burn up, burn out

К последнему году в Академии Кавех распределял своё время строже, чем его родители когда-то распределяли мору. Лекции и дорога до них. Часы учёбы в Доме Даэны. Трапезы — тщательно подобранные, чтобы совмещать пользу и экономию. Раз в два месяца — визит в Бимарстан, чтобы проверить, как прогрессирует его элеазар, и купить новые лекарства. Три дня максимально свободного графика после важных экзаменов или дедлайнов, ведь он всегда заболевал на финише проекта. Упражнения физиотерапии, чтобы хоть немного сдерживать периферическую невропатию. Растирание рук маслом из лотоса нилотпала — без доказанной эффективности, но… он должен сохранить руки. Если ничего другого — то хотя бы руки. Кавех глубоко вдохнул и снова сосредоточился на чертеже. У него нет времени на пустяки. У него нет времени вообще. — Тебе не нужна линейка. Твои линии и так идеально прямые. Сегодня, может быть, и не нужна. Вчера была. Завтра снова будет. Но если он не будет использовать её каждый день, кто-то может задать лишние вопросы. — Нет, какое тебе дело, — не отрывая взгляда от бумаги, отвечает он. — Ты ведь тот кшахреварец, который известен тем, что не тратит время на «бессмысленные занятия», — продолжает незнакомец. — Линейка только замедляет тебя. Кавех, вопреки здравому смыслу, поднимает глаза. Зелёный взгляд. Мягкие серебристые волосы. Мускулы — хоть картины пиши. — Моё имя Кавех, — говорит он, сглатывая внезапный ком в горле. В его жизни есть место лишь одной цели, и этой целью никак не может быть красивый парень. — Кавех, — повторяет тот. — Я — Аль-Хайтам. — Прекрасно. А теперь, если у тебя нет ничего действительно стоящего, пожалуйста, найди кого-нибудь другого, чтобы мешать. — Ты пропустил шаг в описании, — спокойно говорит Аль-Хайтам. — Расчёты верные, но ты не записал обоснование для вычисления гипотенузы. Кавех тяжело выдыхает, ведь тот, чёрт возьми, прав. — Спасибо. Аль-Хайтам молча кивает и уходит.

* * * * *

Общежитие Кавеха — крошечная, тесная комнатка, вмещающая только кровать и комод. Здесь нет места для упражнений, а позволить себе что-то просторнее он не может — тогда пришлось бы урезать траты на еду или лекарства. Поэтому для физиотерапии он ходит в павильоны вокруг Дома Даэна. Сам Дом пустеет — Акаша делает бумажные книги почти ненужными, а в павильонах вокруг ещё тише. Но не сегодня. В его любимой беседке сидит Аль-Хайтам и спорит с худощавым учёным из Спантамада. — Тело Дурина доступно для исследования, — говорит Аль-Хайтам. — Туда можно отправиться и изучить всё на месте. — У меня нет средств, чтобы покинуть Сумеру, тем более отправляться в Мондштадт, — возражает учёный. Кавех устало вздыхает. У него нет времени искать другое место, и, в конце концов, спор занимает не так уж много пространства. Он усаживается на противоположной стороне и вытягивает ноги перед собой. — О чём спорите? — спрашивает он, наклоняясь вперёд. — Зинат пишет работу, в которой строит гипотезу о природе элементальной энергии вокруг тела Дурина на Драконьем Хребте, — отвечает Аль-Хайтам. — И он прав, — соглашается Кавех, наклоняясь к носкам. — Но, если я правильно помню, Лиза Минчи два года назад отправила в Акашу полный отчёт об исследовании артерий земли в той области. Твоих наставников не впечатлит догадка там, где уже есть завершённая работа. — Лиза Минчи? О… — Да, — сухо добавляет Кавех, ещё глубже уходя в растяжку. Аль-Хайтам ловит его взгляд. Его губы не меняются, но в глазах загорается тихий смех. Желание поднимается в горле Кавеха, но он глотает его обратно. — Думаю, стоит посоветоваться с наставником, — бормочет юный учёный и торопливо удаляется. — Лиза Минчи и правда проводила исследование останков Дурина? — спрашивает Аль-Хайтам. — Да, — отвечает Кавех. Он из положения сидя плавно опускается на спину, подтягивает колени к груди и поворачивает таз вправо. — Уверен, это весьма занимательно, если тебе интересна сама тема. — Возможно. — Аль-Хайтам присаживается у одной из колонн, чуть в стороне. Непонятно, хочет ли он продолжать разговор. — Твой знакомый? — спрашивает Кавех. — Нет, — говорит Аль-Хайтам. Ни неприязни, ни смущённого лепета — просто короткий отказ. — И он, полагаю, не из твоего даршана, — продолжает Кавех, меняя положение бёдер. — На спантамадца ты не похож. — Строго говоря, я ещё не прикреплён ни к какому даршану, — отвечает Аль-Хайтам. — Это мой первый семестр. — Но ведь целишься в Хараватат? — уточняет Кавех. — Да, — откликается Аль-Хайтам; в голосе — тихое удовлетворение, пожалуй, даже лёгкая самодовольная нотка. Кавех осмеливается поднять взгляд. Определённо самодовольство. На краткий миг Кавех позволяет себе вообразить, как целует эту самодовольную линию губ у красивого юноши. Не обязательно у Аль-Хайтама — но он бы не возражал. — Ты как раз из тех, кто считает Хараватат вершиной академических достижений, — говорит Кавех. — Он определённо превосходит Кшахревар, — отвечает Аль-Хайтам. — Ты нарочно меня задираешь, и я на это не куплюсь. — Кавех выравнивает бёдра, ставит стопы на пол, поднимает таз и замирает в позе. Но всё же добавляет: — Хараватат — самый малочисленный даршан не случайно. Они забыли, что знание бесполезно без практического применения. — У областей, изучаемых Хараватат, есть множество практических применений, — возражает Аль-Хайтам. — Напомнить тебе, что лингвистика тоже входит в его ведение? Хочешь сказать, что у знания чужого языка нет практической пользы? Кавех улыбается: — Всё это вполне мог бы поглотить Вахумана, и никто бы и не заметил. Многие такие курсы уже разделяются между даршанами. Их перепалка затягивается так надолго, что Кавех не успевает завершить программу упражнений, прежде чем Акаша писком в ухе напоминает, что пора возвращаться в общежитие и заниматься. Он останавливается прямо посреди спора о рунах, в которые сам не особенно верит, и вздыхает: — Мне нужно идти, — говорит он с искренним сожалением. А та часть его, что куда больше, чем хотелось бы, обращает внимание на привлекательность Аль-Хайтама, добавляет: — Я прихожу сюда почти каждый день. Если захочешь продолжить разговор — буду только рад. Аль-Хайтам кивает, но ничего не отвечает. Кавех смиряется с мыслью, что дальше они будут встречаться лишь случайно — — пока на следующий день он не приходит к беседке и не находит там Аль-Хайтама, уже устроившегося с раскрытой на коленях книгой. — Так вот, как я говорил вчера, — начинает Аль-Хайтам. — Если бы мы не смогли расшифровать руническую структуру, которой пользовались последователи Царя Дешрета, мы бы не знали… За неделю до промежуточных экзаменов Кавех всё чаще обнаруживает, что Аль-Хайтам уже ждёт его у павильона. Иногда тот делает упражнениям вместе с ним. Иногда читает книги из библиотеки или делает домашние задания. Но чаще всего они спорят о пустяках, и Кавех рискует опоздать к следующему занятию. Аль-Хайтам так легко помогает Кавеху забыть, что у него самого мало времени.

* * * * *

Кавех сидит в Бимарстане, дожидаясь своей очереди. Приём здесь всегда задерживается. Он старается не злиться. Если кому-то до него понадобилось больше помощи, чем могли предвидеть, — в этом нет ничьей вины. Ожидание он заполняет занятиями с помощью Акаши. Под храмом Царя Дешрета скрывается грандиозное сооружение. Его так и не исследовали должным образом из-за опасностей внутри, но переводы и предварительные наблюдения намекают, что оно может простираться почти под всей пустыню Колоннад. Поразительно, что в те времена умели возводить постройки столь огромные и уходящие так глубоко под песок. И жаль, что эти знания утрачены. Хотя, быть может, кое-что всё же сохранили тексты последователей Царя Дешрета… Через пятнадцать минут, когда стажёр из Амурты зовёт его по имени, Кавех осознаёт, что всё это время изучал рунические структуры. Осмотр проходит быстро. Стажёр — светлокожий молодой человек с отчётливо лисьими ушами — молча наблюдает, пока настоящий врач изучает чешуйчатые пятна на бёдрах Кавеха. — Этот участок кожи мёртв, — хмурится он. — А здесь уже началась инфекция. Тигнари, взгляни. — Он осторожно поддевает чёрную чешуйку. Из-под неё сочится бурое, дурно пахнущее. — Вот так выглядит участок элеазара, начавший некротизироваться. Но на этой стадии окружающие ткани, как правило, ещё остаются жизнеспособными. Принесите ментоловый бальзам десятипроцентной концентрации. Они больше не разговаривают с Кавехом, и ему не нужно слушать. Он может лишь принять это. Осознать. До сих пор ему везло так сильно, как только могло повезти человеку, рождённому с элеазаром. Но удача не могла длиться вечно. Если болезнь пойдёт по обычному сценарию, с момента, когда ткани начинают разлагаться, у него останется около четырёх лет. Онемение станет сильнее. Начнётся паралич и боль. Но четыре года. Пусть даже работать полноценно он сможет только три из них. Этого достаточно. Времени хватит — если не растрачивать его впустую, — чтобы оставить после себя что-то значимое. Вот почему именно Кшахревар. Вот почему — архитектура. На публикацию научных работ уходят десятилетия. А здание можно возвести всего за несколько лет. Врач обезболивает его бедро и удаляет мёртвые ткани. Кавех наблюдает. Он отказывается позволить себе брезгливость. Соглашается перейти с осмотров раз в два месяца на ежемесячные, пока его бедро перевязывают. А потом он возвращается в Академию и не думает об этом. У него нет времени, чтобы думать.

* * * * *

Быть может, дело в стрессе от осознания: после этой сессии единственное, что будет отделять Кавеха от диплома, — это его диссертация. А может, в более осязаемом знании того, сколько ему отпущено. А может, в том, что он ослаб после заражения в бедре. Что бы это ни было, но в утро первого экзамена он просыпается с полностью онемевшей левой рукой и раскалывающей болью в висках — и сразу понимает: день будет тяжёлым. Болезнь хотя бы могла проявить каплю приличия и подождать до конца экзаменов, как это бывало прежде. Кавех вытаскивает себя из постели, заставляет проглотить немного воды и тащится на экзамен. Разумеется, справляется. Нужно быть куда более больным, чем он сейчас, чтобы забыть, как решать тригонометрические задачи. Ему нужно вернуться в общежитие и лечь спать. Ему нужно отдохнуть. Но он слишком плохо себя чувствует, чтобы заглушить ту часть себя, что жаждет невозможного. Поэтому Кавех направляется к павильону. — А, ты здесь, — говорит Аль-Хайтам. — Если… Кавех? Кавех облокачивается на колонну. — Продолжай, — произносит он. — Я слушаю. — Ты выглядишь так, будто тебя пережевали и выплюнули. Кавех закатывает глаза — и тут же жалеет об этом: боль в висках вспыхивает с новой силой. — Знаю, я не в лучшей форме, когда не собираю волосы, но сейчас экзамены. Надо делать скидку. Холодная ладонь касается его лба. — Старший, — говорит Аль-Хайтам, каким-то образом успев оказаться рядом в промежутке между двумя его морганиями. — У тебя жар. Аль-Хайтам никогда прежде его не касался. Кавеху кажется, что никто, кроме врача, не прикасался к нему уже много лет — разве что случайно. И уж точно не так осторожно. — Сейчас экзамены, — беспомощно произносит Кавех. Он должен отстраниться. Должен. Но у него нет сил. На этот раз Аль-Хайтам не спорит. Но лишь потому, что спорить и не требуется. — Пойдём, — говорит он вместо этого. Становится слева от Кавеха и обнимает его за талию. Кавеху хочется, чтобы он выбрал правую сторону — тогда он почувствовал бы это сильнее. Но ничего не поделаешь. Аль-Хайтам доводит его до своей комнаты в общежитии — одной из дорогих, что находятся ближе всего ко входу в Академию. Либо он из обеспеченной семьи, либо у него стипендия редкой щедрости. Комната просторна: отдельная ванная, письменный стол, шкаф, кровать с тумбой, ковёр на полу. — Сядь на кровать, — говорит Аль-Хайтам. И Кавех настолько измотан, что послушно подчиняется. — У меня после обеда ещё один экзамен, — бормочет он, ошарашенно наблюдая, как Аль-Хайтам снимает сначала один его ботинок, потом другой. — Значит, до обеда ты успеешь отдохнуть, — отвечает тот. — Ложись, Кавех. — Ты уверен? — тихо спрашивает Кавех. — Да, — коротко отвечает Аль-Хайтам, мягко укладывая его на подушки. Кавех не сопротивляется. Он лишь ставит будильник в терминале Акаши и закрывает глаза. Следующие несколько дней проходят в тумане болезни. Кавех ходит на экзамены — и каждый раз, словно по какому-то невидимому уговору, Аль-Хайтам ждёт его, чтобы забрать обратно в общежитие. Когда остаются силы, Кавех учится, но чаще всего просто спит. Аль-Хайтам снова и снова предлагает ему еду, но аппетита нет, и Кавех лишь качает головой. — Есть хоть что-то, что ты смог бы съесть, Кавех? — спрашивает Аль-Хайтам. — Хоть что-нибудь? На границе бреда, за один экзамен до конца, Кавех отвечает искренне, не раздумывая: — Кульфи, — пробормотал он. — Розовое кульфи. Без фисташек. — Серьёзно? — скептически спрашивает Аль-Хайтам. — Ммм, — отвечает Кавех. Аль-Хайтам снова прикладывает ладонь к его лбу. — Ладно, — говорит он. В следующий раз, когда Кавех приходит в себя настолько, чтобы сесть, Аль-Хайтам сует ему в руки миску. Слегка подтаявший розовый кульфи, без фисташек. Кавех уверен, что позже об этом пожалеет. Но сейчас… Та его часть, что только и жаждет, и жаждет, и жаждет, замолкает, свернувшись клубком в груди, сытая и довольная. Та часть, что всегда рвется ухватить каждое мгновение, тоже смолкает — как это часто бывает рядом с Аль-Хайтомом. Этого ему не удержать, но он рад этому мгновению. Рад, что знает, каково это — чувствовать себя живым.