошли пару кварталов, почти не разговаривая. Иногда её ботинки с мягким шлепком попадали в лужи, и Стэнли тихо чертыхалась себе под нос, словно спорила с дождём, но не жаловалась. Шла уверенно, не сбавляя шаг, несмотря на мокрые ноги и холод, что пробирался под куртку. Я слышал, как бьётся чуть быстрее обычного её сердце.       — Ты всегда так тихо ходишь? — спросила она вдруг, не поворачивая головы, таким тоном, словно спрашивала о погоде.       — Привычка, — ответил я. — Но ты не первая, кого это пугает.       — Меня не пугает, — сказала Джессика. Её голос стал чуть мягче, и она на мгновение посмотрела на меня из-под капюшона. Глаза в полутьме блеснули, как мокрые голубые камни.       Мы свернули за угол, и впереди показался её дом: старый, с облупившейся краской на двери и мутной лампочкой под козырьком. Свет от неё растекался в дождливом воздухе, делая ночь ещё темнее.       — Спасибо, что проводил, — сказала Джессика просто, без тени кокетства. Как будто это было чем-то само собой разумеющимся.       — Джессика… — начал я, но слова повисли в воздухе. Я не знал, что хотел сказать, или, может быть, знал, но боялся услышать ответ. — Спокойной ночи.       Она кивнула, открыла дверь и скрылась внутри, оставив после себя только слабый запах дождя, кожи и кофе, впитавшиеся в её плащ.       Я остался под дождём ещё на минуту. Он стекал по волосам, по лицу, но мне было всё равно. Я не знал, кто она для меня или кто я для неё, но впервые за долгое время не чувствовал желания сбежать.

Письмо №6. Портленд

Я встретил её.

Совершенно случайно, как это всегда бывает в историях, которым не веришь, пока всё не случится с тобой.

Она не похожа на тебя. Совсем.

Говорит быстро, смотрит прямо, не отводит глаз. Упрямая.

Рядом с ней чувствуешь себя, словно идешь по мокрому асфальту, зная, что промочешь ноги, но все равно идешь.

Я не искал никого. И тем более её.

Но когда мы шли рядом, и её ботинки шлёпали по лужам, я слышал, как бьётся её сердце и впервые за долгое время мне стало тихо внутри.

Я не знаю, что это значит. И, наверное, не собираюсь разбираться.

***

      Сам не понял, как так получилось, что я остался в Портленде, хотя планировал двигаться дальше. Как-то незаметно начал заглядывать в тот бар через день, когда у Джессики была смена. Просто сидел, ждал, пока она вымоет стаканы, снимет фартук и накинет свой жёлтый дождевик. А потом мы шли вместе до её дома, каждый раз прощаясь возле двери. Джессика не предлагала зайти, а я не настаивал.       Мы почти не разговаривали, но тишина не давила, скорее была уютной. В первую встречу девчонка сказала больше слов, чем за всё остальное время. Она больше не была той Джессикой, которую я помнил: вечно болтающей, дерзкой, с вопросами наперебой. Эта была тише, спокойнее, просто уставшей. Хотелось стереть глубокую морщину между ее бровей, если бы я только мог.       Иногда мне казалось, что Джессика тоже ждала этих прогулок. Хотя ни разу не сказала этого вслух.       Мы шли по мокрому тротуару, и в моей голове всё путалось, потому что мысли моей спутницы не приносили ответов на вопросы. Она по-прежнему думала словно обо всём сразу и одновременно ни о чём. Иногда обо мне, гадала, приду ли в следующий раз, и зачем вообще прихожу. Но на этот вопрос не мог ответить даже я, потому что ноги снова и снова приводили меня к ней, словно кто-то заставлял.       — Ты в порядке? — выдавил я, когда тишина стала почти невыносимой.       Девушка не сразу ответила, просто чуть ускорила шаг.       — Да, — коротко сказала Джессика. — А почему ты спрашиваешь?       Я пожал плечами, хотя она и не смотрела в мою сторону.       — Просто… не знаю. Ты стала какой-то другой, не такой, как в школе. Молча идёшь рядом, будто бы где-то далеко.       Джессика засмеялась тихо, но смех вышел сухим, ненастоящим.       — А где мне быть, если не здесь? — сказала девушка сухим голосом, прервав показное веселье. — Мы же идём вместе, разве нет?       Я остановился. Несколько капель дождя скатились с капюшона на лицо и холодно лизнули щёку.       — Джесс, я не понимаю тебя. Обычно люди для меня как открытая книга, но только не ты. Я не знаю, почему ты до сих пор не прогнала меня, потому что мне кажется, что тебе все равно, приду я сегодня или нет…       Она остановилась через пару шагов, не оборачиваясь. Минуту просто стояла, а потом медленно повернулась. Её глаза были полны знакомой усталости.       — Думаешь, мне всё равно? — Джессика посмотрела прямо в мои глаза, и в этот момент казалось, что дождь исчез, исчезли улицы и ночь, остались только мы. — Я просто не знаю, что с этим делать. С нами. Зачем ты приходишь, Эдвард? Если много лет смотрел на меня как на пустое место.       Я опустил взгляд, чувствуя, как внутри что-то сжимается, совсем как в тот день, когда Белла сообщила, что выбирает не меня. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Возможно, потому что чувствовал примерно то же самое. Мы оба не знали, что с этим делать.       — Это совсем не так. Я замечал тебя там, в школе, просто не думал, что мы друг другу подходим. Может, просто пойдём дальше? — тихо предложил я.       Джессика не ответила, но кивнула.       Мы снова пошли по мокрому тротуару, и хотя между нами по-прежнему была тишина, она уже не казалась невыносимой.       В тот день впервые Джессика предложила мне зайти к ней.       Сказала это почти небрежно, на полуслове, будто между делом:       — Хочешь кофе? Может, зайдешь, если… если не спешишь.       Я удивился. Раньше, когда я провожал ее домой, дверь всегда оставалась границей. Стэнли никогда не говорила «нет» прямо, но всегда было понятно, дальше порога мне хода нет. А я почему-то даже не пытался его преодолеть, не нарушая невидимую границу.       И вот странное и долгожданное «хочешь кофе».       Я кивнул, не совсем понимая, на что соглашаюсь. Это было не просто приглашение на чай, а пропуск в ее личное пространство.       Мы поднялись по узкой лестнице, и я заметил, как Джессика чуть замедлила шаг, словно раздумывая, стоит ли сейчас передумать. Но не передумала.       Квартира Джессики оказалась маленькой, но уютной, погруженной в упорядоченный хаос. Свечи и рассыпанная косметика на комоде. Плед, небрежно скинутый на кресло, чашки на подоконнике, книги стопкой у кровати. И аромат, витающий повсюду: смесь чёрного кофе, пыли, ванили и чего-то неуловимо домашнего.       — Проходи, — сказала она, сдвигая с дивана что-то, похожее на свитер и старый блокнот. — Только не суди строго.       Я сел, не разуваясь, и тихо улыбнулся:       — Я не за этим пришёл.       Она тоже улыбнулась, чуть заметно, и пошла на кухню.       Стук посуды, журчание воды, лёгкий шум чайника — всё это звучало как музыка обычной жизни, той самой, которой мне вдруг отчаянно захотелось с ней. Если бы я мог…       Когда Джессика вернулась с двумя кружками, я смотрел на неё не отрываясь. И впервые понял, как мало знал о ней и о себе рядом с ней. Потому что рядом с ней я был обычный, живой.       Аромат ее крови не кружил голову, жажда не терзала меня. Все было слишком обыденно, словно я на самом деле был человеком. И это пугало и притягивало одновременно. Не тем, что я утратил контроль, а тем, что он стал мне не нужен.       Её присутствие словно вытесняло ту часть меня, что всегда жила в темноте, в сдержанности и вечной борьбе с внутренними демонами. Вместо неё оставалась только удивительно наполненная тишина.       Джессика села рядом, молча протянула мне кружку. Наши пальцы едва соприкоснулись, и снова я почувствовал тепло, проникающее в каждую клеточку кожи.       — О чём ты думаешь? — спросила она, глядя куда-то в окно.       Я хотел соврать. Сказать что-то простое: про дождь, про кофе, который на удивление оказался не противным, про вечер. Но в этот раз не смог.       — О том, что ты заставляешь меня забывать, кто я.       Джессика обернулась, удивлённо посмотрела. И вдруг, совсем спокойно, сказала:       — Может, ты просто вспоминаешь, кто ты есть на самом деле?       Я молчал. Потому что в её словах было больше правды, чем я готов был признать.       Может, именно поэтому я всегда к ней возвращался? Потому что только с ней я не чувствовал себя чудовищем.

Письмо №7. Все еще Портленд

Я провожу время с Джессикой.

Не потому что люблю её, а потому что с ней не так больно.

С ней я вспоминаю, кто я на самом деле.

Ты не обязана была меня любить вечно.

Я верил, что наше «навсегда» означает одно и то же.

Теперь я понимаю: для тебя «всегда» — это жизнь.

А для меня — вечность.

***

      Незаметно пришёл октябрь. Воздух стал суше, листья ярче, а небо ниже. И где-то между этим тусклым светом и ранними сумерками я вдруг понял, что уже больше месяца встречаю Джессику с работы. Провожаю до дома, и, если она не слишком устала, поднимаюсь к ней.       Иногда она предлагает чай или кофе. Мы пьём его в тишине. На вкус он вполне сносен, но мне всё равно. Иногда смотрим что-то по телевизору: бессмысленные ток-шоу, старые фильмы или новости.       Одно я понял точно: это уже не Джессика Стэнли. Не та, которую я знал. Не та, что смеялась громче всех, вечно держалась ближе к свету, к людям, к шуму. Сейчас она будто выцвела. Словно из яркой фотографии осталась только блёклая копия.       Иногда я наблюдал за ней днём, держась на безопасном расстоянии.       Джессика не училась в колледже, она почти никуда не ходила. Через день до магазина за углом. Иногда она коротала время на скамейке в сквере с бумажным стаканом кофе, который к тому моменту уже начинал остывать. И всегда одна.       Ни друзей. Ни звонков. Ни смеха, которым раньше наполнялось любое её появление.       И всё это не походило на неё. Совсем.       Будто кто-то выкрутил громкость её жизни до минимума. Или она сама это сделала?       Иногда мне кажется, мы стали тенями прошлого, того, что уже не вернуть.       А ещё она боялась прикосновений. Не открыто, нет, Джессика никогда не делала резких движений, не отталкивала, не просила держаться подальше. Но каждый раз, когда я случайно касался её плеча или руки, когда подавал чашку или помогал снять пальто, она едва заметно вздрагивала. Словно прикосновение обжигало, хотя моё тело давно холоднее осеннего ветра.       Она никогда не говорила о том, что случилось в прошлом, а я не спрашивал. Между нами было слишком много молчания о том, чего лучше не касаться.       Иногда я думал: может, именно поэтому она позволяла мне быть рядом. Потому что знала, что я не причиню ей вреда.       Но в ее сдержанных жестах и отстранённости было что-то невыносимо одинокое. Может, поэтому я продолжал приходить. Потому что тени, похоже, тянутся друг к другу.       В тот вечер я снова провожал её до дома в привычной тишине. Дождь наконец отступил, оставив после себя свежий, чуть прохладный воздух и запах мокрой земли. Листья шуршали под ногами, и сквер вокруг казался чуть пустыннее обычного.       Мы шли медленно, будто боялись нарушить эту хрупкую тишину, которая давно уже стала между нами привычной и одновременно пугающей.       Вдруг я набрался смелости и, не сводя глаз с её спины, спросил:       — Ты завтра не работаешь?       Джессика отрицательно покачала головой, не поднимая взгляда.       — Если бы я пригласил тебя на свидание, — тихо спросил я, — ты бы сказала «да»?       Девушка остановилась. Воздух будто застыл. Я слышал только собственное дыхание и отдалённое гудение города.       Она медленно повернулась ко мне, и в её глазах плескалась целая буря — смесь удивления, сомнения и чего-то неуловимо нежного.       — Эдвард… — прошептала она, — я не знаю, что сказать.       Я приблизился и осторожно коснулся её руки, словно боялся спугнуть или того, что она исчезнет.       — Просто скажи «да» или «нет».       Джессика вздохнула, и на её лице впервые за долгое время заиграла легкая улыбка — слабая, но настоящая.       — Я согласна, — сказала она тихо, — но только если ты не будешь ждать от меня чего-то невозможного. Я больше не верю в сказки, Эдвард. Мне уже не шестнадцать, я давно не мечтаю о красивом загадочном парне из класса, который выдернет меня из серой жизни и увезёт на серебристом «Вольво» в закат.       Я улыбнулся в ответ, чувствуя, как внутри что-то трескается и одновременно загорается светом.       — Знаю. Меня это устраивает.       Мы пошли дальше, теперь уже не в тишине, а с лёгким трепетом и надеждой, которая, казалось, впервые за долгое время пробивалась сквозь осенний холод.

Письмо №8. По-прежнему Портленд.

Сегодня я пригласил Джессику на свидание.

Просто потому что однажды решил перестать ждать и начать жить.

Не могу оставаться в плену своих воспоминаний и тоски.

Она согласилась.

Я не знаю, как дальше сложится моя жизнь, но обещаю, что не перестану помнить тебя.

***

      Я не знал, зачем позвал Джессику Стэнли на свидание. Не был уверен, что это хорошая идея ни для неё, ни для меня. Но всё равно сделал это.       Мы договорились встретиться на углу 10-й и Бёрнсайд, у старой книжной лавки, где витрины всегда запотевшие и запах бумаги доносится на улицу. Джессика пришла первой и уже ждала меня. Стояла, обняв себя за плечи, словно защищаясь не столько от холода, сколько от окружающего мира. В сером пальто и шарфе, который помнил другие, более живые времена.       Я поздоровался. Она кивнула. Мы пошли.       Портленд в октябре — это особое состояние. Всё здесь словно приглушено: свет, звуки, даже запахи. Деревья в парках будто устали держать последние листья, и те падали под ноги, на скамейки, на мокрые крыши машин.       Мы зашли в «Stumptown Coffee» на 3-й — место шумное, полное людей с книгами, ноутбуками и слишком серьёзными лицами. Потеряться в толпе было просто. Я выбрал столик в углу, Джессика заказала латте с ванилью. Я простой чёрный, потому что всё равно не понимал вкуса.       Сначала мы немного говорили о чём-то поверхностном. О её работе, вечных туманах и пробках на мосту. Потом привычно замолчали.       После кофе я предложил пройтись. Она удивлённо взглянула, будто не ожидала, что вечер будет продолжаться, но согласилась.       Мы пошли по Уотерфронт-парку вдоль реки. Фонари отражались в воде, и холодный ветер шевелил волосы Джессики, выбившиеся из-под шапки. Девушка немного сутулилась, словно боялась показаться слишком заметной.       Иногда я говорил что-то про старый кинотеатр на Холл-стрит, где раньше показывали фильмы без перевода. Она слушала, не перебивая. Иногда отвечала коротко. Но я ловил на себе её быстрые, ускользающие взгляды, как будто Джессика ждала от меня какого-то подвоха.       Мы зашли в магазин пластинок на Бродвее. Она молча провела пальцами по обложке альбома The Cure, потом взяла в руки старую пластинку Mazzy Star и долго смотрела на неё, но так и не решилась купить.       Уже в темноте, под мерцающим светом уличных фонарей, мы оказались в «Blue Star Donuts». Джессика съела половину пончика с лавандой и мёдом, словно позволила себе маленькую радость.       Когда мы снова оказались на улице, она не предложила расстаться, и я понял, что должен привычно проводить её до дома.       У её двери Джесс вдруг остановилась, посмотрела на меня и сказала:       — Спасибо, что не молчал всё время, Эдвард.       Она улыбнулась. Настоящей, тёплой, пусть и немного печальной улыбкой, такой, какой улыбаются, когда не уверены, стоит ли радоваться всерьёз.       — Почему бы тебе самой не начать говорить? — тихо спросил я, чуть склонив голову. — У тебя раньше это отлично получалось.       Джессика помолчала, глядя куда-то в сторону, будто снова пряталась уже не от меня, а от себя. А потом неожиданно, почти вызывающе, посмотрела мне в глаза.       — Почему бы тебе не поцеловать меня, раз у нас свидание? — спросила она.       Голос был ровным, но в глазах мелькнул страх перед тем, что может случиться после.       Я медлил, потому что знал: это движение в сторону, из которой, возможно, уже не будет пути назад.       Сделал шаг ближе.       — Ты уверена?       Джессика почти незаметно кивнула.       В тот момент всё вокруг потемнело и сконцентрировалось на её губах. Я почувствовал, как сердце девушки стучит будто прямо у горла. Задержал дыхание на миг, пытаясь решить: делать шаг или остаться там, где стою.       Джессика дрогнула, когда я осторожно приблизился. Треснула привычная защитная стена, которую она воздвигала вокруг себя. Я увидел, как она испуганно сглотнула, но все же не отстранилась.       Когда наши губы едва соприкоснулись, это больше напоминало легкий порыв ветра. Она была на вкус как кофе с ванилью, которое Джессика пила накануне. От нее приятно пахло шампунем и осенним прохладным воздухом. В этот миг я понял, почему не уходил. Рядом с ней мне нужно сдерживаться и контролировать себя. Впервые я целовал девушку, а в голове не крутилась навязчивая мысль о том, что я должен быть предельно осторожен, дабы не убить ее, увлекшись.       Моё каменное сердце замирало от подобных откровений. Я чувствовал, как она ответила, сначала осторожно, а потом словно прорвало плотину и бурлящий поток ее эмоций вырвался на свободу. Одна моя рука зарылась в темные кудри, вторая притянула ее за талию ближе.       Губы девушки пылали огнем, и от этого тепло разливалось в моей груди. Каждое прикосновение было словно глоток живительной влаги после долгого блуждания по пустыне. Хотелось ещё и ещё… Я будто пил из источника, способного исцелить не только тело, но и душу, и никак не мог насытиться.       Мы отпрянули лишь тогда, когда воздух между нами стал слишком горячим, чтобы дышать. Я заметил, как губы Джессики дрожат, но не от холода, а от того же жара, что бушевал и во мне. Осторожно, почти не касаясь, я провёл пальцем по её щеке, та была тёплая и мягкая. Джессика прикрыла глаза, словно преодолевала какие-то внутренние страхи, а я просто сгреб девушку в объятья, намереваясь никуда больше не отпускать.       Я не знал, как всё повернулось так. Какая же всё-таки судьба сука. Год я упрямо убегал от неё, а она всё это время была рядом. Просто я смотрел не в ту сторону, искал не там. Гнался за тенями, пока она тихо ждала, пока я открою глаза.       Портленд медленно выдыхал ночь, и впервые за долгое время я чувствовал, что не один.

Письмо № 9. Неизменный Портленд

Белла,

Сегодня я осознал, как неуместно это письмо.

Я уже писал, что пригласил Джессику на свидание.

Мы гуляли по мосту Broadway, под тусклым светом фонарей, в окружении мокрых листьев. Это было прекрасно.

Я не разлюбил тебя.

Но, может, пришло время отпустить тебя?

Впервые за долгое время почувствовал себя счастливым.

Сейчас я просто хочу, чтобы ты тоже была счастлива.