Мотылёк

      Пэнси сидела на углу кухонного островка, закинув длинные бледные ноги на спинку стула. Она лениво вращала в пальцах запотевшую бутылку соуса для болоньезе и с подозрительной сосредоточенностью вчитывалась в мелкий шрифт состава. Когда Гермиона вошла, Пэнси даже не шевельнулась. — Извини, это… работа. — С каких пор ты работаешь с Забини? — рассеянно уронила Паркинсон, не отрывая взгляда от пёстрой упаковки.       Гермиона помедлила с ответом. Вместо этого она щёлкнула пальцами, и пачка макарон выпорхнула из ближайшего шкафа прямо в подставленные руки, а кастрюля, полная воды, сама встала на плиту. Всему этому её научила миссис Уизли, когда Гермиона ещё была подростком. Затем она вскрыла пачку и заставила огонь вспыхнуть. Пламя взметнулось слишком резко, и кастрюля с глухим лязгом подпрыгнула на решётке. — Чёрт, — вырвалось у Гермионы. — Чёрт!       Она попробовала выключить газ, но ручки плиты уже успели раскалиться. Пальцы обожгло, она втянула воздух сквозь зубы и выругалась снова. Пэнси лениво повела кистью, и пламя послушно исчезло. — Да что с тобой сегодня такое, Мими?       Гермиона прижала обожжённые пальцы к холодному граниту столешницы, поморщилась и на секунду задержала дыхание. — Извини. Я просто… — она провела ладонью по волосам, — нервничаю. У меня изъяли ноутбук и отстранили от работы. Патрисия сказала — временно. Только у меня дурное предчувствие. — Мерлин, Грейнджер, — Паркинсон усмехнулась, — а я уж решила, всё дело во мне. И в Нотте. Давай я попрошу мужа разобраться? «Хроникл», в конце концов, принадлежит нам.       То, с какой небрежной лёгкостью Пэнси напомнила ей, что она теперь Ямада, заставило внутренности Гермионы сжаться в болезненный, туго затянутый узел. Своим расследованием она вредила не только себе, но и подруге. И кто знает, вполне возможно, Паркинсон была даже не в курсе происходящего. — Нет, не нужно. Всё в порядке. — Гермиона постаралась, чтобы голос звучал достаточно убедительно. — Это и правда временно, просто я, как обычно, придала всему слишком большое значение. Они думают о перераспределении ресурсов и, возможно, переведут меня в другой отдел.       Ложь вышла сухой и ломкой, она почти физически ощущала, как фальшивые слова застревают в горле. Именно эту версию озвучила Кавана: перераспределение. Ни слова о том, что Ямада поджали хвосты, стоило ей копнуть глубже, чем следовало. Сердце грохотало где-то в желудке. Скорее всего, её сдал Прингл. Или Малфой. — В любом случае, детка, только скажи, если понадобится приструнить парочку бюрократов. — Пэнси легко спрыгнула на пол, одёрнула короткую джинсовую юбку и скользнула взглядом по своим длинным заострённым ногтям, покрытым чёрным лаком. — Если захочешь, вся газета будет твоей.       Она подняла глаза на Гермиону, и в наступившей паузе воздух между ними будто сгустился. — Так… — голос Пэнси упал до вкрадчивой, почти мурлыкающей ноты, — что там у тебя с Забини? — Ничего такого, — очередная полуправда. — Я просто обещала свести его с Эдгаром. — С Эдгаром? — Пэнси вскинула тонкие брови. — И зачем Блейзу Забини понадобился твой друг-гей? — Он не… — Гермиона осадила себя на полуслове. — Я не спрашивала. Просто дала номер. Прекрати, Пэнси, мне уже начинает казаться, что ты меня в чём-то подозреваешь. — За последние несколько дней ты назначила встречу Тео, потом исчезла с Малфоем, а теперь воркуешь с Блейзом. Чертовски любопытно, что они все в тебе нашли. — Что? — выдохнула Гермиона. — Грейнджер, у Нотта будет ребёнок. — Пэнси выдержала паузу ровно настолько, чтобы сказанное стало значимым. — Я хочу, чтобы он был счастлив. А он теперь почти каждую минуту спрашивает про тебя. И про то, почему ты проводишь время с Драко, который — на минуточку — ненавидит его до сих пор. — Она склонила голову к плечу и закончила почти сочувственно: — Возможно, ты и не хотела, но стала частью чужой ссоры.       Синяк на скуле Паркинсон, до сих пор скрытый косметическими чарами, снова проступил сквозь тонкий слой иллюзии. Гермиона задержала на нём взгляд и снова подумала о том, какой Пэнси явилась к ней: заплаканная, с потёкшей тушью, в изорванном топе. А следом нахлынуло другое: как брюнетка неделями её игнорировала, когда чертовски была нужна. Неужели Малфой прав — и она, Гермиона, абсолютно жалкая? — Мы же были лучшими подругами, Мими. Когда всё стало таким… сложным?       Гермиона вытерла руки полотенцем, не глядя на неё. А когда заговорила, голос прозвучал глухо. — Когда ты выбрала сторону Нотта. Он бросил меня, а ты решила, что он больше нуждался в друге, чем я.       Они никогда об этом не говорили. Два года назад, когда Теодор отправил ей то прощальное сообщение, мир Гермионы разлетелся на миллиарды крошечных осколков. Она выплакала всё, что у неё было, на плече Гарри. Гарри, который прилетел к ней из другой страны, хотя к тому времени они уже давно не общались, как прежде. И ни разу за эти два года она не сказала Пэнси, что она была ей нужна. — Говоришь, как Драко. — Пэнси скрестила руки на груди. — Я не выбирала никаких сторон. Тео всегда был мне ближе. — Это звучит жестоко. — Так и есть. Но он не хотел бросать тебя. Если уж на то пошло, вини во всём Малфоя. — Малфой — придурок. Но он не вселенское зло. — После того, что я тебе сейчас скажу, он покажется тебе именно таким. — О чём ты? — Ты помнишь Асторию? Сестру Дафны. Они оба были влюблены в неё с первого курса. Если коротко: она разбила сердце обоим. Сначала закрутила с Драко, потом — с Тео. И Драко решил, что во всём виноват Тео. — Я знаю эту историю. — Гермиона нахмурилась. — Всё равно не понимаю, при чём здесь я. С конца шестого курса просто всё стало… напряжённым. — Драко — мстительный, расчётливый сукин сын. Он поклялся, что отныне любая девушка Тео будет принадлежать и ему. Сначала пытался сделать так, чтобы ты сама бросила Тео — не помнишь? А когда не вышло, сделал так, чтобы Тео бросил тебя.       Из Гермионы вдруг вырвался смешок. Как же ничтожно всё это звучало теперь, учитывая всё, что с ними стало. Она попробовала покопаться в себе, осторожно, точно пальцами в остывшей золе, и не обнаружила там ничего, кроме глухой, устоявшейся тоски. В конце концов, она всегда отчаяннее нуждалась в друзьях, чем в любви. И если уж сожалела о чём-то по-настоящему, то лишь о том, как незаметно отдалилась тогда от Гарри и Рона. Хотя, положа руку на сердце, она всё ещё что-то чувствовала к Теодору. И, вероятно, будет чувствовать всегда. — Думаю, я устала, — первой нарушила молчание Паркинсон.       Гермиона не стала перечить. Пэнси прошла мимо и на секунду сжала её ладонь. Хлопнула входная дверь. Грейнджер осталась стоять посреди кухни, глядя на брошенные продукты для болоньезе и бутылку вина, которую притащила Пэнси. Вздохнула, щёлкнула пальцами, и бокал сам скользнул в ладонь, точно вложенный чьей-то заботливой рукой. Она усмехнулась краешком губ. Всё же это было чертовски хорошее умение.

***

      Позже, когда Гермиона в третий раз набрала номер Теодора и вслушивалась в длинные гудки, глядя в потолок, — она решила, что завтра непременно обвинит во всём Паркинсон. Та бросила её одну, с бутылкой вина и развороченным сердцем. Чего ещё было ожидать? Разумеется, ей стало жизненно важно разобраться — что же всё-таки произошло и какова доля вины Драко. Она нажимала на вызов, толком не надеясь на ответ. Но он ответил, был один, и пригласил её в свой роскошный пентхаус.       Она надела то самое платье, в котором была в «Якоре», — единственное подходящее, что нашлось в шкафу, учитывая обстоятельства. Ткань скользнула по плечам, обтянула бёдра. Волосы собрала в высокий тугой хвост и вдела ноги в высокие туфли.       Гермиона замерла перед зеркалом. Из отражения на неё смотрела незнакомка. И где-то на границе сознания мелькнула смутная, неуютная мысль: Астория Гринграсс выглядела примерно так же — столько, сколько она себя помнила.       Квартира Нотта располагалась на последнем этаже панорамной башни корпоративного комплекса «Ямада-Холдинг». Пространство встретило её густым полумраком и стеклянной стеной во всю гостиную, за которой ночной город переливался холодными огнями. В другое время она бы с жадностью исследовала здесь каждый угол. Но сейчас мысли плыли, размытые алкоголем и тревогой, и она позволила себе просто шагнуть внутрь.       Её сердце пропустило удар, стоило Тео появиться в поле зрения. Он вышел из полумрака коридора в простой тёмно-зелёной футболке (тех самых, которые любил всегда), в мягких серых спортивных штанах, босиком. Тёмные кудряшки ещё блестели от влаги, и весь он был какой-то трогательный, домашний, немыслимо знакомый. — Гермиона, — выдохнул он, и звук её имени в его голосе почти физически отозвался где-то под ключицами. Тео оглядел её с ног до головы. — Всё в порядке? Выглядишь… напуганной. То есть, прости, ты выглядишь потрясающе. Но слегка напуганной.       На секунду повисла тишина. Они застыли в разных концах комнаты и смотрели друг на друга, не решаясь сократить расстояние. Грудная клетка Гермионы часто вздымалась и опадала; платье натягивалось на рёбрах с каждым вдохом. Всё выпитое вино будто разом выветрилось, оставив разум пугающе острым. Мысли неслись с бешеной скоростью, и она не могла ухватиться ни за одну. — Я… — Что…       Они заговорили одновременно. Звук собственного голоса, споткнувшегося о его, заставил Гермиону коротко выдохнуть. — Давай ты, — Тео тепло улыбнулся. — Извини, если я нарушила твои планы… — Ты ничего не нарушила, — ответил он слишком быстро. — Просто я хотела тебя увидеть. И поговорить. — О чём? — Тео, — она тоже улыбнулась, — я как раз пытаюсь тебе сказать.       Он вдруг сорвался с места и в один миг оказался прямо перед ней. Носки его босых ног почти касались острых кончиков её туфель. Гермиона ощутила запах мыла и чуть влажного хлопка. — Извини, — он поморщился и провёл ладонью по затылку, — я просто чертовски рад, что ты позвонила. Я тоже хотел тебя увидеть. И поговорить. Но абсолютно не знал, как к тебе подступиться. Пэнси сказала, это плохая идея. Хотя, — усмешка тронула его губы, — она считает плохой идеей всё, что связано с выяснением чувств. — Он перевёл дыхание и заговорил быстрее, точно боялся, что она перебьёт: — Когда ты пришла в клуб, я просто растерялся. Я должен был проявить больше инициативы, но увидеть тебя — спустя, сколько? Два с половиной года? — это было сродни чуду. Ты ни капельки не изменилась, честное слово. Я смотрел на тебя и думал только о том, как же ты потрясающе выглядишь. А потом ты исчезла с Драко. И я всё понял. Это была его идея, верно? Столкнуть нас именно тогда. Именно в тот вечер. Когда Саманта… когда я… Мерлин, это труднее, чем я думал. — Когда ты станешь отцом, — подсказала Гермиона.       Огонь в его глазах мгновенно потух. Тео отступил на полшага назад, и в груди у неё образовалась пустота,. Она обхватила себя руками, но это не помогло. — Да, — произнёс он. — Хотя я не до конца уверен, что это именно мой ребёнок. Мы с Самантой не совсем… верны друг другу. — Ты спишь с Пэнси? — вопрос сорвался с губ прежде, чем Гермиона успела подумать. Алкоголь всё ещё делал её язык быстрее рассудка. — Что? Нет. — Он выплюнул это почти с отвращением. — Паркс для меня почти сестра, Гермиона. — Извини.       Она опустила глаза, стыд горячей волной прилил к щекам, и взгляд зацепился за лакированный носок правой шпильки. Капля жёлтой краски. Когда она успела вляпаться? Гермиона застыла, разглядывая это крошечное пятно. Мысли разбежались, и она не сразу поняла, что Тео снова приблизился, и вздрогнула, когда его пальцы, горячие, шершавые, обхватили подбородок.       Он поднял её лицо мягко, но настойчиво, вынуждая смотреть в глаза. Огонь в них вспыхнул с новой силой. Так близко она могла пересчитать каждую родинку на его щеках и переносице. Она прикусила нижнюю губу и заметила то, чего не видела раньше: он стал выбривать тот участок брови, где проходил тонкий шрам, это придавало его лицу почти хищную дерзость. Тео, в свою очередь, опустил взгляд на её губы, и зрачки его расширились. — А ты, — заговорил он шёпотом, — спишь с Малфоем? — Нет, — выдохнула она, — конечно нет. — Хорошо.       Он кивнул, и сильнее сжал пальцами её подбородок. Гермионе казалось, что сердце, которое колотилось где-то у самого горла и настойчиво, почти болезненно толкало тело вперёд, к нему, — вот-вот остановится. Мурашки поползли по рукам, поднялись к затылку, волной прокатились по спине и ухнули куда-то в низ живота, защекотав внутреннюю поверхность бёдер. Кожа под платьем стала вдруг слишком чувствительной. Как же давно у неё никого не было. Вернее, Теодор был первым. И единственным. Драко снова назвал бы её жалкой, но она мысленно отмахнулась от него.       Но если сейчас она позволит случиться тому, к чему всё неумолимо шло, она себе этого никогда не простит. Поэтому вместо того, чтобы податься вперёд и попросить поцеловать её, она сказала другое: — Мне нужна вода с лимоном. Иначе меня стошнит.       Нотт моргнул, а потом рассмеялся. Он снова кивнул, отпустил её, велел осмотреться и исчез в глубине соседней комнаты, оставив её. Гермиона посчитала про себя до восьми, ровно столько, сколько потребовалось, чтобы дрожь в коленях немного унялась, тряхнула головой, мысленно веля себе собраться, и, стуча каблуками по натёртому до блеска полу, подошла ближе к панорамному окну.       Отсюда открывался почти весь Кэнэри-Уорф, море огней, пронзающих ноябрьский сумрак, стеклянные башни, уходящие в низкое лондонское небо, далёкая тёмная лента Темзы, рассекающая город надвое. Она упёрлась ладонью в холодное стекло, опустила лоб на пальцы и заставила себя дышать ровнее. — Роскошный вид.       Его голос раздался прямо за спиной, и Гермиона вздрогнула. Тео замер позади неё, отражение его силуэта проступило в оконном стекле — размытое, тёмное, — и в руках у него поблёскивали два прозрачных стакана. В одном плавали два кружка лимона. — Да, — она обернулась через плечо, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, — у тебя здесь довольно уютно. Тебе дали эту квартиру за работу в Холдинге? — Я купил её, — он сделал глоток и протянул второй стакан ей, едва ощутимо коснувшись её пальцев своими. — Спасибо. — Гермиона обхватила холодное стекло ладонью, благодарная за возможность хоть чем-то занять руки. — А почему именно здесь? — Красиво. Тихо. Безопасно. Мне нужно было место, где я мог бы отдыхать от бесконечных формул. — Ты всё ещё преподаёшь? Я натыкалась на твоё имя в паре монографий пару лет назад. Звучало внушительно.       Тео хмыкнул, и на его лице мелькнуло что-то среднее между смущением и усталостью. — Сейчас уже нет. Консультирую иногда, когда не отвертеться. Слишком много математики, чтобы пытаться объяснить это на ночь глядя. — Он помолчал, провёл большим пальцем по запотевшему стеклу. — И слишком скучно для такого вида. А ты? Как дела в газете?       Гермиона опустила глаза, наблюдая, как лимонная долька медленно переворачивается в воде. Раньше, когда они ещё были вместе, она рассказывала ему всё. И сейчас первым порывом было выплеснуть правду: сказать, как ей чертовски страшно находиться в собственной квартире после того послания; как она вздрагивает от каждого шороха в коридоре; как тяжело тащить всё это в одиночку. Слова уже подкатили к горлу, но она сглотнула. — Всё в порядке. Я получаю удовольствие от… — она запнулась, пожала плечами, — даже не знаю, от чего именно. — Возможности безнаказанно критиковать глупых и наделённых властью? — подначил он с усмешкой.       Гермиона фыркнула, но не успела ответить. Тео уже поставил свой стакан на журнальный столик, окружённый огромным чёрным диваном и двумя такими же креслами, и направился к противоположной стене. Там, на высокой тумбе, стоял старый магловский магнитофон. Он нажал на клавишу, и комната наполнилась глубоким женским голосом, по-французски певшим о неразделённой любви. Звук был тёплым, с лёгким потрескиванием старой плёнки.       Тео вернулся к ней, мягко забрал стакан из её пальцев, поставил рядом со своим и протянул руку. Гермиона издала испуганный писк, но всё же вложила свои пальцы в его. Он увлёк её в центр гостиной, положил её ладони себе на плечи, сжал пальцами и притянул к себе. Близко. Так близко, что она ощутила запах его кожи. Его щека прижалась к её виску.       Гермиона закрыла глаза. Они стали медленно двигаться, топчась на одном месте. И в это же мгновение ей отчаянно захотелось плакать от разрывающей нежности, оттого что всё это было так знакомо и так непоправимо утрачено. Она прикусила губу и заставила себя дышать ровнее. — Мими, — прошептал Тео. Когда-то это имя придумал он. А потом его подхватили все остальные, но для неё оно навсегда осталось только его. Нотт немного отстранился и медленно, едва ощутимо провёл носом под её ухом. — Я хочу тебя.       Он обхватил губами мочку её уха, и по телу прокатилась такая острая волна мурашек, что Гермиона дёрнулась, непроизвольно вжимая голову в плечи. Он не отстранился, лишь двинулся дальше, целуя скулу, щёку, веко, бровь, кончик носа, оставляя на коже влажные, исчезающие дорожки. Она замерла, почти перестав дышать. Когда его губы приблизились к её рту, он заколебался на одно короткое, бесконечное мгновение. А потом впился в неё, словно в спасительный плод.       Сначала она попыталась сопротивляться: ладони упёрлись в грудь, позвоночник напрягся, губы сжались в последнем инстинктивном протесте. Но быстро сдалась. Она выдохнула в его рот, и в то же мгновение его язык скользнул внутрь. Мир сузился до вкуса лимона, соли и чего-то ещё — того самого, что она безуспешно пыталась похоронить все эти годы.       Анализируя произошедшее уже потом, Гермиона так и не смогла вспомнить, как оказалась обнажённой. Он раздел её? Или она сама сбросила одежду, стремясь сократить расстояние до нуля? Их платье, футболка, штаны — всё исчезло. Тео потянул её за собой на диван, опустился на чёрную кожаную обивку и позволил ей забраться на колени. Нежно — до невозможного нежно — он провёл кончиками пальцев по её лицу, очертил скулы, скользнул по волосам, спустился к шее и соскам. Всё это время он следил взглядом за своими движениями. — Чёрт возьми, — пробормотал он, — ты ощущаешься почти так же, как и всегда.       «Почти». Его шершавые ладони опустились на бёдра, медленно провели по коленям. Гермиона чувствовала плечами холод, и инстинктивно придвинулась ближе. Её тело желало другого: грубости, резкости, боли. Чтобы он схватил её, сжал, дёрнул на себя. Чтобы физическая боль заглушила ту, что пульсировала под рёбрами. Но Тео был нежен. Осторожен, как и всегда. И она была ему за это благодарна.       Первые два раза Гермиона была сверху. Ничего не почувствовала и не кончила, когда он завершил слишком быстро. Третий раз он был сзади и настойчиво пытался заставить её возбудиться. Она стонала, чувствовала, как ползут по вискам капельки пота, и мысленно умоляла себя перестать зацикливаться на том, как ощущается обивка под коленями. Гермиона считала, ожидая, когда это кончится. Стоило ей повернуть голову и заметить их отражение в затемнённых окнах, она наконец заплакала.