Дождливой ночью в Портленде

      Приближался ноябрь. Я и сам не заметил, как прошёл месяц с нашего первого свидания. За этот месяц я сводил Джессику ещё на три.       Мы гуляли в Вашингтон-парке среди осенних аллей, заглянули в Международный розарий, где красиво даже осенью — цветы там будто не подчинялись времени, цепляясь за последние тёплые дни. Джессика то и дело останавливалась, чтобы рассмотреть очередной бутон, и смущённо улыбалась, когда замечала, что я смотрю на неё. Осень в Портленде была на редкость мягкой, и в тот день казалось, что весь парк принадлежит только нам.       Второй раз сама Джессика предложила пойти в Powell’s City of Books. Мы долго бродили между бесконечными полками крупнейшего книжного магазина в мире, выбирали друг другу книги вслепую, а потом обсуждали их за кофе в кафе по соседству. И я впервые узнал, что Джессика много читает и что у неё очень странный книжный вкус. Мне была незнакома половина из её списка любимой литературы, а она удивлялась, как так получилось, что я «обходил стороной самые интересные произведения». Почему-то мне раньше казалось, что такие девчонки, как она, непременно читают исключительно любовные романы. Я не преминул спросить её об этом, на что Джессика только пожала плечами и сказала, что время любовных романов закончилось в девятом классе.       Последний раз мы оказались на субботнем рынке Portland Saturday Market только потому, что Джессика как-то обмолвилась, что никогда там не была, но всегда очень хотела. Я был не против исполнить её маленькую мечту. Мы пробовали уличную еду, точнее, я делал вид, что пробую, потому что она настойчиво протягивала мне каждую «вкусную» вещь. Смеялись над странными сувенирами, мерили нелепые шапки и в итоге купили пару дурацких кружек «на память». Джессика сказала, что будет пить из своей чай по утрам, чтобы не забывать, что жизнь порой преподносит удивительные сюрпризы. Я промолчал, чтобы не выдать, как сильно врезались мне в сердце её слова.       Иногда я ловил себя на том, что думаю о ней чаще, чем хотел бы. Я не искал отношений, считая свое сердце навеки разбитым, но с Джессикой всё происходило как-то само собой. И вот, когда октябрь подходил к концу, а дождь теперь сопровождал каждое утро, я понял, что наши свидания были чем-то большим, чем чередой приятных прогулок. Они стали началом новой главы, которую мы оба читали медленно, с осторожностью, но и с растущим любопытством.       В тот вечер всё шло как обычно. Я привычно провожал Джессику после смены в баре домой; мы шли молча, изредка перебрасываясь короткими фразами, будто не хотели разрушать наш тихий ритуал. Луна висела низко, освещая её лицо мягким светом, и снова возникало это упрямое чувство, будто я что-то упускаю — что-то важное, едва различимое между нами. Словно не хватало какого-то важного кусочка пазла, чтобы картина стала целой.       Как всегда, дойдя до её двери, я уже собирался развернуться и уйти, в крайнем случае выпить очередную предложенную чашку кофе, будто мы оба не знали, что этот кофе каждый раз был просто способом продлить вечер ещё на несколько минут.       Но Джессика вдруг подняла взгляд. Необычно прямой, чуть неуверенный и в то же время наполненный чем-то новым. Будто девушка приняла решение, которое долго в вынашивала в себе.       — Останься, — тихо попросила она.       Одно слово. Такое короткое, но оно будто ударило прямо в грудь. Я видел, как Джессика нервно прикусила губу; как девичьи плечи едва заметно дрогнули, будто она боялась услышать «нет» больше, чем готова была признаться самой себе.       Я вдруг понял, что Джессика точно не кофе имеет в виду сейчас. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. В её глазах отражалась луна, а в моих — её нерешительность, смешанная с чем-то болезненным. И я почувствовал, что если сейчас уйду, что-то между нами оборвётся. Она больше не сможет доверять мне.       Я медленно выдохнул. Сейчас мы шагали по тонкому льду. Это могло плохо закончиться. Очень плохо.       — Я останусь, — сказал я.       Джесс улыбнулась едва заметно, но это была самая искренняя улыбка, которую я видел у неё впервые за время нашего общения. Джессика шагнула в сторону, открывая мне путь внутрь, и наши пальцы случайно или совсем не случайно коснулись друг друга. Она вздрогнула и опустила глаза.       Я шагнул за порог, и дверь тихо закрылась, отрезав нас от ночного мира. В прихожей пахло яблочным чаем, ванилью и её духами. Тёплый, уютный аромат, который вызывал у меня смешанные чувства — одновременно притягивая и пугая.       Джессика сняла куртку и спросила:       — Приготовить кофе?       Её движения были немного напряжёнными, словно она тоже чувствовала, что что-то изменилось. Теперь всё было по-другому.       — Не нужно, — сказал я, и мои слова прозвучали резче, чем я планировал. Я заметил, как она замерла, испугавшись. — Прости. Я не хотел… Просто не стоит тратить время, я не хочу кофе.       Девчонка повернулась, и в её глазах мелькнуло странное понимание. Она не могла знать, что для меня каждая минута с ней — это одновременно дар и пытка. Что я слышу, как бьётся её сердце, словно маленький настойчивый барабан, напоминающий о том, что я утратил навсегда. Что каждый её вздох, каждый запах — это испытание для моей железной выдержки. Да, её кровь ощущалась иначе, не вызывая удушающего приступа жажды, да, я мог контролировать себя рядом с ней практически полностью, но я все еще был вампиром, а она человеком.       — Тогда… может, просто посидим? — Джесс кивнула в сторону гостиной. — Посмотрим кино?       Мы прошли в маленькую гостиную, заваленную книгами и мягкими подушками. Она села на диван, поджав ноги, а я занял кресло напротив, сохраняя дистанцию. Привычное молчание повисло между нами. Она изучала моё лицо, а я каждую микроскопическую перемену в ней: лёгкую дрожь ресниц, игру света на губах, едва заметное движение в висках, где пульсировала кровь, и эту бездонную грусть в глазах. Мне хотелось целовать ее до тех пор, пока поцелуи не сотрут ее полностью.       — Со мной что-то не так? — наконец спросила Джессика, обвивая руками колени.       — Нет, — ответил я слишком быстро и поправился, заставляя голос звучать мягче: — Я не знаю, Джесс. Ты все время молчишь, вздрагиваешь при каждом прикосновении… Похожа на бледную тень себя прежней, всегда как будто… на расстоянии, даже когда рядом. Это ты скажи мне, что с тобой не так?       Я попал прямо в цель. Её пальцы непроизвольно сжались на подлокотнике дивана. Девушка опустила глаза.       Она молчала так долго, что я уже начал слышать, как в соседнем доме капает кран, а где-то за несколько улиц завывает собака. Тишина в комнате стала густой, тягучей, наполненной биением её сердца, теперь оно стучало часто и тревожно, как птица о стекло.       — Я боюсь, — наконец выдохнула она.       — Меня? — спросил я, и в голосе прозвучала вся горечь, которую я копил десятилетиями. Это было неизбежно. Это всегда случалось рано или поздно.       — Нет! — Девчонка резко подняла голову, и в её глазах вспыхнул огонь, на мгновение рассеивающий тень. — Не тебя, Эдвард. Себя.       И это было гораздо хуже, чем если бы она боялась меня. Я знал, как быть чудовищем в чьих-то глазах. Но страх перед собой… Это была территория, на которой я был слеп. Болезненно человеческая.       Я замер, боясь сказать что-то не то и разрушить хрупкую нить нашего разговора, который наконец стал более откровенным впервые за долгое время.       — Себя? — повторил я, мой голос звучал приглушённо, почти сбитый с толку. Вековая мудрость, весь мой опыт наблюдения за людьми оказался бесполезен перед этой простой, ранящей откровенностью.       Она кивнула, снова опустив глаза, будто сказала лишнего, то чем не планировала делиться со мной. Мысли Джессики были странно пустыми.       — Я боюсь… — Она сделала неопределённый жест рукой, очерчивая пространство между нами. — Той тишины, что возникает, когда ты смотришь на меня и видишь что-то, чего я сама не вижу в себе. Той гравитации, что тянет меня к тебе, хотя разум шепчет, что нужно бежать. Я боюсь того, что ты… ненастоящий. Или слишком настоящий до мозга костей. И я не знаю, что со мной будет, если… Если это закончится. Если ты исчезнешь так же внезапно, как появился. Я привыкла к одиночеству, но ты влез в мою жизнь и перевернул ее с ног на голову.       Джессика встала и подошла к окну, отвернувшись, будто говоря не со мной, а с ночным городом.       — Я гуляла с мальчиками в школе, Эдвард. С Майклом, с Тайлером… Ходила на свидания, смеялась, целовалась. Это было… просто. Предсказуемо. А с тобой… — Она обернулась, и на её щеках блестели две серебряные дорожки. — С тобой каждый раз, когда ты касаешься меня, я чувствую, будто стою на краю пропасти. Часть меня хочет отступить, а другая… Другая хочет шагнуть вниз. И я не знаю, какая часть права. Это сводит меня с ума.       Девушка посмотрела на меня, и в её взгляде читалась беззащитность, которую она наконец перестала скрывать.       — Я не хочу так сильно нуждаться в тебе. Это страшно. Это делает меня слабой, а я ненавижу быть слабой.       Её признание ударило сильнее, чем я мог себе представить. В нём была ужасающая, обжигающая честность. Она боялась не монстра, а той бездны, что он в ней открывал. Боялась силы собственных чувств, которые нарушали все её понятные, человеческие законы.       Я поднялся с кресла. Теперь дистанция, которую я так тщательно выдерживал, казалась глупой и жестокой. Она уже была в пропасти. Мы оба там были.       — Джессика, — сказал я, остановившись в шаге от неё.       Внутри меня что-то сжалось, но не жалость, а глубокое уважение и вина. Я разрушил ее размеренную жизнь, внеся хаос.       Я сделал шаг назад, увеличивая дистанцию, давая ей пространство, которого она, возможно, не просила, но в котором нуждалась.       — Я не могу обещать, что не причиню тебе боли, но могу обещать, что не исчезну по своей воле.       Девчонка вытерла слезы тыльной стороной ладони щёку.       — Ты не исчезнешь?       — Нет.       — А если станет невыносимо?       — Тогда мы поговорим об этом. Никаких исчезновений, обещаю.       — Но ты уже исчезал.       Слова повисли в воздухе — острые и неумолимые, как осколки битого стекла. Мы оба замерли. Она произнесла это как констатацию факта, без намёка на упрёк в голосе. Имя «Белла» так и не было названо, но оно прозвучало в каждом слоге, отозвалось эхом в моей окаменевшей памяти.       До этого мы ни разу не пересекали эту границу. Прошлое оставалось призраком в углу комнаты, о котором мы по молчаливому согласию не говорили. Я думал, возможно, она не знает всех деталей. Или предпочитает не знать. Я ошибался.       Джессика знала. И сейчас, когда мы строили что-то новое на дрожащем фундаменте, она решила вытащить этот призрак на свет.       Я отвёл взгляд, уставившись на тень, которую моя фигура отбрасывала на стену. Давняя боль, старая и знакомая, шевельнулась в груди. Но теперь к ней примешивался новый, острый стыд перед ней.       — Да, — произнёс я голосом, в котором не было ничего, кроме пустоты. — Исчезал. Убежал. Оставил самый большой беспорядок в своей и её жизни. Потому что мне казалось, что это единственный способ уберечь её от себя. От мира, в котором я существую.       Я посмотрел на девушку напротив. Она слушала, не шелохнувшись, обвив руками себя, как будто ей было холодно.       — Это была трусость, Джессика. Обличённая в благородные намерения, но трусость. Я думал, что исчезновение будет актом милосердия. Я ошибался, и заплатил за эту ошибку… Мы все заплатили.       Я сделал шаг к ней:       — То, что было с Беллой… Это другая история. Я не могу изменить прошлое, но могу больше не повторять прежних ошибок с тобой.       — Почему со мной должно быть иначе? — спросила она тихо, с искренним любопытством. — Если тогда стало невыносимо, что теперь может измениться?       — Я понял, что исчезновение не избавляет от боли, а только усиливает её.       В её глазах отражалась борьба: недоверие и желание верить. Джессика внимательно изучала мои слова, пытаясь найти в них слабые места, ложь или самообман.       — Ты не Белла, — наконец сказал я, и это прозвучало не как освобождение. — А я не тот Эдвард, что был тогда. Что бы ни случилось, я дам тебе выбор, выслушаю тебя. Останусь до того момента, когда ты сама скажешь, что хочешь, чтобы я ушёл…       Джессика взглянула на меня:       — Хорошо. Значит, никаких исчезновений. Я не готова еще кого-то потерять…       Я подошел к ней, взяв ее за руку, и долго смотрел на нее, словно увидел впервые. На тонкие запястья, на синие прожилки под прозрачной кожей, тонкую нить шрама, который явно довольно умело зашили. Мой мир сузился до узкого пространства между нами, до тикающих где-то вдалеке часов, до ритма её дыхания.       Мой палец прошелся вдоль ее запястья, касаясь нитки шрама:       — Откуда он у тебя?       Джесс только пожала плечами:       — Собака укусила в детстве, когда мы еще жили в Остине.       Собака? Я был хуже собаки, и шрамом на руке, она бы точно не отделалась. Внутри всё кричало об опасности. О том, что я монстр и что одна ошибка, одно мгновение слабости, лишь на миг потерянный контроль, и её хрупкая история оборвется навсегда. Но я так устал быть один, что был готов рискнуть снова. Джессика молча наблюдала за моими действиями, так и не одернув руку. Это был её выбор. Её смелый, безрассудный, совершенно человеческий выбор.       Её близость, чувство невозможного, хрупкого покоя — нахлынуло на меня такой волной, что все мои вековые запреты, весь контроль рассыпались в прах.       — Эдвард… — только и успела выдохнуть девушка.       Я не дал ей закончить. Мои руки скользнули под неё: одна уверенно поддерживала под коленями, другая обвила спину. Я поднял девчонку с лёгкостью, будто это было пёрышко, а Джессика уткнулась носом мне в шею. Я чувствовал, как её сердце колотится рядом с моей холодной грудью, а дыхание становится всё более частым.       И тогда я поцеловал её. Не сдержанно, как раньше, исследуя границы. А как утопающий, наконец хлебнувший воздух. Это был поцелуй, в котором растворились все невысказанные вопросы, вся моя тревога и её тишина. Мои губы, всегда холодные, искали тепла её рта, и я чувствовал, как она тает в этом прикосновении, не сопротивляясь, отвечая сначала робко, а потом со всё нарастающей уверенностью. В этом поцелуе не было ни прошлого, ни будущего. Только настоящее — острое, головокружительное и совершенно реальное.       Не размыкая губ, я понёс свою ношу к дивану, ощущая каждый её вздох, каждое движение ресниц. Джессика обвила мою шею руками, её пальцы впились в волосы на моём затылке, запутавшись в них.       Я опустил девушку на мягкую ткань дивана, Джессика откинулась на подушки, её взгляд стал затуманенным, а губы приоткрытыми и покрасневшими от поцелуя. Я стоял на коленях перед ней и смотрел, пытаясь отдышаться, хотя дыхание мне было не нужно. Во мне бушевало море из тысяч противоречивых чувств: благоговение, страх, желание, невероятная нежность и леденящий ужас от того, как легко я мог всё разрушить.       — Прости... — прошептал я, голос сорвался. — Я не должен был…       Джессика подняла руку и прикоснулась пальцами к моим губам, заставив замолчать.       — Должен, — возразила она тихо, но твёрдо. Её синие глаза сияли в полумраке. — Наконец-то должен.       Я склонился снова, целуя теперь уже медленно, давая ей время отстранится, но Джессика наоборот притянула меня ближе к себе.       Луна медленно катилась по небу, отбрасывая длинные тени по комнате. Мы говорили, пока я держал ее в объятьях. Говорили о чём-то бесконечно малом и бесконечно важном: о погоде, о глупой рекламе, которую она видела сегодня, о Портленде и том, куда мы непременно пойдем завтра. Джессика делилась кусочками своего обычного мира, а я впитывал их, как пустыня впитывает первый, редкий дождь.       Её тепло тонкой, почти неощутимой струйкой просачивалось сквозь ткань моей рубашки. Голос становился всё тише, слова медленнее, пока не превратились в сонное бормотание. Девушка уснула первой, её голова бессильно склонилась на моё плечо. Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться, слушая ровный ритм её дыхания и сердца. Этот звук был убаюкивающей колыбельной в моей вечной ночи.       И тогда со мной случилось нечто невозможное.       Это началось как медленное погружение в небытие. Моё сознание, всегда насторожённое и сканирующее пространство на километры вокруг, начало стираться. Звуки улицы — далёкий шум машины, лай собаки, скрип веток — не исчезли, но отдалились и потеряли чёткость. Они смешались с дыханием Джессики и превратились в единый, умиротворяющий гул.       Я видел, как тень от вазы на столе удлиняется, и это наблюдение не повлекло за собой мгновенного анализа траектории движения луны. Оно просто было красиво. И всё.       Мысль мелькнула, как последний луч света перед тем, как исчезнуть в темноте: «Так вот как это… просто быть».       А потом не стало и мыслей. Не было ничего. Ни бдительности, ни боли. Только приятная тёплая тяжесть на плече, тёплый запах яблок и ванили, и мягкая темнота, обволакивающая, как бархат.

***

      Я очнулся от легкого прикосновения. Её палец осторожно касался моей щеки, скользил по линии скулы. Когда я открыл глаза, первое, что почувствовал, не страх, а глубокое потрясение. Я удивленно моргнул. Голова Джессики мягко соскользнула с моего плеча.       — Что… Сколько? — моё собственное голос прозвучал хрипло, незнакомо. Я огляделся. Свет в окне был уже не лунным, а предрассветным, пепельно-серым. Часы на стене показывали пять утра. Я провёл без сознания… часа три. Целых три часа!       — Ты заснул, — прошептала Джессика, все еще продолжая водить пальцем по моему лицу.       Прикосновение её пальцев к моей щеке было единственной точкой реальности в мире, который внезапно перевернулся с ног на голову. Свет, пробивающийся сквозь шторы, был невыносимо ярок, резал глаза, будто я впервые увидел солнце. Звук её дыхания, тиканье часов на кухне — всё грохотало с оглушительной, болезненной силой. Моё тело казалось чужим и тяжёлым, будто оно потеряло прежнюю лёгкость. Я почувствовал… оцепенение. Ту самую вязкую, ватную слабость, которую не испытывал уже сто с лишним лет.       И тогда пришло осознание. Ледяная волна чистого, неразбавленного ужаса.       Я был без сознания.       Мозг, всегда работавший со скоростью суперкомпьютера, считывающий малейшие изменения в окружающем пространстве, анализирующий тысячу угроз в секунду, просто отключился на несколько часов. Как у смертного.       Я отпрянул, отстраняясь от её касания. Вскочил так стремительно, что чуть не выдал себя. Спинка кресла, к которому я прикоснулся, жалобно заскрипела под натиском моих пальцев.       — Эдвард! — голос Джессики прозвучал испуганно.       — Я... — я запнулся, не понимая, что должен сказать.       Я не смотрел на неё, а обводил взглядом комнату, дом и улицу с яростной, почти панической сосредоточенностью, стараясь наверстать упущенное время. Ничего. Никакой угрозы. Только спящий город и она, смотрящая на меня широкими, встревоженными глазами.       — Ничего не случилось, Эдвард, — тихо, но настойчиво сказала Джесс. Девчонка тоже поднялась, но не подходила ближе, давая мне пространство для внутренней бури. — Ты просто устал.       Это слово прозвучало так абсурдно, что я чуть не рассмеялся. Устал? Я не устаю. Мои мышцы не накапливают молочную кислоту. Мой разум не требует перезагрузки. Карлайл изучал нашу физиологию десятилетиями. Ни в одном труде, ни в одном наблюдении… не говорилось, что вампиры могут спать. Эмметт однажды пролежал неподвижно целый день, имитируя кому, чтобы подшутить над Розали, но он был в полном сознании. Мы не спим!       Я уснул в ее объятиях. Это было очевидно. Только рядом с ней какой-то древний механизм дал сбой.       — Джесс, иди сюда, — попросил я. — Прости, если напугал. Я не понял, как уснул и где проснулся...       Рассвет окончательно вступил в свои права. Я снова притянул девчонку в свои объятья, чувствуя тепло её кожи под своими пальцами, и осознавал, что моя вселенная только что расширилась, добавив в себя новое, невозможное измерение. Измерение, в котором вечный страж мог хоть на мгновение сложить оружие.       С Джессикой я был другим. Или, вернее, становился другим, день за днём, почти незаметно, как осенний свет меняет угол наклона, пока однажды не понимаешь, что тень уже ложится иначе. Это было медленное размывание границ моего вечного «я».       Сначала это касалось мелочей. Раньше мир был для меня чётким, как кристалл. С ней всё изменилось. Звуки стали мягче: её смех, шуршание страниц книги, стук дождя по стеклу… Запах крови перестал вызвать острые приступы жажды, а остальные запахи превратились в тёплый фон: мокрый асфальт, её шампунь, яблочный пирог соседей, кофе... Я начал чувствовать их как человек, а не просто замечать.       Затем изменения коснулись реакций. Как-то раз Джессика, смеясь, толкнула меня плечом, шутливо протестуя против какой-то моей реплики. Я инстинктивно повторил ее жест, едва касаясь. Тут же испугался, что мое невинное движение может ей навредить, что я мог не рассчитать силы. Но девчонка лишь рассмеялась и отбросила темные кудри за спину. Я позволил себе улыбнуться в ответ, словно ничего не произошло.       Я также стал замечать за собой странные паузы. Раньше мои ответы были мгновенны, мысли опережали речь на несколько ходов. Сейчас же, с ней, я иногда обдумывал следующую фразу, начинал взвешивать слова, а не просто извлекать их из бездонного архива знаний.       От скуки я устроился играть на рояле в одном из местных ресторанчиков по пятницам. Я всегда играл с техническим, безупречным мастерством, слыша каждую ноту, каждый обертон, каждую микроскопическую фальшь. Но теперь, когда садился за рояль, в музыке появлялось что-то… несовершенное. Я брал паузу не по нотам, а потому что она казалась необходимой. Легато стало чуть длиннее, а стаккато мягче. Это пугало меня, потому что я не мог контролировать изменения. Они происходили сами по себе.       Самым необъяснимым было ощущение времени. Года приучили меня воспринимать его как бесконечную, монотонную прямую. С Джессикой время начало петлять. Некоторые вечера растягивались в сладкую, томную вечность. А иногда недели пролетали незаметно, и я с удивлением ловил себя на мысли, что жду нашей следующей встречи с нетерпением, которое не имело ничего общего с голодом.       Я не понимал, что происходит. Был ли это её дар незаметно, капля за каплей, возвращать меня к чему-то, что я потерял? Возвращать мою человечность по капле. Или во мне всё это время дремала забытая часть души?       Я не знал точного ответа. Знание всегда было моей опорой, а теперь я плыл по течению. И самое шокирующее было в том, что мне не было страшно.       Однажды ночью, провожая Джессику до двери, она, уже переступив порог, обернулась.       — Знаешь, — сказала девушка задумчиво, — иногда у тебя такое лицо, будто ты заново учишься всему, словно ребенок или человек, вышедший из комы.       Я не нашёлся, что ответить. Она улыбнулась и закрыла дверь.       Я стоял на крыльце под холодными каплями ночного дождя, а в голове эхом отзывались ее слова.       Заново учусь.       Возможно, так оно и было. Но становление человеком вновь — это ведь невозможно. Но оно происходило.       Эта мысль преследовала меня, как назойливый звук, который невозможно ни идентифицировать, ни игнорировать. Джессика Стэнли не сходилась в моей голове.       Я помнил её со времен школы. Джессика мне нравилась, она была яркой, как экзотическая птичка, случайно попавшая в стаю серых голубей. Но одновременно с этим её было слишком много. Её смех был самым звонким в коридоре, сплетни самыми подробными, внимание порхающим, как мотылёк, с одного предмета на другой. Она была частью человеческой суеты Форкса, предсказуемой и… прозрачной. Я почти не слышал глубины в ритме её сердца тогда; он был быстрым, лёгким, поверхностным. Точнее, мне так казалось.       А теперь… Теперь она стала тихой заводью. Мы встречались уже несколько месяцев, и за это время она ни разу не предложила позвать «кого-нибудь ещё», не заговорила о вечеринках, не упомянула имени ни одной подруги, кроме разве что редких, дежурных отсылок к Анджеле, с которой они иногда обменивались сухими сообщениями по ICQ. Её социальный круг сузился до одной точки. До меня.       Это было неестественно. Люди — стайные существа, особенно такие как Джессика. Даже самые замкнутые из них сохраняют хоть какие-то нити. У Джессики же будто все нити были обрезаны. Она ходила на работу в тот бар на окраине, возвращалась домой, иногда заходила в магазин и… всё. Её жизнь была подозрительно чистой, аскетичной. Как будто она намеренно стёрла всё лишнее, оставив только самый необходимый минимум. И меня.       Её реакция на меня настораживала. Сначала это были те самые вздрагивания, когда мои пальцы случайно касались её запястья, когда наши плечи соприкасались в дверном проёме. Я списывал это на естественный, подсознательный страх перед холодом, перед моей неестественной вампирской природой. Но потом, недели две назад, все прекратилось. Резко, как по щелчку. Теперь Джессиам больше не вздрагивала. Привыкла. Напротив, иногда она сама, будто проверяя что-то, намеренно касалась тыльной стороной ладони моей, и её лицо в эти моменты было не испуганным, а… сосредоточенным. Она словно преодолела невидимый барьер и теперь исследовала новые грани наших отношений.       Что скрывалось за этой метаморфозой? Была ли в ее жизни какая-то травма? Болезнь? Нечто, что заставило общительную, легкомысленную девочку спрятаться в раковину молчания и осторожности? Или это была маска? Зачем тогда я ей понадобился? Что я, вечный изгой, мог дать человеку, который что-то скрывает?       Мой аналитический ум, привыкший раскладывать всё по полочкам, бился в тупике. Я наблюдал за ней ещё пристальнее, прислушивался к мыслям внимательнее. Искал признаки лжи в ускорении пульса, в малейшем расширении зрачков. Когда Джессика рассказывала мне о книгах, погоде и своих повседневных открытиях, её лицо оставалось таким же спокойным, как поверхность лесного озера в безветренный день. Никаких всплесков страха или обмана. Только ровная, глубокая серьёзность, которая так не вязалась с моими воспоминаниями о ней.       Однажды я осторожно навёл разговор на школу, на общих знакомых. Джессика просто пожала плечами.       — Всё это кажется таким далёким сейчас, как сон. То была другая жизнь.       — А что случилось с той жизнью? — спросил я, глядя, как она аккуратно размешивает сахар в чашке.       Джесс на мгновение задумалась, и в её глазах промелькнуло что-то тяжёлое.       — Она закончилась, — сказала она просто. — Я проснулась. Не знаю. Но та Джессика… ей здесь не место.       «Здесь». В этой тихой квартире, рядом со мной.       Это были не ответы на мои вопросы, а загадки, обёрнутые в слова. Самым тревожным было то, что её изменения странным образом совпадали с моими. Она отдалилась от всех, а я стал ближе к ней. Она стала тише, а я научился чувствовать себя спокойней среди людей. Она перестала бояться моих прикосновений, а я начал засыпать рядом с ней.       Это не могло быть совпадением. Ничего в моей жизни не было совпадением уже очень давно.       И потому, когда я смотрел на Джессику, слушал её ровное дыхание в моих объятьях, в глубине моего сознания зрела тихая, холодная догадка. Возможно, я был не причиной её изменений, но она точно была причиной моих. И, что ещё страшнее, возможно, она, сама того не зная, тянула меня за собой в какое-то новое, неизведанное состояние — не вампира и не человека.       Но каждый раз, когда этот холодок страха сковывал меня, она делала что-то простое. Передавала мне книгу, и я невзначай касался ее руки, чувствуя, как чужое тепло проникало в меня. Говорила, что луна сегодня выглядит точно так же, как на той открытке, что мы купили на субботнем рынке. Её взгляд, лишённый теперь прежней трепетной неуверенности, встречал мой с такой прямотой, что все теории рассыпались в прах. Это становилось похоже на зависимость. Я не мог уйти, даже если бы очень хотел, но я не хотел.       Джессика Стэнли что-то скрывала. Да. И я, вопреки всей своей логике и вековому опыту, я перестал задавать вопросы. Принимая эту новую, тихую, загадочную Джессику как данность. Потому что с ней я дышал, хотя не нуждался в дыхании. С ней я спал, хотя сон был невозможен. И в этом парадоксальном, невозможном мире, который она вокруг себя создала, я боялся лишь одного — что однажды он исчезнет, и мне придётся снова стать тем, кем я был до нее. А эта перспектива казалась теперь самой ужасной из всех.       Это стало навязчивой идеей. Тихим безумием.       Её присутствие сбивало мои привычные настройки. Иногда, когда она была не рядом, я прикрывал глаза, концентрировался на знакомом жужжании мыслей окружающих. В радиусе мили я слышал всё вокруг: скучные разговоры о работе, вспышки гнева в семейных ссорах, пошлые фантазии парня из кофейни и тихий ужас женщины, ждущей результатов анализов. Шумовой фон человечества — громкий, нескончаемый, предсказуемый.       Затем я возвращал к ней. К Джессике.       И не слышал… почти ничего.       Нет, это не было полной тишиной. Это было похоже на попытку услышать эхо в ватном одеяле. Я улавливал поверхностные вещи в чужих мыслях. Но за этим… была стена. Не непроницаемая, а какая-то вязкая, поглощающая. Мысли не формировались в слова, не выстраивались в нарратив. Лишь смутные, расплывчатые образы. Никаких внутренних диалогов. Никаких воспоминаний. Никаких планов или страхов.       Это было невозможно. Все люди думали. Даже самые простые, даже самые спокойные — их сознание было постоянным, бурлящим потоком ассоциаций, оценок, воспоминаний. Я мог отфильтровывать, но не мог столкнуться с отсутствием. Все дело было в самой Джессике. И с каждым днем я осознавал это все яснее. У нее был какой-то дар, который влиял на меня все сильнее.       Почему я в школе не замечал этого? Я задумался, воспоминания о прошедшем одно за другим ворвались в моё сознание. Ее дар работал и раньше. Когда мы с Беллой впервые столкнулись в классе биологии, там была Джессика. Она сидела далеко от нас, в другом конце класса, но дар работал, иначе бы я разорвал Беллу на части прямо там, когда жажда полностью завладела мной.       В день, когда я спас Беллу от автомобиля Тайлера и та ударилась головой, Джессика тоже стояла неподалёку от нас. Белла поранилась, её кровь кружила мне голову, но там снова была рядом Джессика Стенли…       И это открытие вернуло все невысказанные вопросы. Мне просто необходимо было знать, что же с ней произошло!       Я начал экспериментировать. Задавал провокационные вопросы. Упоминал Форкс, школу, общих знакомых. Наблюдал за её лицом, за малейшей реакцией тела. Её пульс мог слегка учащаться, дыхание на миг замирать. Я чувствовал всплеск… чего-то. Когда я пытался проникнуть в её мысли, я сталкивался с мягкой, беззвучной преградой. Её сознание словно окутывало суть мыслей плотным, непрозрачным коконом, и я не мог приблизиться к разгадке.       Однажды, в порыве отчаяния и любопытства, я сосредоточился изо всех сил. Я отринул все остальные звуки мира, сузил своё восприятие до неё. И тогда… я услышал не мысли о произошедшем, а глубокое, бездонное, изматывающее одиночество. Ощущение себя островом в океане других людей, говорящих на непонятном языке. И сквозь это одиночество Джессика тянулась ко мне. Я знал, что она с самого начала нашего знакомства была влюблена в меня, но никогда не думал, что ее чувства были столь глубокими. Я вздрогнул и потерял концентрацию.       Когда я пришёл в себя, Джессика смотрела на меня с лёгким беспокойством.       — С тобой всё в порядке? Ты побледнел.       — Да, — выдавил я. — Просто… задумался.       Я лгал, потому что столкнулся с чем-то необъяснимым. Её одиночество было таким же фундаментальным, как моё. Но если моё проистекало из моей природы, из вечности и неспособности по-настоящему измениться, то её казалось приобретённым. Сознательно выбранным. Как будто она отгородилась от всего мира, чтобы сохранить что-то внутри.

***

      К декабрю я и сам не заметил, как полностью переехал в её маленькую уютную квартиру, отказавшись от своей полупустой студии на мансарде. Наш быт был странным. Сшитым из контрастов и молчаливых договорённостей.       В ванной рядом с её зубной щёткой в стакане лежала моя, абсолютно сухая и нетронутая, просто чтобы «создавать видимость нормальности». По утрам она заваривала кофе, а я стоял у окна с дымящейся чашкой, делая вид, что пью его. Это был мой новый утренний ритуал.       Мы делили пространство легко и непринуждённо, не претендуя на что-то большее. Её книги перемешались с моими. Через неделю после моего переезда мы купили старое расстроенное пианино, потому что Джессика случайно обмолвилась о том, подобное стояло у них в гостиной в Форксе. Пианино занимало половину гостиной, и теперь она засыпала под несовершенные, дышащие мелодии, которые я играл только для неё. Порой Джессика играла сама, что стало для меня открытием, но каждый раз прекращала замечая меня. Иногда ночью, когда её сон был глубоким, а моя бдительность ослабевала до состояния, которое я уже не боялся назвать «дремотой», я просто смотрел на неё. На её лбу появились морщины, когда она пыталась уловить сюжет сна. Пальцы непроизвольно задрожали, будто искали что-то важное.       Самым странным, пожалуй, было ощущение дома. Здесь, среди её вещей, под звук её сердца и шуршание страниц книг, я начал обретать что-то вроде… якоря. Место, куда можно вернуться. Когда мир за стенами становился слишком громким, слишком ярким, слишком людным, я думал об кресле у её окна, о том, как свет от настольной лампы падает на её волосы, когда она читает. И это успокаивало. Это давало смысл следующему дню, следующей ночи.       Однажды Джессика, вернувшись с работы, увидела, как я, кажется, в сотый раз переставляю книги на полке, просто чтобы занять руки. Стоя среди её уютного хаоса, с книгой в руках, я осознал, что наша странность — это и есть наша норма. Эта хрупкая, невероятная и единственно возможная реальность. И переезжать больше не было желания.       Я давно перестал писать неотправленные письма Белле, но в тот день стёр даже те, что написал.       Зима опустилась на Портленд, приглушив город свинцовым небом и колючим, мокрым холодом, который не мог проникнуть под мою кожу, но который я научился ощущать по вздрагивающим плечам Джессики и алому цвету щёк.       Звонок от Эсме прозвучал как колокольчик из другого измерения. Её голос, тёплый и трепещущий, говорил о предстоящем празднике, о ёлке, которую они с Карлайлом выбрали, о том, как все соскучились. Я с ужасом понял, что уже год не видел свою семью. Иногда я звонил Эсме или Карлайлу, чтобы убедить их, что у меня всё хорошо.       — Я буду не один, — неожиданно произнёс я.       — Тебе есть с кем приехать, дорогой? — спросила Эсме с лёгкой, полной надежды интонацией. И я понял, что да. Есть.       Мысль оформилась мгновенно, с ясностью, от которой закружилась голова. Почему бы нет? Моя семья — не обычная семья, но они приняли бы её. Они приняли Беллу. Они бы поняли. Это был бы шаг из нашей капсулы уединения в мир других людей.       Я ждал до вечера, пока традиционно Джессика не вернулась домой со смены в баре. Я неоднократно просил ее бросить эту работу, но упрямая девчонка неоднократно отказывалась. Она сидела на полу у дивана, завернувшись в плед, и что-то чертила в блокноте, какие-то абстрактные узоры и завитки.       — Эсме звонила, — начал я, прислонившись к дверному косяку, словно мимоходом. — Семья собирается на Рождество в Форксе. Они будут рады видеть нас обоих.       Я произнёс с робкой надеждой в голосе и сразу же пожалел об этом. Я ожидал удивления, может быть, лёгкой паники, вопросов, но не ожидал того, что произошло. Все её черты словно натянулись, застыли. Джессика не вздрогнула, не отпрянула. Она просто… закрылась. Как будто невидимая ставня с лёгким щелчком опустилась за её глазами. Девушка медленно опустила блокнот и обхватила колени руками, сделав такой знакомый, защитный жест. Она делала так всегда, когда мир становился слишком враждебным.       — Нет, — сказала она тихо, но окончательно, что прозвучало как удар дверью.       — Джесс… — Я сделал шаг вперёд и тут же остановился, ощутив холодную, внезапно возникшую дистанцию между нами. — Это моя семья. Они не будут тебя судить. Они…       — Мне не к кому туда возвращаться, — перебила девушка.       Голос был ровным, почти безжизненным, будто говорила не о себе, а зачитывала давно выученную фразу.       — В Форксе никого нет. Я не поеду.       И только тогда я понял: она говорит не о моей семье. Она говорит о своей.       Я помолчал, давая словам осесть. Комната наполнилась тишиной, в которой было слышно всё — гудение лампы, далёкий шум улицы, моё собственное дыхание.       — Что с ними стало? — спросил я осторожно, присаживаясь рядом. — У тебя ведь была семья. Родители… брат?       Джессика пожала плечами, словно речь шла о чём-то несущественном, почти чужом.       — Брат здесь, в Портленде. В следующем году он заканчивает университет.       — Я его помню, — медленно сказал я. — Джонатан, да?       Джессика кивнула, не поднимая глаз.       — Вы не общаетесь? Мне казалось, вы были близки. Я видел, как он иногда забирал тебя со школы… в тот год, когда мы переехали в Форкс.       Её пальцы сжались сильнее, ногти на мгновение побелели.       — Мы не общаемся после смерти родителей, — сказала она. — Кажется, он винит меня.       Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Хотел правду, Эдвард? Вот она, правда, от которой никому не легче.       — А ты виновата?       Джессика не ответила сразу, только подняла взгляд, и в этом взгляде было слишком много всего, чтобы оформиться в слова: усталость, давнее принятие и что-то ещё, похожее на приговор, вынесенный самой себе.       Она ничего не сказала.       Но это было и не нужно. Я понял её ответ по глазам так ясно, будто она произнесла его вслух.       Девушка встала, отряхнула невидимую пыль с колен и, не глядя на меня, пошла на кухню. Я слышал, как она наливает воду в чайник, как щёлкает выключатель. Обыденные звуки, призванные заглушить ее безмолвный крик, который, казалось, всё ещё висел в воздухе.       Я остался стоять посреди комнаты, ошеломлённый, раздавленный тяжестью правды. И понял, что всё это время был слеп. Я видел её замкнутость, тишину, новую, странную личность. Думал о ней как о тайне, но на самом деле она просто выживала. Молча несла свой крест. И моё присутствие были для неё не началом новой жизни, а просто… тихой гаванью, где этот крест можно было на время опустить на землю и перевести дух.       Предложение поехать в Форкс было не шагом вперёд. Оно было угрозой вынести этот крест на всеобщее обозрение. Заставить её снова стать той девочкой, чьи родители погибли по дороге к ней.       Чайник на кухне засвистел. Пронзительно, невыносимо громко в тишине нашей разбитой иллюзии.       — Я не поеду в Форкс, — сказал я в пустоту гостиной, зная, что она слышит. — Мы останемся здесь.       Ответом было только тихое звяканье ложки о фарфор. Приговор нашей изоляции, её вине и моей вечности, соединившимся в самой тёмной и честной форме близости.       Я отвернулся к окну, глядя на падающий снег, который таял, едва коснувшись земли. Так и моя надежда вывести нас на свет растаяла, столкнувшись с её непробиваемой внутренней зимой. Я думал, что мы движемся вперёд, но неё движение вперёд — это погружение глубже в себя. В ту крепость одиночества, куда она впустила только меня. Теперь передо мной стоял выбор: остаться с ней в этих стенах или разрушить их, рискуя потерять всё, что нас связывает.       А снег всё падал, беззвучно хороня все улицы и все возможные дороги, ведущие из этого дома.