burn up, burn out

Вопреки тому, что думают его сокурсники, Аль-Хайтам — всё же человек, со своими недостатками и слабостями. Он прячет их куда глубже, чем большинство, но они существуют. И одна из его слабостей заключается в том, что он считает своего старшего товарища, Кавеха, красивым. Нужно уточнить: это никак не связано с чрезмерным вниманием Кавеха к внешности или с его стилем, который лучше всего описать как повадки шалашника. Хотя стоит признать: в те редкие моменты, когда Аль-Хайтам позволял себе прикоснуться к его рукам, необыкновенная мягкость кожи делала отрыв особенно трудным. А столь нежная кожа требует постоянного ухода. Но то, что кажется Аль-Хайтаму прекрасным в Кавехе, на самом деле совсем иное: сосредоточенность и упорство, с которыми он берётся за работу; искренняя радость, вспыхивающая в его взгляде, когда он сталкивается с новой любопытной идеей, даже если она приносит ему одни неприятности; умение превращать свои воздушные мечты в осязаемую реальность — так, будто это вовсе не требует усилий, хотя Аль-Хайтам отлично знает, что это не так. В ту первую экзаменационную неделю, когда Кавех пришёл на их обычное место встреч не охваченный пылом страсти, а ослабленный болезнью — с жаром, с бледным лицом и запутавшимися шагами, но всё ещё способный наизусть перечислять твёрдость материалов и безупречно решать тригонометрические задачи, — Аль-Хайтам понял нечто важное. Кавех два дня отвергал любую еду. Сахар в чае даёт лишь крохи питания. Нужно было уговорить его хоть на что-нибудь. Аль-Хайтам почти умолял назвать хоть одно блюдо, которое тот согласился бы съесть. — Кульфи. Розовое кульфи. Без фисташек. Когда Аль-Хайтам уже купил это лакомство и снимал его с палочки, чтобы переложить в пиалу, до него дошло: никому другому он бы этого не сделал. Для кого угодно ещё такая мысль даже не пришла бы ему в голову. Значит, дело не просто в восхищении и не только в признании лучших качеств Кавеха. Всё это, конечно, было… но было и нечто другое. Аль-Хайтам проводит следующие дни в раздумьях: он сопровождает Кавеха на экзамены, затем сам спешит сдать свои и успеть вернуться вовремя, чтобы встретить его. В уме он взвешивает гипотезу. Да, решает он. Это любовь. Едва зарождающаяся, но всё же любовь. Настоящая, романтическая. И всё же он понимает: действовать он может немногими способами. Кавех слишком целеустремлён. Есть нечто, чего он жаждет больше всего, — и это не юношеская привязанность. О признании не может быть и речи: Кавех не примет его. И в этом, по-своему, есть то, что Аль-Хайтам уважает. Может быть, когда они станут старше. Может быть, когда Кавех получит желаемое. Тогда... что-то изменится. Аль-Хайтам не провидец, это не его дар. Он не знает, как именно всё обернётся.

* * * * *

Когда Кавех работает над дворцом Алькасар-сарай, Аль-Хайтам вдруг понимает нечто ещё, и ему даже стыдно, что он не догадался раньше: дело не в «слабом здоровье». Кавех болен. Болен дольше, чем они вообще знакомы. И не то чтобы Кавех скрывал это. Он просто никогда не говорил. А Аль-Хайтаму и в голову не приходило спросить. Но оглядываясь назад, всё кажется очевидным. Почему ещё студент архитектуры, у которого в расписании даже не было времени на светские встречи, столь строго придерживался физических упражнений — причём исключительно растяжки? Почему он регулярно наведывался в Бимарстан? Кавех болен. И болезнь только прогрессирует, пока он работает над этим проектом. Они кричали друг на друга и раньше, но ссора из-за дворца стала первой по-настоящему уродливой. Для Кавеха отказ от дворца, за который он губил себя, был равносилен отказу от собственной души. После этого они не разговаривали восемь месяцев. И всё же то, что снова свело их вместе, оказалось удивительно простым. Аль-Хайтам узнаёт, что дворец Алькасар-сарай наконец завершён. Он спрашивает, где Кавех празднует своё триумфальное достижение. Никто не знает. Аль-Хайтам вспоминает, как измождён был Кавех в их последнюю встречу, сколько времени прошло с тех пор. Вспоминает, с какой одержимостью тот работает на исходе сроков и каким больным был во время экзаменов и после защиты диплома. Он почти идёт прямо ко дворцу искать Кавеха — но в последний момент решает сперва заглянуть в Бимарстан. И находит его там: бледного, осунувшегося, недвижного, с бескровными губами. Это зрелище ему совершенно не к лицу. Не к лицу и та растерянность, тот неподдельный страх в глазах, когда Кавех просыпается и не узнаёт Аль-Хайтама. Следующие три дня — сплошные муки. Впервые за всё время учёбы Аль-Хайтам пропускает лекции, потому что не в силах оставить Кавеха одного. Какое же это глубокое, всепоглощающее облегчение — вернуть его домой. Они никогда не возвращаются к той ссоре. Никогда не обсуждают и того факта, что Кавех теперь не в силах провести на ногах больше пяти часов в день. Быть может, в этом и нет нужды. Быть может, они понимают друг друга и без слов.

* * * * *

На следующий день после Фестиваля Сабзеруз Аль-Хайтам едва не теряет Кавеха. Здоровье Кавеха уже долгое время оставалось слабым, но более-менее стабильным. И всё же тем утром всё рушится. Аль-Хайтам слышит из комнаты Кавеха рвотные спазмы. Сначала сухой, мучительный звук, а затем — стон, похожий на вой раненого зверя. — Я вхожу, — произносит он. Ответа нет. Кавех лежит на кровати, насквозь пропитанный потом, измазанный рвотой. Дыхание его сбито, прерывисто и слишком быстро. Он не смотрит на Аль-Хайтама, но глаза его открыты, а зрачки распахнуты до черноты. Аль-Хайтам не позволяет себе утонуть в страхе в этот критический миг. Он заворачивает Кавеха в чистое одеяло, бережно поднимает его и выносит из дома, держа голову опущенной — чтобы, если случится новая рвота, он не захлебнулся. Бимарстан переполнен, но состояние Кавеха куда тяжелее, чем у прочих. Врачи забирают его у Аль-Хайтама немедленно. Кавех бредит, хуже, чем в те дни после дворца. Он не берёт в рот ни крошки, даже когда Аль-Хайтам рискует ненадолго уйти, чтобы купить ему кульфи. Четыре дня спустя Тигнари уговаривает Аль-Хайтама вернуться домой: искупаться, поспать. Когда же он возвращается в Бимарстан, Кавеха уже нет. Несколько секунд Аль-Хайтам уверен: он умер. Но один из работников вручает ему письмо — неровное, тяжёлое письмо, написанное корявой рукой, к которой Кавех был вынужден привыкнуть в последние месяцы. В нём говорится, что он получил заказ на важный проект. Кажется, они никогда и не понимали друг друга по-настоящему. Аль-Хайтам не может понять, зачем Кавех сбежал. Да, Кавех бывает жесток, но такое… Нет, он просто не должен знать, как сильно сейчас ранит Аль-Хайтама. Не должен. Аль-Хайтам убирает комнату Кавеха. Снимает постель, стирает испачканные простыни и одеяла. Выносит мусор. Но не прикасается к чертежам на столе. Это совершенно иррационально, и всё же… Кавех любит свою работу больше всего на свете. Если чертежи останутся здесь, может быть, он вернётся за ними.

* * * * *

— Его нет с тобой? — удивляется Тигнари, и на лице его проступает неподдельный шок. — Я думал… с учётом всего этого… — Нет, — отвечает Аль-Хайтам. — Он исчез. На лице Тигнари — горечь. — Прости, — тихо говорит он. — За что ты извиняешься? — спрашивает Аль-Хайтам. — Ты знаешь, где он? Ты знаешь, что происходит? Тигнари заметно берёт себя в руки. — Что Кавех сказал тебе? Хоть что-нибудь? — Он сказал, что отправляется работать над проектом в пустыне, — отвечает Аль-Хайтам. Тигнари задумывается, молчит долго. И только потом произносит: — Сомневаюсь, что он в пустыне. — Тогда где он? — резко спрашивает Аль-Хайтам. — Если Кавех не сказал тебе сам, я не имею права раскрывать это, — отвечает Тигнари. — Ты… — начинает Аль-Хайтам. — Но, — перебивает его Тигнари. — Ты жил рядом с ним долгое время. Ты — Писец Академии, а на эту должность не назначают дураков. Подумай, Аль-Хайтам. Ты должен уже сам знать, что с ним, даже без чужих слов. — Он болен, — наконец произносит Аль-Хайтам. — Чем именно? — спрашивает Тигнари. — Давай я скажу тебе то, что ты уже знаешь. Ты знаешь, что болезнь либо неизлечима, либо почти не поддаётся лечению — ведь он болен столько, сколько вы знакомы. Ты знаешь, что его движения порой теряют уверенность. Ты знаешь, что он слишком легко подхватывает инфекции. — Тигнари смотрит ему прямо в глаза. — И ты знаешь, что павлин вроде него никогда не открывает почти ни сантиметра своей кожи. И Аль-Хайтам понимает. Всё очевидно. Возможно, он просто предпочитал этого не знать, до сих пор. — Элеазар. — Есть лишь несколько мест, куда может отправиться человек с поздней стадией элеазара, если не домой, — тихо говорит Тигнари.

* * * * *

В Сумеру всего четыре хосписа, принимающих пациентов с элеазаром. Из этих четырёх лишь один находится поблизости от пустыни. Кавех был болен и в смятении, и слова о пустыне, вероятно, вырвались из других, спутанных мыслей. Поэтому первым местом, куда идёт Аль-Хайтам, становится хоспис неподалёку от Караван-рибата. И Кавех там. Кавех умирает. Его поместили в отдельную комнату — как и всех прочих пациентов. В окно льётся мягкий свет, не режущий глаз. Стены окрашены в тёплый жёлтый оттенок. На тумбочке стоят свежие цветы. Кажется, всё это — напрасные усилия. Глаза Кавеха открыты, но он словно не осознаёт происходящего вокруг. Персонал говорит Аль-Хайтаму: возможно, он ничего не чувствует, а возможно — это паралич. Учёные Амурты считают, что слух угасает последним. Значит, он может слышать, даже если не способен ответить. — Тебе не нужно было уходить от меня, Кавех, — шепчет Аль-Хайтам. — Зачем ты сбежал, чтобы умереть здесь? Он тянется рукой и гладит его волосы. По крайней мере, за Кавехом хорошо ухаживают: волосы мягкие, недавно вымытые. — Я остался бы с тобой, — продолжает Аль-Хайтам. — Я заботился бы о тебе до самого конца. Разве ты этого не хотел? Руки Кавеха сухие. Вся кожа пересохла. Он обезвожен, и давать много воды опасно. Но сердце ноет от того, что его ладони такие сухие. — Я не понимаю тебя, Кавех, — тихо говорит Аль-Хайтам. — Не понимаю — и, похоже, уже никогда не пойму. Он плачет впервые со времён детства. А потом уходит. Не потому, что хочет этого. А потому что план мудрецов по созданию божества чудовищен и грозит нарушить весь порядок в Сумеру. В такое время никто не станет заботиться о доставке обезболивающих в хоспис. А Кавех хотя бы заслуживает того, чтобы умереть без боли.

* * * * *

Аль-Хайтам уже много дней твердит себе одно и то же: Кавех почти наверняка мёртв. Да, бывают случаи, когда элеазар отступает. Но выжить Кавех вряд ли смог. Когда Аль-Хайтам нашёл его, он был на самом краю. Ещё трёх недель он бы не выдержал. Он повторяет себе это снова и снова, раз за разом. И вдруг — Кавех перед ним. Живой. В сознании. Слишком худой, слегка дрожащий, опирающийся на трость, которую сам бы никогда не выбрал. Живой. Аль-Хайтам всегда гордился умением мыслить рационально, даже в самых напряжённых обстоятельствах. Но он человек. У каждого есть слабости, и с самой первой встречи его слабостью был Кавех. Он испытывает облегчение, какого ещё никогда не знал. Он в ярости. Он напуган. Он… не позволит себе устроить сцену — ни себе, ни Кавеху, посреди Дома Даэны. Внимания к ним и так слишком много. Или всё-таки устроит, потому что Аль-Хайтам знал, насколько целеустремлённым и сосредоточенным бывает Кавех, когда воплощает свои желания в реальность, — но никогда не думал, как это будет выглядеть, если предметом этого желания станет он сам.

* * * * *

Вот что Аль-Хайтам знает о Кавехе: Кавех красив. Наиболее красив он в те моменты, когда жаждет чего-то труднодостижимого и вдруг понимает, как этого добиться. Он и не догадывается, что именно это делает его прекрасным, а не постоянное позёрство и тщеславные жесты. (Аль-Хайтам не пытается ему это объяснить — это было бы невыносимо унизительно.) Кавех болен. Кавех всегда был болен — и всегда будет болен. У него есть трости, инвалидное кресло, фиксаторы для запястий и десяток пузырьков с лекарствами. Они не способны исправить того, что разрушил элеазар, но делают его жизнь легче — а значит, дороже золота. В хорошие дни он почти так же силён, как во времена Академии. В плохие — он не может, а порой и не должен вставать с постели. Таких дней становится больше на холоде или в стрессе, но они могут нагрянуть в любую минуту, без всякой причины. (Аль-Хайтам благодарен даже за плохие дни, ведь ничто уже не будет страшнее тех, когда он думал, что потерял Кавеха навсегда.) Кавех любит кульфи. Стоит в Сумеру появиться новой лавке с этим лакомством — он непременно захочет туда пойти. Он будет пробовать все вкусы по очереди, за несколько визитов, и, завершив этот «ритуал», остановится лишь на розовом. В хорошие дни ему подавай все возможные топпинги; в плохие — он предпочитает самый простой вариант. Но даже если он отвергает любую другую еду, розовое кульфи он всё же попробует. (Аль-Хайтам научился готовить его сам.) И Кавех любит Аль-Хайтама. Что именно он любит — остаётся загадкой, ведь всё, что он делает, это жалуется на него. Некоторые жалобы даже справедливы. Но, несмотря на все претензии — обоснованные и не очень, — Кавех любит его. (Аль-Хайтам был бы плохим учёным, если бы ни разу не усомнился в этом. Но всякий раз, когда сомнение приходит, у Кавеха уже готов ответ.) Однажды Кавех умрёт. А века спустя его дворцы, памятники, чертежи и книги рассыплются в прах, и имя его забудется. Таков естественный ход вещей. Но сейчас Кавех жив. И Аль-Хайтам бесконечно счастлив, что их жизни пересеклись, что им выпала возможность узнать друг друга.