Дождливой ночью в Портленде

      На Рождество я не поехал в Форкс к своей семье, оставшись с Джессикой, вежливо извинившись перед Эсме. Я солгал, сославшись на неотложные дела, которые нельзя было отложить. Кажется, никто мне не поверил. Ну правда, какие у меня могут быть дела? Голос Эсме по ту сторону телефонной трубки провода звучал мягко и понимающе, но я улавливал в нём знакомую мне ноту материнской печали. Она знала, что я лгу. Эсми всегда чувствовала, когда я что-то скрывал, но её любовь не требовала признаний.       Джессика, конечно, ни о чём таком меня не просила. Наоборот, когда я повесил трубку, девчонка выдала мне целую тираду, стоя посреди кухни со сверкающими от возмущения глазами.       — Это же твоя семья, Эдвард! Ты должен быть с ними! Перестань, наконец, возиться со мной, как с несмышлёным младенцем! Я прекрасно проведу вечер одна с книгой или с новым сериалом. Я взрослый человек! Я прожила как-то этот год без тебя…       — Вот именно как-то… — мрачно отозвался я.       Она говорила это, глядя мне прямо в глаза, и я видел, что Джесс старается казаться невозмутимой. Но также я видел и другое, как её пальцы слегка теребили край старого свитера с оленями, явно подаренного кем-то из ее близких, кого больше нет. За бравадой в скрывалась тоска по тому, чему уже не суждено повториться.       И я просто не смог бросить Джессику. Это было сильнее всякой логики, сильнее чувства долга перед семьёй, сильнее моих собственных желаний. Потому что её «я взрослый человек» было самой хрупкой ложью из всех, что я когда-либо слышал. Джессика была не взрослой. Она была выжившей, и в праздники раны выживших кровоточат.       — Я знаю, что ты взрослая, — сказал я спокойно, перехватив её разгневанный взгляд, подходя ближе и утягивая в свои объятья. — И я знаю, что ты справишься. Но, видишь ли, дело не в тебе. Дело во мне.       Джессика замолчала, озадаченная.       — Я не могу быть там, — продолжил я, подбирая слова с предельной осторожностью, словно идя по тонкому льду, — зная, что ты здесь.       Девчонка отвернулась, сжав губы, но я видел, как дрогнула её челюсть. Джессика Стэнли боролась со своим желанием уступить, позволить себе слабость, чтобы кто-то был рядом. Несмотря на то, что она уже впустила меня в свою жизнь, доверять до конца так и не научилась.       — Это неправильно, — прошептала она в пол. — Ты не должен выстраивать свою жизнь вокруг моих… моих проблем.       — А кто сказал, что я «должен»? — я не дал ей выпутаться из объятий, приподняв пальцем подбородок, заставив посмотреть мне прямо в глаза. — Я не выстраиваю свою жизнь вокруг твоих проблем. Впервые за долгое время я живу настоящим. Это мой выбор — быть с тобой.       Мы не поставили никакой ёлки, кроме крошечной посреди обеденного стола, купленной на распродаже. Джессика упомянула, что мигающий свет вызывает у нее головную боль. Но я видел причину глубже: в ее мыслях отчетливо читалось нежелание вспоминать о традиционном семейном празднике.       Я решил, что лучше куда-то пойти в сочельник, немного развеять тоску, и взял билеты на рождественский джаз в «Jimmy Mak’s», зная, что Джессике понравится. Зал был полупустым, большинство предпочитало проводить Рождество с семьей. Лишь несколько пар и одиночек, гораздо старше нас на вид, сидели в тишине, избегая всеобщего шума. Мы заняли столик в самом углу.       Джесс заказала горячий сидр, а я черный кофе, который просто держал в руках, согревая ладони. Музыканты исполняли знакомые рождественские песни, но перекладывали их на минорные и блюзовые тона. Мы традиционно не разговаривали. Сидели рядом, взявшись за руки, и слушали музыку. Никто не смотрел на нас слишком пристально, никто не подходил. Портленд в этот день позволял быть невидимыми.       После концерта Джессика предложила прогуляться по набережной. Вечерело, и городские огни, отражаясь в темной воде Уилламетта, дрожали, как растопленное золото. Было холодно и безветренно. Моя спутница куталась в шарф, а я шел рядом, прикрывая ее от редких прохожих спиной, бессознательно выстраивая барьер между ней и остальным миром.       Мы дошли до маленькой, открытой даже сегодня рождественской ярмарки. От одной палатки валил густой пряный пар. Джессика купила бумажный стакан с глинтвейном. Он пах апельсиновой цедрой, гвоздикой и зимой. Она сделала глоток, и теплый пар окутал её лицо, вызывая легкий румянец на щеках. Затем, не глядя, Джессика протянула стакан мне. Я взял его, позволив теплу бумажных стенок согреть мою вечно холодную кожу. Поднес к губам, чуть отпив, так толком и не почувствовав вкуса. Но мы наслаждались не напитком, а самим моментом. Его ароматом, теплом ее ладони в моей руке, её редким безмятежным взглядом.       — Спасибо, — сказала она позже, уже у порога её дома, стряхивая с варежек снежную пыль. — За то, что ты со мной сегодня и вообще.       — Спасибо тебе, — ответил я. — За то, что ты со мной.       Это Рождество не пыталось быть веселым или традиционным, оно было нашим собственным — тихим, меланхоличным, наполненным музыкой и моментами, понятными только нам двоим. Аромат глинтвейна ещё долго витал в нашей прихожей, он напоминал о празднике, который мы наконец-то приблизили, но так и впустили до конца.       Всё началось с медленного поцелуя у двери в спальню, в котором растворились все невысказанные слова этого вечера. В этом поцелуе не было прежней робости, только нарастающая нежность и тягучий поток совершенно новых ощущений.       Я поднял девушку на руки и отнес на кровать, как делал много раз до этого. Но сегодня все было немного иначе. Я прижимал ее к себе, целуя шею, вдыхая запах, который сводил меня с ума, но вовсе не от жажды крови. Пора признаться самому себе, я хотел Джессику Стэнли совершенно определенным образом. Понимая, что до того, как мы перейдем красную черту, осталось совсем немного, я отстранился. Давая время себе и ей отдышаться и не делать того, о чем оба можем пожалеть.       — Эдвард, — Джессика хрипло прошептала моё имя. Её пальцы впились в мои волосы, оттягивая лицо, чтобы посмотреть мне в глаза. В её взгляде не было ни тени прежнего страха, только твёрдая решимость.       — Джесс, — я попытался отстраниться, но она не дала. — Мы не должны…       — Ты не причинишь мне вреда, — сказала девушка, и ее горячая ладонь легла на мою щеку, передавая частицу своего тепла мне.       — Ты не понимаешь… — мой голос сорвался. Я думал о том, как теряю над собой контроль. Одна осторожная ласка могла стать для нее последней. Джессика не понимала, о чём просила.       — Я всё понимаю, — она перебила меня. Её голубые глаза сияли в темноте. — За все эти месяцы ты ни разу не причинил мне боли… Пожалуйста. Я… Я тебе не нравлюсь? Я противна тебе? В школе…       Я перебил ее тираду:       — В школе ты мне тоже нравилась, но я всегда думал о том, что мы не подходим друг другу. Я боюсь, Джесс, что сделаю что-то не так, — признался я, и это было самым страшным признанием.       — Я тоже, — она коснулась лбом моего. — Сильнее, чем ты думаешь. Давай бояться вместе?       Её губы снова коснулись моих, и этот поцелуй стал не вопросом, а четким подтверждением, что пресловутая красная черта пройдена. Её пальцы дрожали, когда Джессика начала расстёгивать пуговицы на моей рубашке, перемешивая свои движения с поцелуями, и в этот момент что-то во мне сдалось, хотя я пытался контролировать происходящее. Хотя на самом деле с ней это было довольно просто. Я даже не мог себе представить, что мог позволить что-то подобное с Беллой, особенно с ней.       Джессика вздрогнула, когда я стащил платье с ее плеч, позволив ему упасть шелковой лужей на пол, но не отстранилась, лишь притянув ближе. Окрыленный ее реакцией, я аккуратно повалил девушку на кровать, подмяв под себя, не прекращая целовать. Но в какой-то момент мой затуманенный желанием мозг понял, что она не отвечает на мои ласки. Я заставил себя заглянуть ей в глаза, полные первобытного ужаса:       — Джес… — сказал я. — Джесс, дорогая… — повторил я, но девушка не отозвалась.       Её глаза, широко распахнутые, смотрели куда-то сквозь меня, в точку на потолке. В них не было осознания происходящего, только чистый, животный ужас. Всё её тело замерло, каждая мышца окаменела. Только мелкая, прерывистая дрожь пробегала по её коже.       Я тоже замер, не понимая, как реагировать. Каждый инстинкт кричал, чтобы я отпрянул, дал ей пространство. Но также я боялся, что любое резкое движение может ухудшить её состояние. Медленно, с чудовищным усилием, ослабил хватку, но не отпустил её полностью. Её кожа под моими пальцами была ледяной, несмотря на жару в комнате.       — Джессика, — сказал я снова, на этот раз тише, ровнее, пытаясь достучаться. — Это я, Эдвард. Ты в безопасности.       Она моргнула. Дыхание было поверхностным и частым, как у птицы в клетке. Я мог слышать, как бешено колотится её сердце, как кровь с адреналином ударяла в виски. Это был… панический приступ. Глубокий, всепоглощающий, вырвавший её из реальности. Дерьмо!       Я осторожно, миллиметр за миллиметром, стянул покрывало с кровати, укутав Джессику им. Девушка снова вздрогнула, но на этот раз её зрачки сузились, вернув фокус. Она посмотрела на меня, словно видела впервые. Но потом пришло узнавание.       — Эд… Эдвард? — её голос был сиплым, сбивающимся.       — Я здесь, — прошептал я, не смея улыбнуться, не смея даже нормально дышать. — Всё хорошо.       Она медленно провела руками по моему лицу, потом её взгляд упал на мою расстёгнутую рубашку, на её собственные полуобнажённые плечи под одеялом, и по её лицу пробежала волна стыда и смущения.       — О боже, — прошептала Джессика, закрывая лицо руками. — Прости. Прости, я…       — Тебе не за что извиняться, — перебил я её твёрдо.       Но она уже отползала от меня, заворачиваясь в одеяло, как в панцирь. Двери крепости её отчаяния, приоткрывшись на миг, с грохотом закрылись снова, оставив меня снаружи. Теперь я осознавал, что за этими дверями скрывалась кровоточащая рана, к которой я, при всем желании, не мог прикоснуться, чтобы хотя бы попытаться хоть как-то ее залечить.       Я отодвинулся, давая ей пространство, и сел на край кровати, опустив голову в ладони. В комнате стояла тишина, нарушаемая только её сдавленными всхлипами. Желание, которое пылало во мне секунду назад, погасло, оставив после себя лишь пепел вины.

***

      Мысль зрела в голове несколько дней. Я наблюдал за Джессикой, которая теперь отдалялась с болезненной, методичной последовательностью. Её улыбка стала напряжённой, прикосновения редкими и осторожными, как будто она боялась снова спровоцировать тот внутренний обвал. А я… Я ничего не мог совсем этим сделать. Я стоял перед запертой дверью, за которой билось её израненное сердце, и у меня не было ключа. Моя способность слышать мысли и вековая мудрость оказались бесполезны перед её молчанием.       Это молчание сводило меня с ума. Оно было хуже любой паники или крика.       Именно тогда решение в моей голове оформилось с холодной ясностью. Я должен был знать, что с ней случилось, чтобы понять, как ей помочь. Как любить её, не разворошив старые раны. Как быть рядом, не становясь триггером её боли.       Я сказал Джессике, что мне нужно съездить в Форкс по семейным делам на пару дней. Девчонка даже не стала возражать, смотря на меня с облегчением и новой волной вины. Она была рада, что я уезжаю. Это осознание резануло по самолюбию, как лезвие. Джесс просто кивнула, сказала «хорошо» и даже попыталась улыбнуться. Эта вымученная улыбка стала последней каплей.       Форкс встретил меня промозглым, пронизывающим дождём, который был мне совершенно безразличен. Воздух здесь пах смолистой хвоей, сырой землёй и… прошлым. Я не поехал сразу в дом Калленов. Вместо этого отправился в публичную библиотеку, в архив местной газеты «Forks Forum».       Мне потребовались считанные минуты, чтобы найти то, что я искал. Июнь прошлого года.       Небольшая заметка на третьей полосе. «Смертельное ДТП на трассе 101». Сухой, безэмоциональный текст: водитель, вылетевший на встречку, врезался в грузовик. Бенджамин и Ванесса Стэнли. Оба погибли на месте. Водитель грузовика не пострадал. И некролог.       Это случилось на следующее утро после того, как я уехал из Форкса. Также сообщалось, что они ехали в Порт-Анджелес.       Порт-Анджелес? Я был в там буквально накануне ночью. Надо было поговорить с отцом, возможно, он осматривал тела после аварии. Наверняка что-то знал и Чарли Свон, но если я начну расспрашивать его, это будет странно. Мы были в натянутых отношениях после того, как я бросил его дочь. И несмотря на то, что позже Белла бросила меня, вряд ли между нами что-то поменялось.       Я вышел из библиотеки и стоял под дождём, не чувствуя ничего, в то время как в голове шла напряжённая работа. Был еще Джонатан Стэнли, который жил в Портленде. Брат Джессики наверняка что-то знал. Но мы не были толком знакомы, поэтому я не мог заявиться к нему с расспросами. Достаточно ли я жесток, чтобы пойти к нему? Чтобы вскрыть его раны ради спасения его сестры?       Но затем я вспомнил её глаза в рождественскую ночь, полные невыразимого ужаса, который из глубины её существа. Я вспомнил ее случайно брошенную фразу: «Он винит меня». Это был приговор, который она вынесла себе сама. Может быть, ключ был не в том, что случилось на трассе, а в том, что произошло до. И если потребуется, я достану Джонатана Стэнли из-под земли.       В первую очередь я решил отправиться к отцу в больницу и поговорить с ним наедине, подальше от острых ушей моей семьи.       Я нашёл Карлайла в его кабинете в больнице Форкса, где он просматривал медицинские журналы.       — Отец, — начал я, закрыв за собой дверь.       — Эдвард? — он удивлённо взглянул на меня, явно не ожидая такого внезапного визита. Мы не виделись больше года после того, как я сбежал из Форкса, спасаясь от собственных разбитых чувств. Лишь изредка звонил ему и Эсми, коротко сообщая, что со мной всё в порядке. — Что ты тут делаешь? Уже был у дома?       Я покачал головой, на мгновение задержав руку на дверной ручке, было неловко врываться к нему после столь долгого отсутствия.       — Нет, сначала решил сначала поговорить с тобой.       Карлайл пристально посмотрел мне в лицо. Его спокойное, почти безразличное выражение медленно сменилось тревогой. Отец закрыл папку с документами и отложил её в сторону, полностью сосредотачиваясь на мне. Он встал из-за стола, подойдя ближе, обнял по-отечески, как отец сына после долгой разлуки.       — Ты выглядишь уставшим, — сказал Карлайл после паузы. — Хотя это не совсем подходящее выражение, но всё же.       Я криво усмехнулся. Конечно, он был прав. Усталость была не в теле, она въелась глубже, во все мои мысли и решения, делая их вязкими, как будто я брёл сквозь густой туман, где даже простое «дальше» требовало усилия.       — Я не планировал возвращаться так скоро, — признался я, проходя дальше в кабинет. Аромат книг и безупречной чистоты был до боли привычным. — Но, кажется, бегство перестало работать.       Карлайл жестом указал мне на кресло напротив стола. Я сел, сцепив пальцы, чтобы скрыть напряжение.       — Ты всегда можешь вернуться, Эдвард, — мягко напомнил он.       — Думал, что поступаю правильно, — начал я тихо. — Что, исчезнув, избавлю всех от проблем. Особенно её. Но чем дальше я уезжал, тем очевиднее становилось: я ничего не решил, лишь оставил всё незавершенным.       — Эсми сказала, что ты встретил кого-то. Девушку?       Я опустил взгляд, наблюдая, как свет лампы отражается на полированной поверхности стола.       — Встретил этой осенью. Это из-за нее я тут. Она, очевидно, не в порядке, и я пытаюсь понять, что случилось год назад, чтобы как-то помочь ей. Джессика Стэнли. Ее родители погибли в аварии на 101-й трассе. Я читал заметку в местной газете.       — Что именно ты хочешь узнать, Эдвард? — спросил Карлайл. Его тон был профессиональным, но в нём читалось сострадание.       — Всё, что может мне понять причины ее поведения. Она лишь бледная тень себя прежней. Были ли странности в осмотре? Что-то, что не сошлось. Любая деталь.       Карлайл глубоко вздохнул, откинувшись в кресле.       — Я помню ее родителей и аварию. Тела доставили в окружную больницу в Порт-Анджелесе, так что вскрытия проводил не я. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Машина была раздавлена почти полностью со стороны водителя. Смерть Бенджамина Стэнли была мгновенной. Вивьен… У неё, скорее всего, было несколько минут. Их тела извлекали спасатели. Кто-то из них говорил по телефону, поэтому водитель отвлекся и выскочил на встречку.       Я замер, чувствуя, как холод расползается по груди.       — Это была Джессика. С ней они говорили по телефону, — прошептал я, наконец понимая, почему она винит себя в их смерти.       Карлайл покачал головой, в его глазах мелькнула тень знакомой печали — печали врача, которому часто приходится видеть чей-то конец.       — Водитель грузовика не пострадал серьёзно, — Карлайл запнулся. — Мой коллега упоминал об одном несоответствии. У Джонатана Стэнли в крови был обнаружен повышенный уровень гистамина. Как при сильной аллергической реакции или… остром стрессе, граничащем с панической атакой. Настолько сильном, что это могло сказаться на реакции.       В комнате повисла тишина. Мой мозг, работающий со скоростью суперкомпьютера, мгновенно сложил пазл. Повышенный гистамин. Острый стресс. Ссора по телефону? Что она ему сказала?       — Это не вина Джессики, — твёрдо сказал Карлайл, словно читая ход моих мыслей. — Это трагическая цепь событий.       Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Теперь я знал больше о произошедшем, но облегчение мне это принесло, только легло на плечи тяжёлым, ядовитым грузом. Я не мог ничего сделать или помочь Джессике по-настоящему. Однако теперь я понимал, насколько глубока её рана.       — Спасибо, — наконец выдавил я.       — Что ты будешь делать с этой информацией, сын? — спросил Карлайл, его взгляд был полон отцовской тревоги.       — Ничего, — честно ответил я. — Пока ничего. Что-то тут не сходится. Я заеду к Эсме, пожалуй. Хочу к утру вернуться в Портленд.       Я вышел из больницы. Зимний воздух пронизывал, казалось, до самых костей, до самого небьющегося сердца, хотя и никак не влиял на организм. Информация, полученная от Карлайла, висела во мне тяжёлым грузом, потому что я не понимал, что делать дальше со всем этим знанием.       И тогда я увидел её.       Она выходила из главных дверей, мир в этот момент вокруг замедлился, потерял фокус. Белла. Но эта была уже не Белла, которую я помнил. Не застенчивая девчонка с грустными глазами и запахом, сводившим меня с ума. Передо мной стояла молодая женщина. Уверенная, спокойная, с мягкой усталостью во взгляде. Белла держала на руках ребенка. Ему было полгода или, может, чуть больше, я мало разбирался в возрасте младенцев.       Я замер на ступенях, а она, подняв глаза от ребёнка, увидела меня. На её лице не было ни шока, ни гнева, ни той старой, всепоглощающей боли. Лишь легкое удивление, которое быстро сменилось узнаванием.       — Эдвард, — произнесла она, и ничего не произошло. Мир не перевернулся, небеса не разверзлись.       Мой взгляд, против воли, прилип к ребенку у неё на руках. Его пальцы сжимали край ее пальто, а сердце билось ровно, спокойно, очевидно, он спал. От младенца пахло чем-то сладким. Молоком, детской присыпкой и самой Беллой.       — Белла, — наконец выдавил я. Голос показался мне чужим. — Я… не знал, что ты в городе. Думал, что ты уехала в колледж…       — Да, планы изменились, как видишь, — сказала она просто, качнув на руках ребёнка, когда тот во сне пошевелился. — То есть я поступила, но пришлось перейти на заочное обучение. Я все еще собираюсь стать учителем литературы. Ты вернулся?       Я покачал головой:       — Нет, приехал навестить Карлайла и Эсме.       Между нами повисла тишина, но она не была неловкой. Она была… завершенной. Как молчание после того, как перевернута последняя страница очень длинной и очень мучительной книги.       — Это твой… — фраза оборвалась сама собой. Я не смог закончить, потому что вместе с этим пришлось бы признать болезненную правду: её мир стал цельным, законченным, и места для меня там больше нет.       — Сын, — улыбнулась Белла, и её лицо озарилось светом, который я никогда раньше не видел. Настоящим, материнским счастьем. — Генри. Ему восемь месяцев.       — Как Генри Тилни из «Нортенгерского аббатства»? — улыбнулся я. Хоть в чем-то она не изменяла самой себе.       — Да, — засмеялась Белла, перехватив ребенка. — Угадал.       — Тебе не тяжело? — спросил я.       Белла только покачала головой:       — Все хорошо. Не хочу его будить, думаю, он проспит до самого дома.       — Он прекрасен, — сказал я, и это была чистая правда.       — Спасибо.       В этот момент из неподалеку припаркованного внедорожника, не нового, но более надежного, чем старый пикап «Шевроле», вышел Джейкоб Блэк. Мой более удачливый соперник. Он был в простой фланелевой рубашке, несмотря на холод, и его широкая фигура на мгновение заслонила скудный зимний свет. Взгляд Джейкоба мгновенно нашёл Беллу, смягчился, а затем скользнул ко мне. В темных глазах не было прежней открытой вражды, только настороженность волка, проверяющего границы своей территории.       — Всё в порядке? — спросил он спокойно, подходя к нам.       — Всё хорошо, — улыбнулась ему Белла, и в этой улыбке было столько естественного тепла, что мне стало окончательно ясно, что он ее все, как и она его.       Джейкоб кивнул и, не говоря ни слова, протянул руки. Белла бережно передала ему спящего Генри. Джейкоб принял ребёнка одной мощной рукой, прижал к своей груди с неожиданной нежностью, а другой поправил шапочку на его голове. Младенец лишь закряхтел во сне и уткнулся носом в отцовскую грудь.       Только тогда Джейкоб полностью повернулся ко мне. Мы смотрели друг на друга через пропасть, которая когда-то казалась непреодолимой: вампир и оборотень, прошлое и настоящее Беллы.       — Каллен, — произнёс он, и в его голосе не было ни вызова, ни дружелюбия. Простая констатация факта.       — Блэк, — ответил я тем же тоном.       Белла положила свою руку на руку Джейкоба, лежавшую на спинке ребенка, и я отчего-то невольно улыбнулся. Джейкоб выдохнул, и напряжение в его плечах чуть ослабло. Старое соперничество было окончательно похоронено. — Я рад за вас, — сказал я, и мои слова были чистой правдой. Глядя на них троих, я не чувствовал ни боли, ни ревности. Только странное, умиротворяющее чувство завершения.       Джейкоб медленно, почти нерешительно, высвободил руку из-под руки Беллы и протянул её мне, и я пожал ее в ответ.       Рукопожатие длилось секунду, не больше. Мы отпустили друг друга.       — Нам пора, — сказал Джейкоб, уже обращаясь к Белле, но его взгляд ещё на миг задержался на мне. В нём читалось что-то вроде… уважения? Нет, скорее, понимания. Понимания, что мы оба прошли через огонь и вышли по разные стороны, но больше не являемся угрозой друг для друга. — Да, я сейчас подойду. Одну минуту, — согласилась Белла.       Джейкоб ухмыльнулся уголком и, развернувшись, пошел обратно к машине с сыном на руках.       — Как ты? — спросила она, и в её глазах читалось простое, человеческое любопытство. Ничего больше.       Какой ироничный вопрос. Минуту назад я был раздавлен тяжестью чужой трагедии, чувствуя себя беспомощным монстром. А теперь стоял перед олицетворением жизни, которую сам когда-то отринул.       — Я… Нормально, — ответил я, и это тоже было правдой в самом странном смысле. — У меня… тоже кое-что изменилось.       Изабелла кивнула, как будто понимала больше, чем я сказал. Возможно, так оно и было.       — Я рада, — сказала девушка просто. И я поверил, так как в её голосе не было фальши. Она всегда заботилась о других больше, чем о себе.       — Мне правда пора, — сказала она, оглянувшись на машину с поджидающим в ней Джейкобом. — Надо успеть доехать до дома, пока Генри не проснулся и не устроил концерт.       — Конечно. Прости, что задержал. Белла… Одну минуту… Анджела в городе? — решение пришло неожиданно. Если уж Анджела ничего не знает, то у остальных спрашивать бесполезно.       — Анджела? Зачем тебе она? — удивилась Белла.       — Есть разговор. Я встретил Джессику в Портленде, она работает в баре неподалеку от моей квартиры. И она не в порядке. Совсем не в порядке. Думал, Анджела может что-то знать.       Моя собеседница нахмурилась:       — Слышала, у нее погибли родители, после аварии она уехала из Форкса. Настолько все плохо? — Я кивнул. — Да, Анджела была тут. Мы встречались буквально пару дней назад. Запиши ее номер.       Я быстро записал номер. Изабелла махнула рукой на прощание, и я наблюдал, как она уходит навсегда из моей жизни. В машине уже терпеливо поджидал ее Джейкоб Блэк. Я стоял и смотрел им вслед, пока машина не скрылась из виду.       И странная вещь: внутри не было той старой, раздирающей боли. Не было и ревности. Был лишь… покой. Тихая грусть. Та Белла, которую я любил там безумно и отчаянно, больше не существовала. Она стала кем-то другим. Глядя, как она живёт своей счастливой человеческой жизнью, я наконец смог её отпустить.       Я повернулся и пошёл к своей машине. Внезапно мои мысли были не о прошлом, а о настоящем. О квартире в Портленде, где меня ждала другая девушка с глазами, полными боли, и сердцем, разбитым так, что склеить практически невозможно. Встреча с Беллой не разбередила старые раны, она указала путь туда, где я был нужен. Туда, где моя вечность могла обрести смысл. Осталось лишь несколько незавершенных дел тут, в Форксе.

***

      Звонок Анджеле Вебер стал для меня актом отчаяния, граничащим с предательством. Я не должен был заходить так далеко, Джессика должна была рассказать сама. Набрав номер, который оставила Белла, я чувствовал себя подлым шпионом. Но состояние Джессики не стоило никаких угрызений совести.       Трубку взяли после третьего гудка.       — Алло? — голос Анджелы был спокойным, тихим, точно таким, каким я его помнил.       — Анджела, это Эдвард Каллен. Прости за беспокойство. Твой номер дала мне Белла.       Я слышал, как изменился ритм её дыхания.       — Эдвард… Здравствуй. Я… не ожидала. Белла в порядке?       — С Беллой всё хорошо. Я звоню не из-за неё. Я звоню… из-за Джессики Стэнли.       Пауза на этот раз была долгой и тяжёлой. Я представлял, как её умный, наблюдательный мозг обрабатывает информацию: Эдвард Каллен, бросивший Беллу, спрашивает о Джессике, которая исчезла из жизни всех в Форксе.       — Что с Джессикой? — спросила Анджела, и в её голосе появилась сталь. Джессика, даже будучи далеко, всё ещё была её подругой.       — Мы можем встретиться и поговорить, если ты сейчас в Форксе?       — Через полчаса в «Carver Café» нормально?       — До встречи.       Полчаса спустя я сидел в углу кафе «Carver Café», заказав чашку чёрного кофе, который никогда не стал бы пить, потому что даже пах отвратительно. Анджела выбрала это место, потому что оно, во-первых, было единственным в Форксе, а еще тут сегодня было не слишком много народу, и мы могли спокойно поговорить. Я пришёл заранее и наблюдал за местными жителями, которые входили и выходили, кутаясь в куртки. Их мысли сливались в привычный, скучный гул, который звучал на заднем плане моего сознания.       Она пришла ровно в назначенное время. Анджела Вебер почти не изменилась внешне, но её осанка и взгляд стали более уверенными. В них теперь читалась зрелость, которой раньше не было у той скромной девушки, с которой мы учились в школе. Увидев меня, она кивнула и направилась к столику, сняв мокрое пальто.       Мы обменялись неловкими приветствиями. Она заказала чай. Молчание повисло между нами, густое и неловкое, наполненное общим прошлым, в котором мы почти не пересекались.       — Спасибо, что согласились, — начал я, ломая тишину.       — Я делаю это не для тебя, — спокойно ответила она, помешивая ложечкой чай в чашке. Её взгляд был оценивающим, словно девушка пыталась понять мои мотивы. — Я делаю это для Джесс. Как бы там ни было, если она позволила тебе подойти достаточно близко, чтобы задавать такие вопросы, значит, ты для неё важен. А она важна для меня. Даже если мы не общаемся толком последний год. Как Джессика?       Её прямота была обезоруживающей.       — С ней что-то не так, и она мне не говорит что. Я знаю про аварию.       Я слышал, как Анджела тихо вздохнула.       — Все знают про аварию, Эдвард.              — Расскажи мне, — попросил я, и моя просьба прозвучала почти как мольба, лишённая всякой гордости и надменности. — Это она позвонила отцу в момент аварии?       Анджела кивнула. Она взвешивала, стоит ли доверять мне. В её мыслях мелькали образы из школы, моё холодное высокомерие, история с Беллой.       — Помнишь, какой она была? — спросила Анджела с легкой грустью в голосе. — Смешливой, иногда через чур громкой. Немного поверхностной, да. Но доброй. Джессика могла быть лучом солнца в самый скучный школьный день. А после случившегося просто погасла. Сначала были похороны, а потом… Она просто отстранилась ото всех. От меня в том числе, хотя мы дружили всю жизнь. Словно выключила свет внутри и ушла. Я пробовала звонить, писать… Она отвечает односложно, будто из вежливости, иногда совсем не отвечает. Как будто та Джессика умерла в той машине вместе с родителями.       Я закрыл глаза, впитывая каждое слово.       — А её брат? Джонатан? Она сказала, что он её винит.       — Они поссорились сразу после похорон, — голос Анджелы стал тише. — Боль может разъединять людей сильнее, чем что-либо ещё.       — Почему она так боится… Близости? — спросил я, сам ненавидя свою наглость, но отчаянно нуждаясь в ответе. — Не только со мной. Вообще. Вздрагивает от любого прикосновения.       Анджела молчала слишком долго, раздумывая над тем, говорить мне правду или нет.       — Они были в Порт-Анджелесе в ночь перед аварией, поехали отмечать выпуск из школы в каком-то баре. Джессика, Лорен, Майкл, Эшли и Тайлер. Утром все вернулись, а Джессика нет. Сказали, что подумали, что она ушла из бара и решила вернуться в Форкс одна. Родители поехали за ней…       — Что? — я резко перебил ее, мой собственный голос прозвучал слишком резко. — Они бросили ее там?       Анджела покачала головой:       — Я не знаю подробностей, Джессика ни слова не сказала о случившемся той ночью в Порт-Анджелесе. Это мне рассказал Майкл. В какой-то момент они вышли, а она осталась за столиком в баре, после ее не видели. — Анджела не сказала ни слова, но в ее мыслях я прочел ее версию событий. Мне стало не по себе.       Мысли Анджелы словно ударили меня, выбив кислород из легких, так что дышать стало трудно, хотя я вовсе не нуждался в дыхании. Всё разом встало на свои места с ужасающей, мерзостной ясностью.       Я представил, как все было на самом деле. Джессика, брошенная друзьями, вышла одна из бара расстроенная… Я в красках видел историю Розали в ее воспоминаниях, и меня замутило. Но Джессика никогда не думала о том, что было той ночью. Словно на этой истории стоял блок, поэтому я сомневался. Вина за смерть родителей — это было понятно. Но этот всепоглощающий, животный ужас перед прикосновениями. Перед близостью, возможностью быть уязвимой. Её паническая атака в спальне была не страхом передо мной. Джессика никогда не боялась меня, с самого первого дня в школе. Это был триггер. Память тела, прорвавшаяся сквозь все барьеры. Что я сделал не так?       Мысль вернулась обратной к той ночи. Они бросили её пьяную, расстроенную, одну в чужом городе. А потом… потом случилось то, что случилось. И утром, охваченные уже другим чувством вины за своё малодушие, придумали самое простое объяснение случившемуся: «она сама ушла». Никто из них даже не попытался докопаться до правды, узнать, что с ней случилось… Оставив ту ночь в прошлом навсегда. А её родители… О боже. Её родители поехали спасать дочь.       Ярость застилала мне глаза. Первозданная, слепая, кровавая ярость, от которой моё каменное тело затрещало по швам. Я почувствовал вкус жажды, которую давно не испытывал в таком чистом, убийственном виде. Лорен. Майк. Тайлер. И эта маленькая подхалимка Эшли Даулинг. Их лица всплыли передо мной. Они оставили её одну. Их трусость, глупость создали условия для ее кошмара.       — Эдвард? — голос Анджелы, полный тревоги, прозвучал словно из-под воды. — Эдвард, что с тобой?       Я не смог ответить. Мои челюсти были сжаты так, что гранит мог бы рассыпаться в порошок. Я видел Джессику в новом свете. Каждое вздрагивание, каждая отстранённая улыбка, каждый раз, когда она замирала при моём приближении… Это был немой отчаянный крик того, кто пережил насилие. Она решила исчезнуть не из слабости. Это была попытка переписать реальность: убрать жертву, чтобы преступление никогда не случалось.       — Мне нужно идти, — выдавил я, и мой голос прозвучал как скрежет камня по камню.       — Эдвард, подожди! Что ты собираешься делать?       Что я собирался делать? Я видел это с пугающей чёткостью. Я найду их, каждого, загляну в мысли и найду там ту ночь. Я вырву правду когтями, если потребуется. А потом… Потом для них наступит тьма. Тихая и окончательная.       — Я не знаю, — вдруг растерянно произнес я, ярость, еще секунду застилавшая мне глаза, вдруг куда-то испарилась, потому что перед лицом возникли пустые глаза Джессики.       — Ты её любишь? — неожиданно спросила Анджела прямо, без предисловий.       — Да, — ответил я без колебаний.       — Тогда не делай глупостей, Эдвард. Я понимаю, что ты собираешься сделать, понимаю твою ярость, но думаю, что это не стоит того. Просто не бросай ее одну, ладно? И звони, если понадобится помощь. Я учусь в Сиэтле, но могла бы приехать на выходные в Портленд.       Я смог только рассеянно кивнуть, понимая, что Анджела права от начала до конца.       — Спасибо. Лучшей подруги, чем ты, представить сложно.       Когда мы распрощались с Анджелой, я отправился домой к своей семье, с которой мы не виделись больше года.       Дорога к дому Калленов тянулась вечностью и в то же время пролетела в один миг. Каждый знакомый поворот будил в памяти сотни воспоминаний, но все они были приглушены, словно затянуты слоем толстого стекла. Мои мысли были там, в Портленде, в нашей квартире, где, как я знал, Джессика сейчас сидела одна.       В гостиной пахло хвоей и воском свечей, Эсме уже начала готовиться к Новому году. Обняв меня, она спросила мягким, ненавязчивым тоном, полным надежды:       — Останешься с нами?       Я покачал головой, целуя её в щеку.       — Не могу, я должен вернуться.       В золотистых глазах Эсме мелькнуло понимание и тень печали. Она кивнула, не упрашивая.       За время моего отсутствия здесь почти ничего не изменилось. Дом по-прежнему дышал спокойствием и уютом, который возможен только среди своих. Элис сидела в гостиной с книгой, поджав ноги под себя, сосредоточенная и неподвижная. Но стоило ей заметить меня, как книга была забыта. В одно мгновение сестра оказалась рядом и с привычной порывистостью кинулась мне в объятья, словно стараясь наверстать все упущенное время.       — Тише, это всего лишь я… — засмеялся я, ставя ее на пол.       В углу комнаты Джаспер и Эммет продолжали сражение в приставке. Судя по раздраженным возгласам и резким движениям, Эммет явно проигрывал и был этим крайне недоволен. Услышав шум, они оба обернулись. Джаспер лишь коротко кивнул, во взгляде его мелькнуло облегчение, а Эммет фыркнул, бросив контроллер на диван, и ухмыльнулся так, будто мое появление внезапно дало ему повод забыть о поражении.       Я сделал несколько шагов вперёд, позволяя этому ощущению привычности окончательно накрыть меня. Элис всё ещё держалась рядом, словно боялась, что я снова исчезну, если она ослабит хватку. Я мягко коснулся её плеча, и она, наконец, отстранилась, внимательно вглядываясь в моё лицо, будто искала в нём ответы на вопросы, которые не решалась задать вслух.       — Так что, Эдвард, — Эммет прищурился, откинувшись на спинку дивана, — ты надолго к нам?       Я уже открыл рот, чтобы ответить, но Элис опередила меня. Она резко выпрямилась, и её взгляд на мгновение стал стеклянным, отсутствующим.       — Он скоро уедет, — произнесла сестра тихо, но уверенно, — и больше не вернётся.       В комнате повисла тишина. Джаспер напрягся, бросив на Элис быстрый взгляд, а Эсми побледнела, если такое возможно. Эммет нахмурился, переводя взгляд с неё на меня, уже без привычной ухмылки.       Я молчал, потому что не знал, как это прокомментировать. Элис что-то видела, но сейчас отчаянно пыталась это скрыть от моего дара.       — Элис… — начала Эсми, но осеклась, словно боялась услышать продолжение.       Элис медленно моргнула и снова стала собой, однако выражение её лица осталось напряжённым. — Я не знаю, когда и что случится, — добавила сестра мягче, — но его уже никогда не будет с нами.       Эммет резко выпрямился.       — Эй, вообще-то он стоит прямо перед нами, — буркнул он, стараясь свести всё к шутке, но голос предал его.       — Ты должен остаться, — взмолилась Элис. — Эдвард, пожалуйста... Случится что-то нехорошее, если ты уедешь...       Я сделал глубокий вдох. Слова, которые я репетировал в голове всю дорогу, внезапно показались чужими.       — Элис, я не могу остаться, — сказал я наконец. — Меня ждут. Если я не уеду, то тоже случится что-то нехорошее. Ты можешь сказать конкретно?       — Потому что ничего не понятно, твое будущее словно в тумане, но я не вижу тебя с нами.       Эсме резко отвернулась к окну. Джаспер едва заметно напрягся, удерживая эмоции в комнате от эмоционального всплеска. Эсми сделала шаг ко мне, но остановилась, будто поняла, что уговаривать сейчас бесполезно.       — Ты уже попрощался, да? — тихо сказала сестра, глядя мне прямо в глаза. — Просто ещё не произнес это вслух.       И в этот момент я понял, что действительно приехал попрощаться. Любые слова сейчас были бы лишними, поэтому я не стал никому ничего объяснять. Я по очереди посмотрел на каждого из них, стараясь запомнить лица, как Эсми сжимает руки, как Эммет хмурится, не находя подходящей шутки...       Эсми всё же подошла первой. Она обняла меня крепко, почти отчаянно, словно пыталась удержать. — Что бы ни случилось, ты всегда наш сын, — прошептала она. — И помни: у тебя есть дом, даже если ты решишь в него не возвращаться.       Эммет коротко кивнул и хлопнул меня по спине, чуть сильнее, чем следовало. — Смотри не пропади, брат.       Джаспер молчал, но его взгляд был полон понимания. Элис подошла последней. Она не обняла меня, лишь взяла за руку на секунду. — Мне жаль, — сказала она тихо. — Я бы хотела увидеть другой исход.       Я отпустил её ладонь и развернулся, не оглядываясь. Каждый шаг к выходу отдавался внутри чем-то глухим и окончательным.       Надо было поговорить еще с одним членом семьи, которого не было в гостиной.       Я нашёл Розали в гараже. Она полировала капот своего BMW. Звук моих шагов заставил её замереть на миг, прежде чем она продолжила движения. Машины стояли ровным рядом, безмолвные свидетели нашей вечности.       — Розали, — начал я, и мой голос прозвучал непривычно хрипло даже для меня. — Мне нужен совет.       Она не обернулась.       — Если это о твоей грустной человечке, я не лучший советчик. Слышала, она родила от волка ребенка.       Я покачал головой и оперся на капот автомобиля:       — Я встретил их с Джейкобом сегодня в городе. У Беллы всё хорошо. Думаю, поступил правильно, когда уехал. Есть девушка… — Розали удивлённо приподняла бровь. — Там, в Портленде. Она мне дорога.       — Новая человеческая подружка? — усмехнулась Роуз. — Из-за нее ты собираешься уйти? Я слышала ваш разговор с остальными. Удачи тебе.       — Роуз, пожалуйста, я сейчас не об этом. Мы все были людьми когда-то. Думаю, она пережила то же самое, что и ты…       И затем тихо добавил слово, которое жгло мне язык: «Насилие».       Тряпка в её руке замерла, плечи напряглись. Медленно, очень медленно, сестра повернулась в мою сторону. Её идеально прекрасное лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевала буря.       — Ты знаешь, кто? — спросила Роуз сквозь стиснутые зубы.       — Не знаю, но я найду. И когда найду…       — Ты убьёшь его, — закончила она за меня, и в её голосе не было вопроса, только констатация факта. Она отбросила тряпку и подошла ближе, встав возле меня. Её взгляд прожигал меня насквозь. — И это принесёт тебе облегчение на пять минут. А ей? Что это даст ей?       Я молчал, потому что не думал о ней в этот момент. Я думал о мести.       — Ты хочешь знать, что делать? — её голос стал низким. — Забудь о нём. Сосредоточься на ней и запомни три вещи. Во-первых: никогда, слышишь, НИКОГДА не требуй от неё рассказать. Ни подробностей, ни имён, ни чувств. Если она захочет, то сделает это сама. Через год, через десять лет или никогда. Твоё право только слушать, если она говорит. И молчать, если нет.       Розали сделала паузу, давая словам осесть у меня в сознании.       — Во-вторых: перестань бояться её сломать. Ты думаешь, она хрустальная? Она уже разбита. Ты не можешь разбить то, что уже рассыпалось на осколки.       — И в-третьих? — спросил я, оглушённый её жестокой, безжалостной прямотой.       — В-третьих, — она впилась в меня взглядом, — задуши в себе эту ярость, когда рядом с ней. Она и так живёт со своим внутренним монстром. Ей не нужен рядом ещё один — твой. Ей нужна не твоя жажда крови, а способность просто быть рядом, когда её мир рушится, и не развалиться самому. Это сложнее, чем убить. В тысячу раз сложнее.       Сестра отвернулась и снова взялась за полировку, будто выдав всю ту боль, что копилась в ней века.       — Она никогда не забудет о случившемся, запомни, — прошептала Роуз уже больше себе, чем мне. — У меня не получилось. Ты должен это понимать. Будь её стеной, опорой. Всё остальное вторично.       Я стоял, впитывая её слова, каждое было как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба моей ярости. Она была права. Месть была для меня. Для Джессики же мне нужно было стать чем-то иным. Не рыцарем-мстителем или спасителем, а просто территорией, объявленной вне зоны боевых действий. Местом, где война наконец-то прекращалась.       — Спасибо, Розали, — сказал я искренне.       — Не благодари. Просто не облажайся. И если найдёшь того, кто это сделал, — она бросила на меня взгляд, в котором вспыхнула вся её первобытная, нечеловеческая жестокость, — позови меня. Мы разберёмся. А теперь проваливай, я не буду слишком по тебе скучать...       Я кивнул, улыбнувшись. Розали была в своем неповторимом образе, но я знал что она будет скучать, так же как и я по ней.       Покидая дом, я чувствовал себя не спокойнее, но разум стал яснее… Ярость никуда не делась, тлела в груди холодным, твёрдым угольком. Но теперь она была упакована, запечатана и отложена в самый дальний ящик. Потому что сестра права, это сейчас не главное.       Я сел в машину и направился в Портленд, обдумывая каждый совет Розали. Они звучали у меня в голове чётким, неумолимым ритмом, заглушая рёв двигателя.       «Забудь о нём. Пока. Сосредоточься на ней».       Я сжал руль так, что кожаный чехол затрещал. Гнев был удобен. Он давал цель — найти, наказать, уничтожить. Забота же была terra incognita — неизведанная, опасная территория, где я мог сделать всё неправильно,только ухудшив ее состояние.       «Никогда не требуй от неё рассказать».       Знание, которое я нёс в себе, было тяжёлым и ядовитым. Искушение было велико — осторожно подвести её к этому, дать понять, что я знаю и принимаю. Но это было только моей потребностью — облегчить свою ношу, получить подтверждение. Для неё же это могло стать новым витком боли.       «Задуши в себе эту ярость, когда рядом с ней. Ей нужна твоя тишина».       Это было самым сложным. Ярость стала частью меня, адреналином в моих окаменевших жилах. Но я готов с ней бороться до конца.