Накладывая швы

Публичная бета! Заранее спасимба!

***

Утро Пудуна, делового сердца Шанхая, было всё таким же — парадоксальным. Шумный неоновый город, воплощение скорости и амбиций, будто бы притих, успев за ночь немного отдышаться. Но Шанхай, даже замирая, не замирал до конца. Уже в шесть утра на пустынных, но блестящих после вчерашнего дождя тротуарах начали мелькать фигуры ранних пташек: бегунов, стариков с бамбуковыми корзинами в поисках свежих овощей, и тех, кто неспешно делал тайцзи в небольших, затерянных среди небоскрёбов парках. Кофейни, которыми были усеяны первые этажи жилых зданий, медленно оживали. Аромат эспрессо подмешивался к сладковатому запаху булочек баоцзы. Из киосков рядом с метро доносились шипение сковородок и возгласы торговцев. Металлический шум велосипедных звонков перемежался с гудками электрических скутеров, которые резали влажный воздух своей стремительностью. Среди всей этой ранней суеты, ровной размеренной походкой, на работу шёл доктор Лань. Ему двадцать семь, но уже в свои молодые для врача годы он являлся высококвалифицированным специалистом. Воротником светло-серого пальто он прикрывался от утреннего ветра с реки Хуанпу, а сумка, перекинутая через плечо, мелодично позвякивала металлическими язычками замков в такт шагам. В сумке — привычные вещи: планшет с графиками обследований, пара медицинских журналов, зажатых между тетрадями, и пластиковый контейнер с едой, которую он, как иногда бывало, так и не успевал съесть за день. Лицо его было спокойным и невозмутимым, почти отрешенным, но глаза выдавали усталость. Недосып прилипал к нему, как городской смог, но представления о совести и долге всякий раз поднимали его утром с постели, выталкивали в эту шумную реальность. Работая хирургом, он иногда слышал шутки о себе среди коллег, что его суровый вид заставляет даже автомобильные пробки рассасываться, судя по тому, что он, как всегда, одним из первых появлялся на работе, точно мог просто телепортироваться в больницу, минуя плотное движение на дорогах. Но на самом деле все было куда проще и прозаичнее. Доктор Лань жил в пригороде и добирался до работы в основном электропоездом, минуя столпотворение на переполненных автомобилями дорогах. Бывали дни, когда он мог заночевать у брата, квартира которого находилась в паре кварталов от больницы, и этот путь легче и быстрее было преодолеть пешком. Как сегодня. Переходя дорогу у перекрестка, доктор Лань бросил быстрый взгляд на светофор. Автомобили уже выстреливали на дорогу, как из катапульты. Водители такси курили, опустив окна, а на огромных экранах небоскрёбов бессменные цифровые модели рекламировали что-то вроде солнечных очков или новых смартфонов. За углом толпились студенты, поджидавшие свои автобусы, а выше, на самой вершине небоскребов, облака лениво цеплялись за остроконечный шпиль башни Цзиньмао. Где-то в сердце толпы он поднял голову и машинально взглянул на часы. Было 6:47. Он успевал зайти в кофейню. Недалеко от медицинского центра "Облачные Глубины", в которой он ежедневно трудился с самого выпуска из университета, располагалась небольшая кофейня. Там сотрудники больницы каждое утро стояли в очереди за своей дозой "доброго утра", чтобы начать день с нормального кофе, так как всю предстоящую смену им приходилось травиться непонятной темной жижей из аппарата, держась за воспоминания об утреннем глотке благородного напитка. — Ванцзи! — позвал доктора Лань знакомый голос. — Иди сюда, я занял для тебя место в очереди. Лань Ванцзи кивком поблагодарил своего единственного товарища - хирурга травматолога Сун Ланя и подошел ближе, аккуратно вклиниваясь в очередь. Молодые люди расплатились за напитки и покинули заведение в молчании, провожаемые заинтересованными взглядами коллег по работе. Доктора Сун и Лань неизменно являлись одними из главных фигурантов местных сплетен. Большинство из них со временем теряло свою актуальность и забывалось, а некоторые прилеплялись к докторам намертво. Доктор Сун и доктор Лань были хорошо известны благодаря, не по годам высокому мастерству с которым проводили операции. Их видели вместе почти всегда — на общих операциях, на обходах, за утренним кофе в кофейне за углом и, конечно же, в их любимом уголке на крыше, где они порой коротали время в перерывах, обсуждая сложные случаи. Эта самая крыша и сыграла однажды с ними злую шутку, после которой вся больница еще долго судачила о том, что отношения между докторами были более тесными, чем могли бы быть между хорошими друзьями. Как-то раз, при совершенно рядовом обходе, медсёстры в ординаторской случайно подслушали короткий обрывок разговора, когда Сун Лань тихо сказал: "На крыше сегодня?" А Лань Ванцзи едва заметно кивнул. Это выпало из контекста дружеской беседы и со скоростью схода лавины стало почвой для новой волны предположений и домыслов. Кто-то предполагал, что они старые приятели со времён медицинского университета, кто-то видел в них любовников, кто-то шутил, что доктор Сун многие годы ухаживал за доктором Лань, не получая от того взаимности, но не сдавался. Были и те, кто выдвигал версии о том, что их дружба укрепилась после пережитой неудачи, от которой они так и не отошли. Но истина оставалась скрытой за их тотальным игнором. Существует поверье, что лучшие друзья могут общаться без слов, и это, казалось, как раз был случай вышеупомянутых докторов. Врачи из других отделений замечали, как Сун Лань мог только мельком взглянуть на Лань Ванцзи, и тот сразу понимал предполагаемый другом диагноз или неозвученную вслух шутку. Будто между ними существовало невидимое пространство, недоступное остальным. Даже анестезиолог доктор Ван однажды пошутил о том, что им пора бы написать учебник о невербальной коммуникации. К разочарованию коллег, доктора полностью игнорировали чужие домысли, не считая нужным ни опровергать, ни подтверждать их правдивость. Слухи разнообразили монотонные будни людей, что буквально жили на работе, носили медицинские халаты так же естественно, как пижамы дома, и знали друг о друге всё: кто в каком состоянии пришёл на ночное дежурство, кто долго говорил по телефону в ординаторской, а кто спрятался в подсобке и вдруг вернулся с покрасневшими глазами. В любой больнице, особенно в большой, где смены плавно сливались в сутки, а сутки - в недели, сплетни были словно воздух. Это даже не зависело от того, кто ты - хирург, медсестра, санитар или администратор. Сплетни, в большинстве своем, не были злыми или агрессивными, чаще они были лёгкими, даже необходимыми. Усталая больничная рутина этого требовала. Без тихих шепотков всё становилось слишком стерильным, слишком однообразным. Дешифровывая очередной неразборчивый почерк на назначении врача или перекладывая карты пациентов, сотрудники перекидывались фразами: —"Ты видела, как долго доктор Чжу торчал у терапевтов? Может, у него там роман?" — "Да какой роман, он вчера до часу ночи сидел в кабинете, его самолично видела ночная смена!". Весёлые переглядывания, подавленные смешки - иногда именно это помогало легче справляться с томительностью долгих ночей, заполненных метрами капельниц и глухими звуками усталых шагов. Особенно это чувствовалось, когда день шёл на спад, и все тратили последние силы, чтобы досидеть до конца смены. В этот момент шепот сплетен превращался в что-то вроде спасательного круга. Кто-то рассказывал о модной сумке главной медсестры, как будто обсуждение этого аксессуара могло добавить всем недостающей энергии. Кто-то снова озвучивал трёхнедельную теорию про скрытую свадьбу хирурга из гинекологии. И никто не признавался, что на самом деле им было всё равно. Смысл был не в сути слухов - дело было совсем в другом. Сплетни превращались в ниточки, что связывали людей, отчаянно вцепившихся в жизнь за пределами этих асептических стен. В каждодневной борьбе с человеческой хрупкостью и смертностью, они давали ощущение нормальности, возможность абстрагироваться от зрелищ, которые порой представали перед глазами, стоило только их прикрыть в погоне за сном. Люди на работе менялись - кто-то уходил, кто-то приходил, но сплетни оставались. Они текли по больничным каналам, укрепляя хрупкие связи между теми, кто привык говорить о ремонтах, зарплатах и дружелюбно перебирать чужие детали жизни, пока настоящий мир оставался где-то за пределами стерильного больничного мира. Доктора Сун и Лань выделялись именно тем, что были слишком непохожи на остальных, но имели одну главную общую черту — интроверсию. Им было комфортно друг с другом в своем молчании, и их дружба давала им тот необходимый минимум, которого хватало, чтобы полностью удовлетворить потребность в общении. Лань Ванцзи всегда был таким, сколько себя помнил - отстраненным. Ему не нравилось быть в центре внимания и в целом он не особенно нуждался в присутствии других людей в своей жизни. За это коллеги дали ему прозвище — "доктор Айсберг". Когда доктор Айсберг был маленьким, точнее, когда «Айсберг» был еще «ледышкой», он хотел иметь друзей, но не знал как выстраивать связи с другими детьми. Проще говоря — он не знал, как подружиться с кем-то. Ему были непонятны общепринятые игры, он не любил много разговаривать и проявлять яркие эмоции, не мог понять причину чужого веселья. Дети считали его скучным и, по возможности, избегали. Дядя, который, одновременно, являлся официальным опекуном своих племянников, был доволен такой покладистостью Ванцзи, но как врач был обеспокоен, понимая, что такое поведение не являлось нормальным для маленького ребенка. Его старший брат Сичэнь был таким очаровательным и общительным, что на его фоне Ванцзи и самому однажды стало казаться, что с ним было что-то не так. После серии исследований и консультаций, Лань Ванцзи был поставлен предположительный диагноз — расстройство аутистического спектра первой степени. Проще говоря - легкая форма аутизма. Подобное расстройство никак не влияло на его интеллект, мышление или здоровье, но было большим камнем преткновения в социальном взаимодействии. Он научился жить с этим. Просто исключил других людей из списка своих потребностей. Что же касалось доктора Сун, то тот был обычным интровертом, в крайней степени проявления своей интроверсии. Со стороны поведение друзей было похожим, но Сун Лань все-таки был более разговорчив и, к ужасу коллег, даже шутил иногда. Сначала - утренняя пересменка. Кто-то вяло докладывал об операциях за ночь, кто-то просто тупо таращился в список пациентов, тихо проклиная невкусную еду из больничной столовой. Он вслушивался в слова, но голова уже была забита другим: электронное письмо нужно отправить до обеда, во второй операционной не хватает инструмента, бланки, как всегда, никто не заполнил нормально. Первая операция началась в 8:40. На секунду, натянув перчатки и перенося тяжесть тела на достаточно скрипучий инструментальный стол, он поймал себя на мысли, что чувствует облегчение. В операционной присутствовал особенный уют, но не в смысле комфорта, конечно, а в смысле порядка. Всё было подчинено алгоритму: хирургические инструменты были разложены в определенной последовательности, там, где он привык их видеть, бормотание коллег за спиной создавало непрерывный фон, а тишина, наступающая в ответственный момент, как будто даже делала воздух гуще. Он резал, прижигал, зашивал, почти не замечая, как сменяются минуты и как собственные эмоции будто бы выключились совсем. В операционной время существовало отдельно от реального мира, он это всегда ощущал. Иногда ловил себя на том, что даже человеческих лиц здесь как будто не существовало - только руки, только работа. Потом - обход. Его шаги звучали гулко в коридорах, заполненных тусклым дневным светом. Пациенты ждали. Молодой парень, разбивший мотоцикл, еще скованно, но уже шевелил пальцами. Мужчина средних лет с пивным животом благодарил за сделанную неделю назад операцию и неловко пытался пошутить, словно доказывая самому себе, что теперь всё будет хорошо. Женщина, которую готовили к повторной операции утром во вторник, еле слышно спрашивала, останется ли ещё шрам. Вопросы, взгляды, бумаги, распоряжения - вокруг него журчал непрерывный поток, вытесняя собственные мысли из головы. Он привык, он мог с этим справляться. Днём короткий обед - привычное овощное рагу, приготовленное вчера вечером на скорую руку. Затем минут пять за телефоном, попытки ответить на сообщения, хотя бы те, что не терпят отлагательств. Почти все они касались работы. А потом вторая операция. Перерыв на крыше. И снова работа. Он несколько часов оперировал парня со множественными ножевыми. Большая кровопотеря, растерзанная печень и еще несколько жизненно важных органов. Обычно такие пациенты не доезжали до больницы, но парень держался за этот свет изо всех сил. Ванцзи чувствовал некую ответственность, будто не хотел подвести того, кто так отчаянно цеплялся за жизнь. Возможно, у этого человека была важная причина не покидать свет раньше положенного времени. Он казался чуть младше самого Ванцзи, возможно, был ровесником. Хорошая кожа, отсутствие татуировок, что будто бы говорило о том, что парень не был бандитом и не работал на мафию. Правда, под левой ключицей был странный, давно заживший ожог, напоминавший стилизованное солнце. Как будто клеймо. Ванцзи подумал, что это было не его дело и сосредоточился на зашивании ран. Хотелось сделать аккуратные швы, которые со временем станут почти незаметны. Он не подвел. Парень будет жить и, при должном уходе и реабилитации, организм восстановится полностью, практически не напоминая о том, что был на грани клинической смерти. Как только ножницы аккуратно отрезали последнюю нить шовного материала, ассистенты и операционные медсестры начали негромко аплодировать хирургу за его колоссальный труд. Ванцзи смутился, покраснев ушами. К вечеру часы, казалось, растворились. Он с трудом вспоминал, как начался сегодняшний день, что он ел и ел ли вообще. Лифт привёз его обратно в ординаторскую, где собралось несколько таких же уставших людей. Они смеялись чему-то уже не смешному, обсуждали абсурдные сплетни про какого-то сотрудника, который будто бы встречается с медсестрой из приёмного отделения. Смех звучал коротко, натянуто, но помогал. Это был их способ дышать. Когда его смена закончилась, он принял душ, переоделся и аккуратно повесил халат в свой шкафчик. В гардеробной он взял свое пальто, бездумно натянул его и двинулся на выход. Проходя мимо поста медсестер, он остановился и ещё раз сверился со списками задач на следующий день. Сегодня он решил выйти через приемный покой, куда машины скорой помощи обычно доставляли пациентов. Время поджимало, он мог опоздать на электропоезд. С этой стороны гораздо удобнее и ближе будет добраться до станции, не обходя здание мед центра по кругу. Ладонь в кармане пальто нашла под своими пальцами мятую бумагу, скорее всего, это был чек из кофейни. Бумажка раздражала своим присутствием и Лань Ванцзи, проходя мимо смотровой, подошел к мусорному баку, куда мед персонал выбрасывал использованные медицинские расходники. Нажав на педаль, он кинул в приоткрывшуюся емкость смятый чек. Внезапно, нечто яркое привлекло взгляд. На полу, за мусорным баком лежало что-то ярко-красное, похожее на книгу или ежедневник. Лань Ванцзи поднял с пола интересующий предмет. Им оказалось старая толстая тетрадь в твердой обложке, перевязанная шнурком, чтобы не открывалась. Тетрадь была старой, уголки обложки были сбиты, а сама она была в трещинах и заломах. Бумага страниц казалась желтоватой, будто бы от времени. Быстрым движением доктор Лань сунул тетрадь в сумку, не имея лишнего времени выяснять ее принадлежность. Завтра он разыщет хозяина тетради или выкинет ее, сегодня же он хотел попасть домой. Ночевать у брата второй день подряд было бы неловко. Электропоезд был почти пуст. Это удивляло доктора Лань всякий раз, когда он возвращался домой в подобный час - странное, тихое время между вечером и началом ночной тишины. Утрамбованные потоки пассажиров уже растворились где-то в переулках Шанхая, в его бесконечных кварталах, а те, кто остался, выглядели примерно так же, как и он сам: уставшие, полусонные, погруженные в свои телефоны или просто смотрящие в точку перед собой. Он задумчиво посмотрел на своё отражение в окне: уставшее лицо, красноватый след на переносице после беготни в маске. Словно чужое. Сегодня опять всё прошло как по замкнутому кругу: операции, обходы, документы, пациенты. Он не жаловался, привык к этой однообразной тяжести, что все же оставляла в душе тонкую трещинку, которую он не пытался склеить. Когда поезд въезжал на мост через реку Хуанпу, Лань Ванцзи посмотрел в окно. Вода блестела под лунным светом, будто оброненное серебро, а на другом берегу переливались огнями высотки жилого района. Что-то в этом пейзаже на пару мгновений дало ему ощущение покоя. Именно на мосту он всегда понимал, что день подошёл к концу, что впереди был небольшой промежуток времени, который принадлежал только ему. Следующая остановка была его. Поезд замедлился, затем шершаво остановился с лёгким толчком. Ванцзи поднялся, в последний раз запустил взгляд в полупустое пространство вагона и шагнул на платформу. В пригороде ему дышалось легче. Без этого гула, в который сливались шумы и звуки, наполняющие город, что был похож на недремлющий улей. Раньше, в период студенчества и интернатуры, он жил с братом в квартире, недалеко от мед центра. Но потом он уговорил дядю отдать в его пользование небольшой дом, который принадлежал их с Сичэнем матери. Она жила там до замужества. Прекрасный тихий район, в котором остались жить, по большей части, одни старики. Молодежь всегда тянулась в мегаполис. Он привел в порядок дом, который долгое время пустовал, поставил высокий забор, чтобы спрятаться от чужих глаз, разбил там небольшой сад с фруктовыми деревьями. И наконец, почувствовал себя на своем месте. Вечером, после легкого ужина он вспомнил про найденную тетрадь. Нужно было узнать кому она принадлежала, чтобы завтра утром вернуть ее владельцу. Достав ее из сумки, он вернулся за кухонный стол, где только что заварился успокаивающий травяной чай и развязал шнурок, опоясывающий обложку. На внутренней стороне обложки были яростно, до вмятин в бумаге, нанесены штрихи, словно зачеркнувшие имя, а ниже написано слово "Илин". Похоже на название или прозвище. Больше никаких опознавательных данных или контактов. Лань Ванцзи бегло пролистал тетрадь и обнаружил, что вся она была густо исписана, что больше напоминало конспект или... дневник. Ему стало не по себе. Он не хотел вторгаться в чужие мысли, это шло наперекор его принципам. Но как тогда он сможет найти владельца? Может стоило спросить сестер или повесить объявление? А может стоило прочитать одну страницу? Всего лишь страницу, чтобы узнать в ней автора? Все еще находясь в смятении, Ванцзи сам не понял, как глаза побежали по строчкам кривых иероглифов. И он не смог себя остановить. «Я не буду писать ничего похожего на "Здравствуй дорогой дневник" и тому подобной херни. Господин Ву сказал мне перед тем, как меня сюда забрали, что если мне станет страшно и одиноко и не с кем будет поговорить, то я могу попробовать писать дневник и подарил эту тетрадь. Так вот - мне страшно и одиноко. И поговорить не с кем. Позавчера мужчина, имени которого я до сих пор не знаю, забрал меня из и поселил здесь. Здесь - это большой дом с огромной территорией и лесом со всех сторон. Здесь - это хрен знает где, если честно. Но в этом здесь все находится под охраной. Меня разместили в комнате на втором этаже и запретили бродить по дому. Кажется, такие дома называют особняками. Здесь есть телек, еду приносят три раза в день. А еще у меня отобрали телефон и сумку с вещами. Я не знаю, что происходит. Никогда не думал, что буду хотеть обратно в детдом.» Лань Ванцзи сглотнул и понял, что почти не дышал. Совесть все еще вопила о том, что читать чужие личные записи не этично и Ванцзи, честно, не собирался читать больше страницы. Но теперь, его охватила тревога. А что если этот дневник не потеряли, а, например, подбросили, как просьбу о помощи... С этими мыслями он решил прочитать следующую запись.       «Этот мужик приехал вчера вечером. Привез мне новые вещи, даже трусы. Сказал, чтобы я переоделся в новое. Когда я хотел уйти в ванную, чтобы переодеться там, он остановил меня и сказал, чтобы я переодевался прямо при нем. Типа мы оба мужчины и нет в этом ничего зазорного. Я переоделся. Потом принесли ужин. Нам накрыли в той же комнате. Еда была вкусной, много сладостей и соков. Не люблю сладкое. Я люблю мясо и чем острее, тем лучше. Еще я люблю суп, который готовит А-Ли. Из корней лотоса и свиных ребрышек. Он сказал, что острое мне лучше не есть. Сказал, чтобы я отвыкал. Интересно, смогу ли я, когда-нибудь, еще раз увидеть А-Ли и А-Чена? Сказали ли им, куда меня забрали? Потом он предложил посмотреть телевизор сидя на диване и включил канал с мультиками. Я хотел, чтобы он ушел. Он полез рукой под мои штаны и стал... Вобщем, стал трогать меня там. Я назвал его ублюдком и спросил какого черта он делает. И за это он дал мне такую пощечину, что в ушах зазвенело. Сказал, что я неблагодарный и он хотел по-хорошему, но такие как я ничего не понимают в приличиях. И использовал мой рот. Меня вырвало прямо на его брюки. Мне тринадцать. Но я понимаю, что то, что он со мной сделал, называется - изнасиловал. А он - чертов педофил.» Мир Лань Ванцзи схлопнулся до размеров одной страницы. Если бы он курил, то сейчас непременно затянулся бы. Судя по простой речи и кривым иероглифам, это, вероятнее всего, действительно писал ребенок. Вместо дат над записями были странные надписи - квадратики, крестики, цифры, палочки. Словно это был какой-то шифр или понятные одному лишь автору обозначения. Над последней записью стояли в ряд - квадратик, кружочек, палочка. Что нужно было делать с этим знанием? Ведь нужно же было что-то делать? Напрягая память, Лань Ванцзи пытался вспомнить поступал ли сегодня в приемную мальчик лет тринадцати. Пока все жили свою жизнь, а сам он сидел и пил чай с ромашкой, где-то в неизвестном особняке страдал ребенок. Тут Лань Ванцзи оглушило догадкой - он прочитал всего пару страниц, это была лишь малюсенькая часть объема всей тетради. А что будет в конце? Жив ли он еще? Он все еще ребенок? Время перевалило за 22:00. Уже час как доктор Лань должен был отойти ко сну, чтобы завтра быть готовым к труду и обороне. Но проблема была в том, что эмоции, как никогда раньше, захлестнули его так сильно, что даже если бы он лег, то, совершенно точно, не смог бы уснуть. Все мысли крутились вокруг этой красной тетради. И это было не простое любопытство, он хотел знать - что случилось с этим маленьким человеком. Что с ним стало? Был ли тот, кому еще можно было помочь?