Аллергия

Луч солнца, горячий и настырный, как прилипчивый щенок, упёрся прямо в веко Догдэя. Он заворчал во сне, пытаясь отогнать назойливое сияние, но тут в дело вступил второй противник – пронзительный, визгливый звон будильника на прикроватной тумбочке. Не электронный, а самый что ни на есть старомодный, механический, с двумя колокольчиками сверху. Его он терпеть не мог, но и выбросить не мог – будильник подарила бабушка. Сонный рывок лапы – и тишина, оглушительная и благодатная. Догдэй замер на секунду, прислушиваясь к гулу в ушах, а затем с тихим стоном поднялся. Его золотистая шерсть, ещё не уложенная дневным ритуалом, торчала клочьями на затылке и груди. Большая, уютная комната была залита утренним светом, пылинки танцевали в его лучах, словно мириады микроскопических фей. По привычке, выработанной годами, он привёл в порядок постель, тщательно заправив покрывало и уложив подушки так, что ни одна морщинка не смела нарушить идеальную геометрию. Ритуал порядка успокаивал его, задавал верный тон дню. Только после этого он подошёл к шкафу. Выбор одежды был неслучаен. Белая хлопковая рубашка, свежая и отутюженная, тёмно-синие джинсы без лишних потертостей и пара классических коричневых замшевых туфель. Это был его доспех, его униформа для противостояния внешнему миру. Одеваясь, он поймал своё отражение в зеркале: доброе, немного уставшее лицо собаки с умными карими глазами, в которых всё ещё плавали остатки сна. Он взбил лапами шерсть на груди, придав ей более ухоженный вид, и глубоко вздохнул. «Всё будет хорошо. Обычный день. Лекции, обед, библиотека», – прошептал он себе мантру, положив ладонь на медную ручку двери. Дверь открылась беззвучно. И тут же его накрыло. Это было нечто иное, нежели просто духота. Воздух в коридоре действительно стал гуще, тяжелее, словно его налили в комнату, как сироп в стакан. Он был влажным, сладковатым и обволакивающим, с привкусом пыльцы и чего-то электрического, металлического, что лишалo его привычной опоры. Догдэю на мгновение показалось, что он шагнул не в коридор общежития, а в пасеку, залитую мёдом из другого измерения. В висках застучало, в глазах помутнело. Он инстинктивно схватился за косяк, чтобы не пошатнуться. — Догдэй! Голос прозвучал как удар хлыста по натянутой струне. Резкий, звонкий, неестественно оживлённый. Из полумрака коридора навстречу свету из его комнаты вышел Кэтнэп. Фиолетовый кот был одет с безупречной, почти театральной чёрной элегантностью. Облегающая чёрная рубашка с длинными рукавами, идеально сидящие чёрные брюки-чиносы и дорогие белые кроссовки, кристально чистые, будто только что из коробки. Его шерсть отливала сиреневым под солнцем, а зелёные, раскосые глаза смотрели на пса с непривычной, почти пугающей интенсивностью. — Как дела? Как утро? Как погода? – слова вылетали из него одним стремительным залпом. Он подошёл слишком близко, нарушая все неписаные правила личного пространства. Его длинный хвост подрагивал едва заметными, нервными движениями. Догдэй отшатнулся, стараясь не вдыхать этот странный воздух – и исходящий от кота аромат дорогого парфюма с нотками сандала и мяты, который сегодня пах как-то… химически. — Да… всё прекрасно, как видишь, – выдавил он, отводя взгляд. Ком в горле рос с каждой секундой. Нос предательски защекотало. Он потянулся к карману джинсов, достал аккуратно сложенную упаковку бумажных салфеток, отщёлкнул одну и, отвернувшись, громко, с надрывом высморкался. — Аллергия? – голос Кэтнэпа прозвучал с неподдельным, почти клиническим интересом. Он не спускал с пса глаз, будто фиксируя каждую его реакцию. — Пустяк, – прохрипел Догдэй, стараясь придать голосу твёрдости. – Обычная, весенняя аллергия. Цветёт что-то. Он скомкал салфетку в лапе, намереваясь зажать её в кулаке до ближайшей урны. Но Кэтнэп был стремителен. — Давай салфетку, я выкину её, – кот сделал быстрый шаг вперёд и протянул лапу. Его движения были плавными, но в них чувствовалась стальная пружинистость. Догдэй замер, сжимая бумажный комок. Это было… невероятно. Кэтнэп. Тот самый Кэтнэп, который с первого курса славился своим ледяным высокомерием. Кот, который игнорировал приветствия, отвечал на вопросы односложным мычанием и смотрел на окружающих, будто на надоедливых мух, недостойных его великолепия. Кот, который открыто заявлял, что «социум – это проказа для ума». Этот самый кот теперь стоял перед ним с неестественной, натянутой улыбкой и предлагал выбросить за ним использованную салфетку. Мысль отказаться промелькнула и погасла. Противостоять этому напору было слишком энергозатратно. Словно во сне, Догдэй протянул смятую бумагу. Пальцы Кэтнэпа ловко подхватили её, стараясь не коснуться его ладони. — Минутку, – бросил кот и развернулся. Его силуэт растворился в тенистом конце коридора, ведущем к мусоропроводу. Догдэй остался стоять один, опираясь о стену. Густой воздух всё ещё давил на лёгкие. Тревога, смутная и липкая, как паутина, обволакивала сильнее, чем странная атмосфера. Что, чёрт возьми, только что произошло? Это был не Кэтнэп. Это была его точная, но абсолютно неузнаваемая копия. Спустя ровно три минуты – Догдэй машинально отсчитал секунды – кот вернулся. Его лапы были пусты. Он шёл той же быстрой, энергичной походкой. — Ну что, пошли на лекции? – спросил он, и его голос вновь зазвенел фальшивой бодростью. Догдэй посмотрел на него, потом на дверь своей комнаты, за которой оставался островок привычного, пусть и одинокого, спокойствия. Инстинкт кричал, что сегодня из дома выходить не стоит. Но остаться – значило остаться наедине с этим странным котом и его внезапной заботой, что было ещё страшнее. — Пошли, – наконец сказал он, чувствуя, как комок в горле сменяется тяжёлым холодком в животе. – Сейчас я только таблетку выпью… и пойдём. Он отвернулся, чтобы скрыть дрожь в лапах, и направился к своему столу за антигистаминным средством. Спиной он ощущал на себе пристальный, не моргающий взгляд двух зелёных глаз, которые, он был готов поклясться, сейчас светились в полумраке коридора собственным, неестественным светом. Догдэй повернулся спиной к навязчивому взгляду кота, пытаясь создать иллюзию уединения. Его лапы, чуть заметно дрожа, потянулись к баночке с антигистаминными таблетками. Он открутил крышку, вытряхнул на ладонь две маленькие белые пилюли – привычная доза, отработанная годами борьбы с весенним цветением. Он налил воды в стакан из-под крана в небольшой раковине в углу комнаты. Вода была прохладной, почти ледяной. Он запрокинул голову, бросил таблетки в пасть и запил их большим глотком, чувствуя, как холодная влага растекается внутри, ненадолго прогоняя внутренний жар тревоги. Именно в этот момент он увидел отражение в стекле фамильного фото на стене. В нём, как в тусклом зеркале, отражалась дверь, а в её проёме – силуэт Кэтнэпа. Кот не стоял на месте. Он медленно, бесшумно, как тень, приближался. Его движения были плавными, гипнотическими, словно у хищника, крадущегося за добычей. Он не сводил с Догдэя своих зелёных глаз. В этом взгляде не было привычного высокомерия или скуки. Была какая-то невыносимая, всепоглощающая концентрация. Догдэй резко обернулся, ища глазами реального, а не отражённого кота. Кэтнэп замер в паре шагов от него. На его утончённом лице застыла маска спокойствия, но в глазах, широко раскрытых, плясали какие-то странные искорки. На секунду – всего на одну безумную секунду – Догдэю, или, как он сам себя мысленно называл в минуты волнения, Дэю, показалось, что он видит в этом кошачьем взгляде… обожание. Неистовое, почти религиозное преклонение. Тот взгляд, каким смотрят на икону или на единственного спасителя. Мысль была настолько чудовищной и нелепой, что Дэй внутренне содрогнулся и отбросил её прочь, как раскалённый уголёк. «Аллергия. Галлюцинации от таблеток. Невыспался. Что угодно, только не это», – пронеслось у него в голове. Он нервно поставил стакан на стол с таким звонким стуком, что сам вздрогнул. — Пошли? – повторил свой вопрос Кэтнэп. Его голос снова звучал ровно и жизнерадостно, будто тот странный момент лишь привиделся Дэю. Пес лишь молча кивнул, накинул на плечо рюкзак и направился к выходу, стараясь идти быстро. Кот легко зашагал рядом, его чёрная фигура контрастировала со светлыми стенами коридора. Воздух на улице оказался ненамного легче. Он был напоен ароматом цветущих магнолий, стоящих у входа в общежитие, но сладковатая, удушающая нота, которую Дэй почувствовал в коридоре, никуда не делась. Она лишь слегка приглушилась, растворившись в уличных запахах. — Знаешь, я тут подумал, – начал Кэтнэп.. Мы ведь учимся вместе уже второй год, а практически ничего друг о друге не знаем. Глупо как-то. Дэй промолчал, просто бросив на кота настороженный взгляд. — Ну, например, откуда ты? – не отставал Кэтнэп. – Я вот из большого города, с его стеклом и бетоном. А ты? Чувствуется в тебе что-то… провинциальное. Умиротворяющее. — С окраины, – коротко бросил Дэй, ускоряя шаг. – Маленький городок у леса. — О, лес! – воскликнул Кэтнэп с неподдельным, казалось, интересом. – Это же прекрасно. Часто гулял? Наверное, много друзей-зверей в детстве было? Белочки, ежики… Вопрос прозвучал как шутка, но произнесён он был с абсолютно серьёзным, даже жадным любопытством. — Нет, – сухо ответил пес. – Я больше один гулял. Читал. — Книги! Классика? Фантастика? – Кэтнэп, казалось, ловил каждое его слово, как голодный – крошки. – А родители? Они тоже такие же… спокойные? Дэй почувствовал, как у него защемило где-то внутри. Разговор задевал за живое. Кэтнэп, обычно равнодушный ко всему, что не касалось его самого, вдруг проявил неестественную осведомлённость в темах, которые могли бы его заинтересовать. Слишком осведомлённость. — Папа – строитель, мама – библиотекарь, – сквозь зубы выдавил Дэй. – Всё обыкновенно. Спроси что-нибудь о лекциях, в конце концов. — Лекции – это скучно, – отмахнулся кот, и в его голосе на мгновение мелькнула знакомая старая высокомерная нотка. Они уже подходили к корпусу университета, огромному готическому зданию из красного кирпича. Дэй вздохнул с облегчением, думая, что этот допрос наконец закончится в шумной аудитории. Он ошибся. Они вошли в лекционный зал. Студенты – перешёптывались, расставляли планшеты, занимали места. Дэй, следуя старой привычке, направился к своему привычному месту – на третий ряд, у окна, где его обычно никто не беспокоил. Он сбросил рюкзак на пол, собираясь занять свой островок спокойствия, как вдруг почувствовал лёгкое движение рядом. Кэтнэп, не говоря ни слова, скользнул на соседнее место, которое обычно всегда пустовало. Он поставил свой идеальный чёрный рюкзак на стол и повернулся к Догдэю. — Отличное место, – произнёс он, и его голос прозвучал тихо, но чётко, заглушая предлекционный гул. – Видно всё. И доску, и преподавателя… и тебя. Он устроился поудобнее, развернувшись всем корпусом к Дэю, словно собирался слушать не лекцию по квантовой физике, а исключительно его. Его зелёные глаза, суженные в полутёмном зале, вновь уставились на пса с тем же гипнотическим, немигающим вниманием. Догдэй почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его личное пространство, его тихая гавань была снова грубо нарушена. Прозвенел звонок, началась лекция по квантовой физике. Ничего необычного. Это удивило Дэя. После того как лекция кончилась, был маленький перерыв, после чего началась новая лекция “история искусств” Лекция по истории искусств была обычно тихим пристанищем для Догдэя. Профессор Барнс, старый седой филин в потёртом твидовом пиджаке, монотонным, убаюкивающим голосом вещал о влиянии эпохи Возрождения на современную архитектуру. Свет из высоких арочных окон мягко разливался по залу, пылинки танцевали в его лучах, как и утром в комнате. Но сегодня Дэй не мог погрузиться в привычный транс. Он старательно водил лапой по конспекту, выводя ровные строчки, но каждая клеточка его тела была напряжена и обращена не к кафедре, а туда, где сидел Кэтнэп. Он не смотрел прямо. Он просто… чувствовал. Чувствовал на себе немигающий, тяжёлый взгляд. Он видел периферийным зрением, как кот не шевелится, не конспектирует, не отводит глаз. Его зелёные зрачки, узкие в полумраке зала, были прикованы к профилю пса, к движению его лапы, к тому, как он иногда потирал переносицу, пытаясь сосредоточиться. Это был не интерес однокурсника. Это было изучение. Наблюдение. Воздух между ними снова сгустился, стал вязким. Дэю казалось, что даже звуки голоса профессора доносятся до него сквозь эту плотную, сладковатую пелену, приглушённые и искажённые. Он ловил себя на том, что задерживает дыхание, а потом делает слишком глубокий и шумный вдох, на который кот тут же реагировал лёгким поворотом головы, будто фиксируя реакцию. Звонок, возвещающий об окончании пары, прозвучал для Дэя как спасительный набат. Он вздрогнул, словно его выдернули из ледяной воды. Не давая себе ни секунды на раздумья, он резко, почти срываясь, начал сгребать вещи в рюкзак. Учебник, блокнот, ручка — всё летело внутрь в беспорядке, вопиюще нарушая его обычный идеальный порядок. Ему нужно было бежать. Сейчас же. Он вскочил с места, рюкзак болтался на одном плече, и он уже сделал первый шаг к проходу, надеясь раствориться в толпе однокурсников. — ДОГДЭЙ! Голос Кэтнэпа разрезал гул аудитории, слишком громкий, слишком резкий для его всегда томных интонаций. Дэй замер, будто наступив на мину. Он обернулся и увидел, как кот с не свойственной ему суетливостью, почти панически, запихивает в свой идеальный чёрный рюкзак нетронутый блокнот и iPad. Он не складывал, он кидал. Его утончённая грация куда-то испарилась, осталась лишь одна цель — догнать. Кот вскинул рюкзак на плечо и стремительно, ловко лавируя между медлительными студентами, подбежал к Догдэю. Его грудь слегка вздымалась. — Подожди! – повторил он, уже тише, но с той же невероятной интенсивностью в глазах. – Куда ты так мчишься? Дэй не нашел, что ответить. Он просто молча повернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как Кэтнэп занимает позицию у его плеча, как тень. Они вышли на улицу. Свежий ветерок должен был принести облегчение, но он не рассеивал неловкости, нависшей между ними. Они шли молча. Шаги пса были быстрыми и отрывистыми, шаги кота — бесшумными и крадущимися. Молчание было густым, тягучим, и Дэю казалось, что он вот-вот задохнётся в нём. Кэтнэп нарушил его первым, и его голос прозвучал странно мягко, почти заискивающе. —Знаешь, а ведь мы всё о серьёзном да о серьёзном. Надо бы и о простом поговорить иногда. Дэй промолчал,ускоряя шаг. —Ну, например, — не сдавался кот, — какой у тебя любимый цвет? Вопрос был настолько простым, бытовым и невинным, что Дэй опешил. Он ждал чего угодно — допроса о здоровье, о семье, о планах на будущее. Но не этого. —Цвет? – растерянно переспросил он. —Ну да. Просто так. Интересно же. Что-то в этой настойчивой, детской любознательности дрогнуло в Дэе. Он выдохнул. —Солнечный, – буркнул он, глядя себе под ноги. – Тёплый. Желтый. Он уже готов был пожалеть о этой внезапной слабости, как Кэтнэп восторженно ахнул. —Не может быть! – воскликнул он, и в его голосе зазвенела неподдельная, оглушительная радость. – Это же невероятно! Это и мой самый любимый цвет! Тёплый, живой, солнечный! Прямо как ты! Последние слова он произнёс с такой непосредственностью и убеждённостью, что Дэя снова бросило в жар. Это было уже откровенно. Слишком. Они как раз подошли к дверям общежития. Дэй, не говоря ни слова, рванул вперёд, почти бегом взлетая по лестнице. Его лапы дрожали, когда он вставлял ключ в замочную скважину своей комнаты. Он чувствовал за спиной лёгкие, быстрые шаги Кэтнэпа, идущего следом по коридору. Дверь открылась. Дэй шагнул внутрь и уже собирался захлопнуть её, отрезав себя от всего этого безумия, как вдруг услышал голос. Тихий, ласковый, почти интимный, донёсшийся из полумрака коридора. — До завтра, Дэй. Сердце Догдэя пропустило удар. Он замер, не в силах пошевелиться. Кот произнёс его короткое, сокровенное имя, которое он сам использовал лишь в мыслях. То имя, которое никто, абсолютно никто здесь не знал. — Да… до завтра, Кэтнэп… – с трудом выдавил он, и его голос прозвучал хрипло и неестественно. Он захлопнул дверь, щёлкнул замком и прислонился к прохладной деревянной поверхности, пытаясь перевести дух. В ушах стоял оглушительный звон. «Он назвал меня…Дэем?» Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая его от источника тепла и света. Кэтнэп не шевелился ещё несколько долгих секунд. Он стоял, затаив дыхание, уставившись в матовое дерево, за которым скрылся Догдэй. В его зелёных глазах погасла натянутая оживлённость, осталась лишь голая, ненасытная жажда. Его ухо дёрнулось, улавливая последние звуки из-за двери: отдалённые шаги, скрип кровати, вздох. Только когда из-за двери не донёсся ни единый шорох, кот развернулся. Его движения стали совсем другими — медлительными, почти вялыми, будто после колоссального усилия или глубокого разочарования. Он поплёкся по коридору к своей комнате, его фиолетовый хвост волочился по полу, как плеть. Дверь в его апартаменты открылась беззвучно. Внутри царила идеальная, стерильная чистота. Всё было выдержано в оттенках серого, чёрного и холодного металла. Ни намёка на тот «солнечный» цвет, о котором он только что с таким восторгом говорил. Он сбросил безупречные кроссовки, поставив их идеально ровно у входа, и прошёл вглубь. Он не пошёл на кухню, не включил свет, не сел. Он почти вбежал в свою спальню и захлопнул за собой дверь, повернув ключ. Комната погрузилась в полумрак, шторы были плотно задернуты. И тут с ним произошла метаморфоза. Всё его показное спокойствие испарилось. Его движения стали лихорадочными, резкими. Он тяжело дышал, дрожащими лапами всовывая пальцы в карман своих дорогих чёрных брюк. Он рылся там с отчаянной торопливостью, пока наконец не нащупал то, что искал. Он вытащил смятый, почти бесформенный комок бумаги. Ту самую салфетку. С трепетом, граничащим с благоговением, он развернул её на ладони. Бумага была мягкой, влажной от пропитавшего её секрета, и на ней расплылось большое пятно. Оно было не просто прозрачным. Оно имело мутновато-желтоватый оттенок, и в нём, если приглядеться, можно было разглядеть мельчайшие вкрапления — пыльцу, микроскопические частички пыли, всего того, что составляло саму суть Догдэя, его недуг, его слабость, его телесность. Для Кэтнэпа это был не отход жизнедеятельности. Он поднёс развёрнутую салфетку к своей морде. Его тонкие ноздри дрогнули, а затем расширились, втягивая воздух. Он зажмурился, и по его лицу пробежала судорога экстаза. Он вдыхал глубоко, жадно, почти теряя сознание от этого запаха. Это был запах Дэя. Не парфюма или шампуня, а его настоящий, сокровенный, животный запах, смешанный с горьковатой пыльцой и чем-то неуловимо-сладким, что было уникальным только для него. — Ох… Дэй… мой солнечный Дэй… — его шёпот был хриплым, прерывистым, полным нездоровой страсти. Его пальцы с нежностью, которой он никогда никому не позволял видеть, поглаживали влажное пятно, словно это была не слизь, а шёлк или лепестки редкого цветка. — Ты весь здесь… весь со мной… Он просидел так несколько минут, полностью погружённый в свой странный ритуал, в своё обожание. Потом, с глубоким, почти болезненным вздохом, он подошёл к большому старинному комоду из тёмного дерева, стоявшему в углу комнаты. Он открыл не верхний ящик с носками и бельём, а нижний, самый глубокий, запертый на маленький серебряный ключик. Ящик открылся беззвучно. Внутри, аккуратно разложенные и рассортированные, лежали «артефакты». Несколько исписанных листков из старой тетради Догдэя с его размашистым, узнаваемым почерком, которые кот когда-то подобрал в аудитории после семинара. Обломок карандаша, который пес обронил месяц назад. И главный трофей — слегка потрёпанная, но чистая футболка светло-голубого цвета. Кэтнэп стащил её из общей прачечной три недели назад. Она уже почти утратила запах Дэя, сохранив лишь лёгкий, призрачный оттенок. С величайшей осторожностью, словно размещая священный свиток, Кэтнэп положил развёрнутую салфетку прямо на центр футболки. Желтоватое пятно проступило сквозь тонкую ткань. — Ещё один драгоценный артефакт в моей коллекции… — прошептал он, и в его голосе звучала плохо скрываемая гордость и одержимость. Он провёл лапой по футболке, потом поднёс пальцы к носу, снова вдыхая этот ускользающий аромат. Он закрыл ящик, повернул ключ и прислонился лбом к прохладному дереву комода. Его тело содрогалось от переполнявших его эмоций. Сегодняшний день был невероятно удачным. Он стал ближе. На шаг. Всего на один крошечный шаг. Но для Кэтнэпа, который выстраивал свою стратегию месяцами, это было целое завоевание. Завтра он снова будет рядом. Завтра он узнает ещё чуточку больше. И однажды солнечный Дэй полностью и навсегда будет принадлежать ему