burn up, burn out

Кавех не говорит с Аль-Хайтамом перед отъездом в хоспис. Он оставляет письмо, где утверждает, что получил крупный заказ в пустыне. Аль-Хайтам ни на секунду в это не поверит и ненавидит, когда ему лгут. Это его разозлит — и, может быть, тогда он не станет пытаться искать Кавеха. Он также пишет письма заказчикам, у которых уже принялся за проекты, просто сообщая, что не сможет их завершить. Специально всё это время он брал оплату лишь по факту окончания работы, зная, что однажды этот день наступит. С этим покончено — он нанимает повозку и едет в хоспис. Это намеренно тихое место, чуть в стороне от Стены Самиэля, так что песок не заносит в окна. Ему говорят, что здесь лучше, чем в прежнем хосписе в Дар аль-Шифа. Он верит, хотя бы потому, что за стеной никогда не строят ничего по-настоящему хорошего. Всего здесь десять пациентов, все на последней стадии элеазара, у которых не нашлось лучшего места для смерти. Шестеро из них — дети. Персонал помогает ему составить завещание. Он отмечает небольшую часть для матери, остальное оставляет Аль-Хайтаму — пусть распоряжается, как сочтёт нужным. Его не спрашивают, почему он не умирает рядом с тем, кому оставляет почти всё, и он не объясняет. Умирать — грязно и унизительно. Единственное, что делает это терпимым, — он спит по восемнадцать часов в день. Он быстро перестаёт вставать с постели. Затем уже не может сидеть самостоятельно. Руки становятся слишком слабыми, чтобы кормить себя, но и интерес к еде постепенно исчезает. Персонал предлагает выбрать любое блюдо в пределах разумного, и часть его тянется попросить розовое кульфи. Но это напоминает ему об Аль-Хайтаме и вызывает тошноту. К некоторым пациентам приходят гости — но не Кавеху. Никто, кроме Тигнари, даже не знает, где он находится, а у Тигнари и так хватает забот; наверняка он зол на него, и Кавех это понимает. Сказать, что ему не одиноко, он не может, но большую часть времени он просто слишком устал, чтобы это имело значение. Он уверен: времени осталось немного. Когда его силы падают совсем, у него забирают терминал Акаши, и он начинает видеть сны — впервые со времён детства. Ему снится учёба, опоздания на лекции, забытые домашние задания. Снится, как он чертит эскизы за столом. Снится Аль-Хайтам у его постели, плачущий. Он снится чаще всего. А потом, однажды, он просыпается — и чувствует себя… нормально. Не здоровым, но лучше. Настолько, что может сам сесть. Настолько, что может встать, пусть и пошатываясь. Он умирает от голода. И это не только с ним — это со всеми пациентами в хосписе. И в Караван-рибат прибывает гонец с вестью: то же самое происходит повсюду. Все, кто страдал элеазаром, как будто вдруг пошли на поправку. Никто не понимает, что это значит. В довершение ко всему Акаша отключена, весь Сумеру охвачен растерянностью и смятением, и— Кавех хватается за одежду, в которой приехал, и невзрачную больничную трость, и садится в первую же повозку до Сумеру-сити. Он не знает, что будет делать дальше, но теперь, когда смерть отступила, он хочет как можно скорее уйти от этого места, пропитанного смертью. Первым делом он думает о Бимарстане — пусть бы кто-то его осмотрел и сказал, в каком состоянии он теперь. Но увидев толпу у госпиталя, меняет решение. Садится рядом, слушает людской говор. Похоже, у Аль-Хайтама действительно было немало дел. Участие в перевороте совсем не похоже на него, но кто знает, что могло измениться за последние месяцы? Кавех тратит больше сил, чем следовало бы, но всё же поднимается по извилистым улицам Сумеру к Академии. Он блуждает до Дома Даэна, охваченный ностальгией. И находит Аль-Хайтама, тихо работающего за столом. Аль-Хайтам поднимает глаза. Его взгляд расширяется от удивления. — Кавех, — выдыхает он, голосом более хрупким, чем когда-либо прежде. Но затем в его выражении проскальзывает холод. — Ну что, над каким великим зданием трудился наш гений-архитектор на этот раз? — в его голосе звучит лёгкая насмешка. Ни над каким. Кавех думал, что уже никогда больше не сможет ничего построить. — Где же ты был, когда Сумеру нуждался в тебе больше всего? Умирал. Кавех не знает, что ответить. — М? — спрашивает Аль-Хайтам. — А в письме, что ты оставил мне, выглядело так, будто ты вполне спокойно занят своим проектом. Кавех делает шаг назад. Приход сюда был ошибкой. Его здесь не ждут. И это... вполне понятно. — Я тогда… Аль-Хайтам тяжело вздыхает. — Сядь, — говорит он. — Даже ребёнок заметил бы, насколько ты вымотан. Кавех хмурится, но всё же осторожно опускается на стул. — Я слышал, ты сверг Великого Мудреца, и теперь именно тебя прочат на его должность. — А я слышал, что ты работал над проектом в Караван-рибате, — отвечает Аль-Хайтам. — Я тебе ни слова не говорил про Караван-рибат. — А я не говорил, что сверг Великого мудреца. Кавех тяжело вздыхает: — Прости. Аль-Хайтам всматривается в него: — Ты правда жалеешь? — Я подумал, что ты не захочешь возиться с умирающим в своей гостиной, — признаётся Кавех. — Ты даже не спросил, — отзывается Аль-Хайтам. — Ты… — в этом звуке, и в глубоком вздохе после него, слышится вся его усталость и раздражение. — Ты слишком вымотан для споров. Пошли домой. Уверен, ты ничего не ел с тех пор, как вернулся в город. Домой. Кавех улыбается и поднимается, опираясь на трость. Аль-Хайтам тут же встаёт и подхватывает его под руку с другой стороны. — И, чтобы было ясно, — говорит Аль-Хайтам, позволяя Кавеху самому задавать шаг, пока они выходят из Дома Даэны, — я не «свергал» Великого мудреца. Даже не понимаю, что это значит. Да, я помогал Малой властительнице Кусанали, но это просто обязанность членов Академии. — И с каких это пор тебя заботят подобные обязанности? — уточняет Кавех. Он успевает заметить, как в глазах Аль-Хайтама мелькает смешинка, а губы изгибаются в самодовольно-довольной усмешке. Кавех наконец использует шанс, от которого отказывался сотни раз. Повернуться немного опасно, но он всё же решается — и, наконец, срывает поцелуем самодовольство с уст Аль-Хайтама. Когда он отстраняется, Аль-Хайтам краснеет до самых плеч.

* * * * *

— Тебе не нужно было убегать и умирать в кустах, словно раненая собака, — говорит Аль-Хайтам. — Если не хотел оставаться со мной, Тигнари бы тебя приютил. Академия бы тебя приютила. — Мне было страшно, — признаётся Кавех. — Тигнари спросил, как у тебя дела, — продолжает Аль-Хайтам. — А я должен был ответить, что не знаю, где ты. — Он тяжело вздыхает. — Он не сказал мне прямо, что случилось, но намекнул: если ты не со мной, значит, у тебя осталось всего несколько мест, куда можно уйти. Мне пришлось искать тебя. — Ты искал меня? — И в конце концов нашёл. Хотя… не думаю, что ты тогда уже был в себе. Я пытался заговорить с тобой, но ты просто смотрел в пустоту. — Аль-Хайтам глубоко вздыхает. — И всё это — из-за мудрецов. Кавех нахмурился: — При чём тут они? — Во время фестиваля Сабзеруз они провели эксперимент на всём городе, — объясняет Аль-Хайтам. — Использовали терминал Акаши, чтобы исказить наше восприятие реальности. Ты несколько дней обходился без еды и лекарств. Естественно, твоё состояние резко ухудшилось. Чуть дольше — и ты бы умер прямо тогда. — А… — Кавех с трудом сглатывает. — Это… — Он внимательно смотрит на Аль-Хайтама. — Значит, ты пошёл против мудрецов, чтобы отомстить за меня? — Я пошёл против мудрецов потому, что их дальнейшие планы грозили хаосом всему Сумеру. И я уже знал: твоё тело не выдержит ещё одной задержки в приёме лекарств. — И чтобы отомстить за меня, — настаивает Кавех. В глазах Аль-Хайтама мелькает блеск: — Не буду отрицать, я был в ярости. — Тогда… что стало со всеми больными элеазаром? — спрашивает Кавех. — Почему я поправился? — Я не знаю, — признаётся Аль-Хайтам. — Я получил травму головы во время выполнения плана. И был выписан всего за несколько часов до того, как ты меня нашёл. Я слышал, что у большинства случилась ремиссия, но… не хотел строить догадки. — Ты боялся надеяться, — тихо замечает Кавех, склоняя голову набок. — У тебя была травма головы? — Сотрясение. Сейчас уже только ноет, — отвечает Аль-Хайтам. — А ты сам? Насколько ты восстановился? Элеазар… исчез? — Насколько мне известно, — говорит Кавех. — В Бимарстане такая толпа, что я даже не смог разглядеть двери. Но в хосписе сделали первичное обследование. Считают, что воспалительные и аутоиммунные реакции прекратились. Я больше не умираю. — Слова кажутся странными. Почти всю жизнь он знал, что умирает. Аль-Хайтам глубоко вдыхает: — Я скучал по тебе. — Я тоже скучал, — говорит Кавех. И, видно, сегодня он и вправду храбр, потому что добавляет: — Я люблю тебя. Аль-Хайтам улыбается — мягкой улыбкой, какую, как думает Кавех, мало кому доводилось видеть, — и наклоняется, чтобы поцеловать его.

* * * * *

— Аль-Хайтам, — зовёт Кавех. — Аль-Хайтам, какая из этих тростей лучше подходит к этому наряду? Из тёмной шелковицы или выкрашенная в зелёный? — Я оставлю тебя здесь, если ты не поторопишься, — говорит Аль-Хайтам. — А может, из махагони? — Кавех. — То, что ты равнодушен к эстетике, не значит— — Я уйду без тебя и скажу тётушке по соседству, что ты остался один дома и тебе нужно что-нибудь поесть. Кавех знает — угроза не пустая. Аль-Хайтам уже так делал. Он берёт трость из шелковицы и направляется к двери. — Нет нужды быть таким грубым. — Нет нужды держать у себя дюжину тростей из разного дерева и всех цветов, но вот мы тут. — Тринадцать, — поправляет Кавех. — Я как раз заказал ещё одну из берёзы Мондштадта. Аль-Хайтам тяжело вздыхает. — Ты ведь уже прикидываешь, куда её поставить, — бурчит он. — Но я не позволю держать все трости у самой двери. Места и так едва хватает. — Он придерживает дверь, пропуская Кавеха вперёд. —Разумеется, — отвечает Кавех, ведь эти слова ничего не значат. Аль-Хайтам позволит хранить столько тростей, сколько тот пожелает, и где угодно — при условии, что сможет на это ворчать. — Ты сегодня необычайно нетерпелив. Неужели настолько голоден? — Он выходит наружу. — Да, — процедил Аль-Хайтам, захлопывая дверь и поворачивая ключ в замке. — Тогда давай по пути в ресторан возьмём кульфи, — предлагает Кавех. — Жарко ведь. — Ты просто хочешь кульфи, — замечает Аль-Хайтам. — Ладно. У какой лавки остановимся? У той, что на углу, или у той, что прямо возле «Ламбада»? Кавех никогда не будет здоров так, как Аль-Хайтам. Ущерб, нанесённый элеазаром, не исчез. Его тело покрыто шрамами. Он быстро устаёт и не может пройти далеко без трости или иной опоры. Каждую простуду, принесённую сослуживцами Аль-Хайтама, он подхватывает непременно, даже если сам Аль-Хайтам остаётся здоровым и моет руки с куда большим рвением, чем когда-либо. В тяжёлые дни его конечности всё ещё немеют или горят болью. Но он жив. Он всё ещё проектирует здания. Дворец Алькасар-сарай уже не величайшая его работа — пусть он больше и не может проводить долгие часы на стройке. Зато рядом с ним есть Аль-Хайтам. И именно это, почему-то, кажется важнее всего остального. — На углу, — решает Кавех, позволяя своей свободной руке скользнуть в ладонь Аль-Хайтама. — У них лучшее розовое масло. Пойдём. — И кто из нас теперь нетерпелив? — в глазах Аль-Хайтама вспыхивает смех.