Сила притяжения

      Их сосуществование перешло в новую, странную и тихую фазу. Факт «я остаюсь» повис в воздухе между банками с лапшой и стопками манги, не требуя громких объяснений. Это было решение, принятое не на словах, а на уровне действий, и оба молчаливо его приняли.       Первые дни после «возвращения» были полны внутреннего напряжения для Тацумаки. Ее сила бушевала внутри, как разбуженный океан, требуя выхода. Иногда, когда она просыпалась от кошмара, в котором снова была беспомощной, по комнате прокатывалась волна телекинетической энергии, поднимая в воздух все незакрепленные предметы. Сайтама в такие моменты просто открывал один глаз и бормотал: «Эй, успокойся. Ты мне мангу на пол роняешь». И его спокойный, привычный голос действовал на нее лучше любой медитации. Сила послушно отступала, вещи с тихим стуком возвращались на место.       Она училась заново чувствовать свое тело и свою мощь, но уже в ином ключе. Раньше сила была дубиной, которой она крушила все вокруг, от врагов до собственных страхов. Теперь она пыталась сделать ее скальпелем. Как-то утром Сайтама не мог найти свою вторую перчатку. Тацумаки, не отрываясь от чашки чая (который она теперь пила вместо артезианской воды), лишь повелила пальцем. Ящик комода скрипнул, открылся, и перчатка, грациозно покачиваясь в воздухе, доплыла до самого носа Сайтамы.       Он взял ее, помолчал секунду, а затем сказал: — Удобно. Только в следующий раз не тычь ей мне в лицо, ладно?       — Неблагодарный, — фыркнула она, но в уголках ее губ играла улыбка. Это был первый раз, когда она использовала свою силу для чего-то бытового и мирного, и это не вызвало у нее приступа раздражения.       Она начала выходить на улицу. Сначала под покровом темноты, закутавшись в слишком большой для нее плащ Сайтамы. Потом и днем. Мир не рухнул. Герои А-Класса, пролетая над З-Сити, не падали замертво от того что она покупает овощи на распродаже. Ее узнавали, конечно. Шептались. Указывали пальцами. Но ее знаменитая ярость больше не вспыхивала по любому поводу. Однажды какой-то наглый папарацци попытался снять ее крупным планом, когда она выбирала яблоки. Раньше его камера превратилась бы в груду металлолома, а сам он отправился бы на недельное лечение в больницу.       Сейчас Тацумаки лишь повернула голову и посмотрела на него. Взгляд был не яростным, а… усталым и безразличным. Легкий зеленый ореол окружил объектив камеры. Фотограф в ужасе отдернул руки, ожидая взрыва. Но ничего не произошло. Он посмотрел в видоискатель — все его снимки за последние пять минут были безвозвратно стерты. Подняв глаза, он увидел, как маленькая женщина в плаще разворачивается и уходит, даже не удостоив его второго взгляда. Это было куда страшнее любой демонстрации силы.       Сайтамa наблюдал за этими переменами со своей обычной непроницаемостью, но стал внимательнее. Он заметил, что она морщит нос, когда ест слишком острое, и что она тайком подкармливает бездомного кота, который околачивался у их дома, приподнимая миску с едой своим телекинезом, чтобы не наклоняться. Он видел, как она иногда замирала посреди комнаты, просто глядя в окно на проплывающие облака, и в ее глазах была не привычная надменность, а задумчивость.        Однажды вечером, когда они смотрели очередную дурацкую дораму, Тацумаки, укутавшись в его одеяло, неожиданно сказала: —Меня похитили. Сайтама перевел взгляд с телеэкрана на нее. —А? Она обняв его за шею сказала — Это было давно. В детстве. Именно поэтому… — она замолчала, подбирая слова, — именно поэтому я всегда должна быть сильной. Самой сильной. Чтобы больше никто и никогда не мог меня заставить делать то, чего я не хочу.       Она не смотрела на него, ожидая насмешки, снисходительности или, что еще хуже, жалости.       Сайтама пережевал чипс, который держал в руке. —Понятно. Надоедливые эти похитители. Ладно, — он ткнул пальцем в экран. — Смотри, этот тип точно злодей. У него такие бакенбарды.       Его реакция была настолько неожиданной и… обыденной, что Тацумаки выдохнула воздух, о котором сама не знала, что держала. Он не стал лезть с расспросами, не стал говорить, что теперь понимает ее. Он просто принял этот факт, как принимал погоду или цену на капусту, и продолжил заниматься своими делами. И в этой простоте было больше настоящего принятия, чем в любых словах сочувствия.       Именно в этот момент Тацумаки поняла, что ее тянет к нему не вопреки его силе, а из-за нее. Его сила была абсолютной, но он ею не кичился. Она была для него обузой, причиной скуки, а не предметом гордости. И рядом с ним ее собственная сила наконец-то перестала быть кнутом, которым она подстегивала саму себя. Она могла просто быть. Иногда полезным инструментом. Иногда — частью себя, которую не нужно постоянно доказывать.       Однажды Сайтама вернулся с тренировки и увидел, что вся его квартира сияет чистотой. Пыль была тщательно вытерта с каждой полки, пол вымыт, а посуда аккуратно расставлена по местам. Тацумаки парила в центре комнаты, скрестив ноги, с сосредоточенным видом поливая из летающей лейки кактус на подоконнике. — Ты чего это? — удивился он. —Наводила порядок. В твоей берлоге это было необходимо, — ответила она, не открывая глаз. —А… ну спасибо, — он почесал затылок. — Только зачем? Я же в прошлом месяце подметал. —Это была не уборка. Это была халтура!. Теперь здесь приемлемо.       Он молча снял сапоги и прошел на кухню, чтобы поставить чайник. И поймал себя на мысли, что ему приятно. Не столько от чистоты, сколько от самого факта. Она не просто «осталась». Она обустраивалась.       Их отношения развивались не по шаблону страстной романтической драмы. Это было скорее прорастание одного в жизнь другого, тихое и необратимое, как вода, точащая камень. Она научилась готовить съедобную яичницу. Он, к ее ужасу, иногда стал мыть голову шампунем «для придания объема», купленным по акции, утверждая, что «на лысине тоже надо экономить».       Как-то раз, заигравшись в очередном споре о сериале, она швырнула в него подушкой. Он поймал ее одной рукой, не глядя, и бросил обратно. Она отбила ее Телекинезом. Он снова поймал и швырнул с большей скоростью. Через минуту в комнате бушевала самая настоящая битва подушками, где летающая мебель и телекинетические щиты смешивались с нечеловеческой реакцией и силой. В конце концов, Сайтама, уворачиваясь от летящего в него дивана, поддел Тацумаки за пояс и перекинул через плечо, аккуратно уложив на ковер. — Сдаешься? — спросил он, нависая над ней.       Она, запыхавшаяся, с растрепанными зелеными волосами и горящими щеками, выдохнула: —Никогда.       Он рассмеялся — редким, искренним смехом, который она слышала может быть пару раз. И поцеловал ее. Это был уже не тот неловкий поцелуй под дождем, а нечто уверенное, теплое, полное взаимного понимания и прорастающей нежности.       В ту ночь она не стала уходить на свой жесткий матрас. Она осталась рядом с ним, прижавшись спиной к его теплой спине, слушая его ровное дыхание. Ее сила дремала, свернувшись клубком где-то глубоко внутри, больше не дикая и неуправляемая, а прирученная и спокойная. Она была под защитой. Но что важнее — она чувствовала себя в безопасности не из-за его силы, а из-за него самого. Из-за его простого, непоколебимого «я».       Она еще не говорила «люблю». Это слово было слишком громким, слишком сложным для нее. Но она научилась говорить другие слова. —Не лезь в драку с этим слизнем, испачкаешь новый плащ. —Купи еще этих чипсов. Они… приемлемы. —Похоже на дождь. Возьми зонт, идиот.       А он в ответ просто брал зонт и иногда, совсем иногда, перед выходом задерживался на секунду, чтобы провести рукой по ее волосам. Это было его «я остаюсь». Его «я тоже».       Их гравитация работала. Они не вращались вокруг друг друга на бешеной скорости, сталкиваясь и раня. Они просто медленно, неотвратимо притягивались, находя общий центр тяжести в тихой, неприметной квартире на окраине города, где наконец-то пахло не только лапшой, но и чаем, и чужими, но такими желанными запасами дома.