burn up, burn out

— Я не так много могу для тебя сделать, Кавех, — говорит Тигнари, перебинтовывая рану. — Я не врач. Я лесной страж. Моя область — экология. — Ты делаешь всё, что мне действительно нужно, — отвечает Кавех. Это давний спор, сто раз протёртый временем. Ни один из них никогда не добивался в нём прогресса. — Как там Коллей? — Лучше, чем ты, — отзывается Тигнари. — По крайней мере она ест и спит как следует. — У меня нет времени, — говорит Кавех. — Ты это знаешь. — Если бы ты лучше заботился о себе, почти наверняка выиграл бы ещё год, — говорит Тигнари. — А может, и два. — Я почти закончил дворец, — отвечает Кавех. — Два-три месяца. А потом это уже не будет иметь значения. Тигнари тяжело вздыхает. — Ты сказал об этом Аль-Хайтаму? — С какой стати? — Кому-нибудь ещё говорил? — Тебе, — отвечает Кавех. — Это не считается, — говорит Тигнари. — Ты мне ничего не сказал. Я просто оказался рядом, когда ты обсуждал свой элеазар с другим человеком. Ты не сделал сознательного выбора сообщить мне. — Тогда нет, — говорит Кавех. — Но это моё решение. — Это так, — соглашается Тигнари. — Но, думаю, тебе было бы легче, если бы ты рассказал. Иначе ты поступаешь довольно жестоко по отношению ко всем своим друзьям. Особенно к Аль-Хайтаму. — К тому напыщенному засранцу? — фыркает Кавех. — Который всё твердит, что дворец Алькасар-сарай — это бессмысленный памятник гордыне и что я зря трачу на него силы? Тигнари бросает на него прямой, совершенно лишённый впечатления взгляд. — Да. — Моё здоровье его не касается, — говорит Кавех. — Как, впрочем, и твоего, если бы не всё это. Тигнари вздыхает. — Ладно, — отвечает он, завязывая повязку. — Придётся снова увеличить дозировку. Три капли, дважды в день. Твоему желудку это не понравится, предупреждаю сразу. — Когда он хоть раз был доволен, — отзывается Кавех. — Что-нибудь ещё? — Выпивай полный стакан воды между тем, как примешь лекарство, и тем, как потянешься к кофе, — говорит Тигнари. — Иначе снова начнутся перебои с сердцем. По-хорошему, тебе бы совсем отказаться от кофеина, но мы оба знаем, что этого не будет. — Не будет, — весело соглашается Кавех. — И раз уж мы заговорили о том, чего ты точно не сделаешь, — продолжает Тигнари. — Пользуйся тростью. Можешь сказать всем, что получил травму, если так удобнее. Я знаю, ты ненавидишь этот наглядный знак, но если упадёшь, восстановиться будет куда тяжелее, а равновесие у тебя всё хуже. — Лозы, созданные моим Глазом Бога, пока справляются. — Это не будет работать вечно. Наступит день, когда ты не успеешь себя подхватить. Пользуйся тростью, Кавех. — Я подумаю. — Хорошо, — говорит Тигнари. Вздыхает. — И чтобы всё же ответить на твой прежний вопрос: Коллей оправилась после недавнего перепуга. Я стараюсь не давать ей держать что-то тяжёлое или хрупкое, чтобы она снова не поранилась, но рана зажила хорошо. — Она стала счастливее? — спрашивает Кавех. — В прошлый раз, когда мы виделись, она была так напугана. Я не знаю, что с ней произошло, но она заслуживает лучшего. — Заслуживает, — тихо отвечает Тигнари. — Надеюсь, я смогу это ей дать. Невысказанное остаётся в воздухе: у Коллей ещё меньше времени, чем у Кавеха, чтобы получить то, что она заслуживает. — У тебя неплохо получается, — говорит Кавех. — Спасибо, что принял меня. Кстати, я принёс несколько падисар с площадки. Думаю, корни целы. Впервые за встречу Тигнари улыбается. — Правда? Покажи.

* * * * *

Последние три недели работы над дворцом Алькасар-сарай становятся самыми тяжёлыми в жизни Кавеха. (Аль-Хайтам, конечно, настаивал бы, что это только самые тяжёлые на данный момент, потому что харавататцы любят педантичные уточнения. И Кавех тогда, вероятно, совершил бы акт насилия, после которого оставшуюся ему короткую жизнь пришлось бы провести в тюрьме. Так что, возможно, лучше, что они не разговаривали уже много месяцев.) Трость превращается из подспорья в необходимость, а затем и вовсе перестаёт быть достаточной. Лёгкая простуда прошлась по рабочим, а у Кавеха это обернулось жаром и кашлем, которые он так и не смог сбить. Последнюю неделю он не может есть ничего, кроме белого риса — и даже его приходится принимать в перерывах между лекарствами. Онемение пробегает по конечностям, оставляя на следующий день после себя жгучую боль. Это уже не имеет значения, потому что финишная уже впереди, а сам дворец Кавех знает куда лучше, чем собственное тело. Если он рухнет замертво сразу после окончания строительства — что ж, пусть будет так. Он проводит госпожу Сангему-бай по залам, почти не отдавая себе отчёта в том, что делает. Но она довольна. На следующее утро он не может встать с постели. Дело не в нежелании или отсутствии силы воли. У него попросту нет сил даже сесть. Он всегда заболевает после дедлайна. Теперь это уже не имеет значения. дворец Алькасар-сарай закончен, заказчица обошла его и одобрила всё. Больше ничего не осталось. Больше… ничего не осталось. Тело Кавеха ноет и горит, но разум обрывается в пустоту при осознании: всё, к чему он шёл, завершено. Всё кончено. И это совсем не похоже на то, что он себе представлял. Вообще не похоже ни на что. Он понятия не имеет, что делать дальше. Он даже не думал об этом — у него не было на это времени. Теперь всё, что он сделает, больше не имеет значения. Он закрывает глаза.

* * * * *

Кавех никогда раньше не просыпался в Бимарстане, но знает это место слишком хорошо, чтобы потерять ориентацию, когда понимает, что находится именно там. Почему — не ясно, но хотя бы само здание ему знакомо. Человек, сидящий рядом с его постелью с энканомийским словарём в руках, тоже знаком. — Аль-Хайтам? — слабо спрашивает Кавех. — Ты и правда сваливаешься с ног после каждого дедлайна, — ворчит тот, откладывая книгу. — Разве у вас сейчас не разгар экзаменов? — Кавех моргает. — Они были неделю назад, — отвечает Аль-Хайтам. Вроде бы новость должна прозвучать тревожно, но на его лице — только облегчение. — О, — Кавех хмурится. — Что случилось? — Точного диагноза мне не назвали, — говорит Аль-Хайтам. Значит, сам он тоже не знает. — Но тебе дают антибиотики, так что у тебя явно какая-то инфекция. Это первый раз, когда ты пришёл в себя в ясном уме. Кавех кивает. — Они спрашивали, где ты проходил лечение последний год, — продолжает Аль-Хайтам. — У Тигнари, — отвечает Кавех. — Лесного стража? — уточняет Аль-Хайтам. — Но он ведь не врач. — Он и сам мне это постоянно повторяет, — бормочет Кавех. Аль-Хайтам смотрит на него, как на тему для эссе, о котором не хочется писать. Наконец говорит: — Госпожа Сангема-бай оплачивает твое пребывание в Бимарстане. Так что постарайся скорее выздороветь — она потом выставит тебе счёт и потребует всё до последней моры. Кавех думает приподняться, но одна рука слишком онемела, чтобы он мог понять, упёр ли он её в постель. — В этом она права. — Дворец, — медленно произносит Аль-Хайтам. — Оно того стоило? — Да, — отвечает Кавех, отводя взгляд.

* * * * *

Кавех никогда не утруждал себя планами на жизнь после того, как возведёт свой шедевр. Теперь он понимает, что это было безрассудно. Ведь неизбежно должно было остаться время — промежуток между завершением дела всей его жизни и собственной смертью. Но он ни разу не подумал, чем займёт эти дни. Ему негде жить: последние годы он провёл в хижине на строительной площадке, а теперь, когда работа завершена, придётся тратить силы и деньги, чтобы найти новый дом. Немного средств осталось после возведения дворца, но их пожирает пребывание в Бимарстане. А его не отпустят, пока у него не появится места куда идти. — Живи у меня, — предлагает Аль-Хайтам, совершенно невозмутимо, перелистывая старую инадзумскую газету, датированную неделей раньше. — Разве ты не в общежитии? — спрашивает Кавех. — У меня хорошая программа стажировок, — отвечает Аль-Хайтам. — Я купил дом. — Ты купил дом, будучи ещё студентом. Ну конечно. — Ну так что? У Кавеха, в сущности, не так уж много вариантов.

* * * * *

И каким-то образом это работает. Кавех восстанавливается настолько, что способен по нескольку часов в день работать за столом над чертежами, а когда не может — притворяется, будто лежит в постели из-за хандры, не объясняя истинной причины. Аль-Хайтам, в свою очередь, делает вид, что верит. Они пререкаются, пока Кавех лежит на диване или в кровати, но острота их споров теряет силу после особенно бурной перепалки о звёздных картах, закончившейся для Кавеха трёхдневной высокой температурой. Но это работает. Работает и после того, как Аль-Хайтам заканчивает обучение, и после того, как Кавех наконец-то выходит в плюс и зарабатывает достаточно, чтобы в теории жить отдельно, хотя ни один из них эту тему не поднимает. Это продолжается больше двух лет — дольше, чем Кавех вообще думал протянуть, — вплоть до утра после очередного праздника Сабзеруза. Кавех просыпается от чудовищной, невыносимой боли. Его тут же выворачивает прямо на простыни — что ужасно не только потому, что отвратительно, но и потому, что он совсем не чувствует этого в горле. Он начинает плакать, но не может поднять руку к лицу. Пытается позвать Аль-Хайтама, но язык его не слушается, и получается лишь хриплый, сорванный крик. Дальше всё расплывается. Кто-то находит его — наверное, Аль-Хайтам. Его закутывают в одеяло и несут в Бимарстан, укладывают на бок. Вокруг — суета, отчаянные голоса, но смысла в них он не улавливает. Проходит какое-то неопределённое время, всё в тумане. Когда Кавех снова приходит в себя, рядом с кроватью кто-то сидит — это привычно. Но в этот раз — Тигнари, и это уже новое. — Это началось, да? — тихо спрашивает Кавех. Тигнари плотно сжимает губы и глубоко вдыхает. — Если ты имеешь в виду, что умираешь, то да. У многих пациентов с элеазаром всё резко ухудшалось на следующий день после Сабзеруза, но твой случай — один из самых тяжёлых. — Как символично, — усмехается Кавех. — Почему ты даешь мне право принимать решения о твоем лечении, а не Аль-Хайтаму? — спрашивает Тигнари. — Ты знаешь почему, — отвечает Кавех. — Он до сих пор не в курсе? — спрашивает Тигнари. — Не в курсе. — Тебе нужно сказать ему, — говорит Тигнари. — Он должен знать. Кавех не отвечает. — Теперь для тебя остаётся только хоспис, — говорит Тигнари. — Ты можешь остаться дома или поехать в больницу рядом с Караван-рибат. — Дай мне подумать минуту, — говорит Кавех. — Кавех— — Ты только что сказал мне, что я умираю, — перебивает Кавех. Тигнари на мгновение застывает, а после кивает и уходит. Кавех оглядывает комнату и замечает миску на прикроватном столике. Он немного окреп — хотя уверен, что ненадолго — и может приподняться, чтобы заглянуть внутрь. Что-то жидкое, цветочно-розовое. Растаявший розовый кульфи. Он и правда был жесток к Аль-Хайтаму. В следующий раз, когда к Кавеху приходит врач, он говорит, что хочет отправиться в хоспис возле Караван-рибата.