Накладывая швы

Утро было жестоким. Казалось, еще никогда раньше, Ванцзи не чувствовал себя таким разбитым. Он спал поверхностно, то и дело просыпаясь в испарине. А еще эти сны. Всю ночь ему снился этот мальчик, таким, каким он его себе представил. Этот ребенок звал его, звал, звал, в то время как сам Ванцзи, словно барахтался в киселе и двигался тем медленнее, чем быстрее хотел бежать на этот зов. За что ему это? Он не был наивным и всегда знал, что мир - это жестокое место, где правят сильнейшие, творя беззаконие просто потому, что могут. Но просто знать, что все это происходит где-то там, с незнакомыми тебе людьми - это одно, а читать мысли конкретного человека, что пережил подобный ад - это совсем другое. Это словно стать непосредственным участником или наблюдателем. Знать и ничего не делать. Пожалуй, стыд за это самое бездействие - и есть та самая червоточина, что заставляет чувствовать себя столь мерзко. И испытывать какую-то иррациональную долю стыда за то, что эта жизнь пощадила тебя. Чтобы сохранить какое-никакое самообладание, Ванцзи решил абстрагироваться и переключить внимание с того, на что он был не в силах повлиять, по ряду причин, на то, что он мог сделать прямо сейчас. Он мог хорошо делать свою работу. Точнее сказать - обязан. Тот же поезд, те же самые пейзажи за окном, которые Лань Ванцзи выучил наизусть - ничего не изменилось. Но сам себе он казался другим человеком. Что-то в нем словно сломалось и больше не позволяло видеть мир таким как прежде. Может он просто был впечатлительным? Может возраст делает людей мягче и восприимчивее? Та же кофейня, те же коллеги, все те же взгляды и сплетни, но сегодня все это раздражало так, что хотелось наугад выбрать среди них того, кого можно было бы обгавкать с ног до головы. Просто так. Просто, потому... Просто, потому что. — Ванцзи, с тобой все хорошо? — взволнованно поинтересовался Сун Лань. — Ты ведешь себя странно. Дерганный какой-то. Лань Ванцзи расплатился за кофе, взял свой стакан, развернулся на пятках и пошел на выход из кофейни, заставляя друга почти бежать за собой. Когда кофейня осталась метрах в пятидесяти позади, он заговорил: — Если бы ты узнал, что кто-то из твоих пациентов - жертва сексуального насилия, что бы ты сделал? Сун Лань остановился, вытаращив глаза на собеседника. — У нас существуют протоколы для таких случаев. Необходимо вызвать полицию, предоставить им зафиксированные следы насилия. — А что, если это лишь мои подозрения? — Ванцзи замялся и пожалел, что поднял эту тему. — Ну... — промычал доктор Сун, не зная, что сказать. — Тогда, может просто спросишь пациента прямо? Скажи ей, что если она попала в сложную ситуацию, то ты можешь обратиться в органы от имени мед центра. — Мгм. Спасибо. — Сун Лань совершенно не помог, но он не станет ему об этом говорить. Странно, что Сун Лань подумал именно о пациентке, о женщине. Ведь люди подвергаются насилию не зависимо от своего пола. Так же, как и насильники, не всегда могут быть именно мужчинами. На утреннем обходе он осмотрел, в первую очередь, тех пациентов, которым вчера была сделана операция. Пациенты были стабильны, двое уже проснулись и просили разрешить посещения родственников. Парень с ножевыми все еще спал, но этого стоило ожидать после таких обширных повреждений. Лань Ванцзи внимательно смотрел на молодого человека и не мог не отметить то, насколько тот был хорош собой, даже находясь в таком плачевном состоянии. Он напоминал тех моделей, чьи лица мелькали на рекламных билбордах, предлагая купить те или иные товары. Профессиональный макияж мог кого угодно сделать звездой с обложки, но этот парень был красив, даже будучи бледным и безжизненным, с огромными синяками под глазами и грязной головой. Лань Ванцзи неприлично залип на этом лице в маске, подающей кислород. Новый пациент уже ждал его в операционной, свет которой, сегодня, был таким ярким, что казался практически нестерпимым. Мужчина пятидесяти лет, водитель грузовика, попал в аварию и пробил легкое, это, не считая многочисленных переломов, что были отмечены рентгеном, будто выжженные точки на карте. Операцию предстояло проводить на пару с Сун Ланем, что было не раз и всегда давало ощущение какой-то безмолвной поддержки. Команда вокруг него действовала слаженно, как механизм, которому не позволено дать сбой. Медсестры коротко кивали в ответ на его спокойные команды, а анестезиолог проверял показания монитора. Ванцзи привык к этим звукам: писк приборов, шорох масок, дыхание людей над операционным столом. Каждый день он работал с телом, как с хрупкой фарфоровой вазой, восстанавливая форму, зашивая трещины. Сегодня тоже. Адреналин, подскочивший в его крови, ушел так же незаметно, как и появился. На протяжении четырех часов, в течение которых он работал максимально сосредоточенно, мир за пределами стерильной операционной ощутимо забыл о нем. В конце концов, дело завершилось: пациент был жив, кровь не сочилась, аккуратные швы держали разрез, организм был в стабильном состоянии. Всё прошло хорошо. Хотя… «Хорошо» — это лишь консенсус хирургического мира. Несмотря на успех, всё, что осталось у Ванцзи в тот момент — тупая, тяжеловесная усталость, поселившаяся в затылке и руках. Обратно в ординаторскую его каждый раз провожал один и тот же вопрос: «Для чего все это?». Пациенты либо выздоравливали, либо уходили. В реальности их жизни Ванцзи никогда не оставался. И не хотел. Почему он стал врачом? Операций на сегодня больше не предвиделось и появилась редкая возможность - присесть за свой рабочий стол и выпить стаканчик кофе. На самом деле, Ванцзи никогда не любил кофе. Он любил зеленый чай, желательно чистый, без отдушек, сахара и фруктов. Просто зеленый чай, такой, какой он есть. Когда он пришел работать в медицинский центр, то столкнулся со своей вечной проблемой - неспособностью влиться в коллектив. На него смотрели странно, шептались за спиной, а он не понимал как к этому всему относиться. Поэтому он пошел по проторенному пути - старался вести себя так, как вели себя все остальные, чтобы не выделяться так сильно. На некоторых этажах мед центра были установлены кофейные автоматы, куда весь персонал в перерывах стекался, как звери на водопой. Каждый из них ругал качество этой жижи из автомата, похожего на кофе лишь отдаленно, но все дружно продолжали употреблять эту гадость. Лань Ванцзи понял, что эти автоматы были нужны не столько для покупки напитков, сколько в качестве общей точки социального взаимодействия. И стал приходить туда в перерывах, в надежде, что рано или поздно он сможет поддержать беседу, а потом, возможно, сможет наладить какое-никакое общение с коллективом. Так в его жизни появился кофе - не столько любимый напиток, сколько частица нормальности, как традиция, соблюдаемая всеми. Нельзя сказать, что его план был полностью успешен и его сразу же приняли в большую шумную семью, но к нему привыкли и перестали шарахаться и молчать в его присутствии. Это можно было считать отличным результатом. Возможно, у них не было выбора, ведь брат Ванцзи - Лань Сичэнь, уже на тот момент, являлся главным врачом этого центра. Но Ванцзи не хотелось об этом думать. Размять затекшие мышцы, вытянуть ноги под столом, пока никто не видит - это ли не счастье. Ответив на пару электронных писем и просмотрев текущие анализы пациентов, Лань Ванцзи вспомнил о красной тетради, что лежала в его сумке и, словно, прожигала собой ее кожаные стенки. Он так и не смог выяснить кому она принадлежала. Медсестры не были в курсе, лишь сказали, что возможно она могла выпасть из кармана кого-то из пациентов, привезенных скорой. Все, что он мог сделать - попросить их известить его, если кто-нибудь станет интересоваться красной тетрадью, перевязанной шнурком. Каким-то неведомым образом, тетрадь снова оказалась в его руках. Он чувствовал себя больным, неспособным контролировать эмоции и нездоровое любопытство, когда касался ее. Это было похоже на мазохизм - больно читать, но хочется знать. Стыдно было думать, что он читал то, что кто-то писал не для чужих глаз. «Я узнал как зовут этого мужчину. Но, раз это мой дневник, то здесь я могу позволить себе называть его Уродом, не получив за это затрещину. Урод приезжал еще три раза. В первый раз он снова трахал меня в рот, на этот раз перед ужином, чтобы меня не стошнило. Меня снова стошнило, на этот раз на ковер и, в основном, это была какая-то слизь. Он отхлестал меня по лицу своей обувью. Потом он вынул из сумки резиновый член и сказал, что я должен тренировать горло, засовывая его как можно глубже. Якобы это должно научить меня контролировать мой рвотный рефлекс. Во второй раз все повторилось. Мне в голову пришла идея, что если я буду плохим для него в... этом плане, то он вышвырнет меня или отправит обратно в детдом. Оба варианта показались неплохими. И я укусил его за член. Я, наверное, трус. Я побоялся кусать сильно, чтобы Урод не убил меня на месте. Но укус вышел ощутимый. Он бил меня ногами так долго, пока я не начал терять сознание. Орал, что, если я посмею сделать так еще раз, он выбьет мне все зубы, сделает из них браслет и заставит меня носить его, как напоминание. Сказал, что без зубов будет даже удобнее и долго смеялся. В третий раз Урод похвалил меня, сказал, что я молодец и быстро учусь. Почему-то захотелось плакать. И кричать чтоб он сдох. Лучше б он меня снова избил. Молодец... Ненавижу теперь это ублюдское слово.» Лань Ванцзи самого чуть не стошнило. Казалось, что этот ребенок писал с долей какого-то спокойствия или отстраненности, словно не хотел признавать до конца, что все это происходило именно с ним. Это казалось отдаленно похожим на исторические летописи, изложенные сухо, по факту, просто чтобы зафиксировать произошедшие события без лишней эмоциональной нагрузки. В таких повествованиях даже кровопролитные войны с миллионами жертв кажутся простым докладом. Но если бы не они, даже обезличенные, эти миллионы жертв канули бы в неизвестность. — Ванцзи? — Лань Ванцзи вытолкнул из мыслей знакомый голос — Сюнчжан. — Так вот где ты спрятался? — Брат искал меня? — Не по работе. — мягко улыбнулся Лань Сичэнь, садясь на соседний стул. — Просто, вот уже больше суток нам не удается пересечься, я волнуюсь. — Все в порядке. Не хотел тебя отвлекать. — он опустил глаза в стол, не решаясь сказать, что его мысли были забиты настолько, что вытеснили из головы все и всех. Даже Сун Лань странно косился в его сторону из-за того, что Ванцзи не пришел на их крышу в свой перерыв. — Ты уверен? Выглядишь ты неважно. Устал? — Лань Сичэнь накрыл ладонью руку младшего брата, словно давая понять, что увиливать нет никакого смысла, он поймет и без слов. Как всегда. — Мгм. — Может быть ты хочешь взять отпуск? Я мог бы это устроить. По графику он должен быть через месяц, но я мог бы его немного подвинуть, если тебе это необходимо. — Не стоит. Я могу потерпеть. — Лань Ванцзи сжал губы в тонкую полоску. Ему всегда не нравилось, что Лань Сичэнь предлагал ему те или иные поблажки, недоступные другим врачам, у которых не было брата - главврача. Это было несправедливо по отношению к другим. — Я предлагаю это не потому, что могу или потому, что ты мой брат. Ты действительно много и хорошо трудился и заслужил отдых. Ты молодец. Молодец... Только сейчас Лань Ванцзи, наконец, понял, почему эта простая похвала так расстроила ребенка. Его похвалили не за какое-то достижение, не за правильный поступок, а за то, что, в каком-то смысле, не заслуживало одобрения. Его похвалили за то, что он перестал сопротивляться, сдался, перестал бороться и принял правила какой-то грязной игры, не понимая до конца ее условий. Он словно дал свое согласие. — Прости, мне нужно срочно идти. — выпалил Ванцзи и пулей вылетел из кабинета. Не разбирая дороги, двигаясь на автомате по хорошо знакомому маршруту он шел, вернее сказать, почти бежал на крышу. По пути ему встречался персонал, что лишь взглянув на его лицо, отпрыгивал в сторону, не желая нажить себе проблем. Возможно, это станет новым поводом для обсуждения, но Лань Ванцзи было плевать. С самого детства он привык контролировать свои эмоции и порывы, опасаясь показаться окружающим уязвимым. Ведь, если бы он был настолько очевиден, люди могли узнать, как добраться до его слабых мест, а он не был уверен, что смог бы защититься. Контролировать гнев было сложнее всего, особенно если градус был слишком высок. Сейчас же он был максимально близок к тому, что буря эмоций, к объему которой он не привык, завладеет им полностью и разобьет в дребезги. Он не хотел свидетелей. Прохладный воздух остудил горячую голову. Мысли, что бурлили в ней, точно кипяток, утихали, изредка булькая. Каждый элемент дыхательной гимнастики, озвучивался внутри голосом дяди, который, с самого детства, учил своих племянников тому, как справляться с тревогой и паникой, очищать разум. Может стоило избавиться от тетради? Выкинуть ее и забыть, как страшный сон, сделав вид, будто и не находил ее вовсе? Мысль казалась правильной, но противоречила совести, которая твердила, что с чужими вещами так поступать не следует. Эти страшные воспоминания могли быть очень ценны для кого-то. Может быть это, вообще, было единственным, что осталось на этом свете от несчастного мальчика, имени которого, Лань Ванцзи так и не узнал. К вечеру сгущался туман. Ванцзи смотрел на него с крыши больницы, там, где стеклянная перегородка отделяла зону отдыха врачей от внешнего мира. Странно, почему-то это место не было особо популярно у сотрудников центра. Но, сказать честно, Лань Ванцзи был этому только рад. Так уж получилось, что Ванцзи вырос ужасным собственником - если он считал что-либо своим, то никак не желал делиться.  Туман - вот теперь это было похоже на его состояние: плотная, молочная вязь, в которой не было видно горизонта. Илин. Кажется, он хотел, чтобы его знали под именем Илин. Он снова отправился на обход. Больничные палаты - комнаты с хилым светом и стерильными постелями были заполнены пациентами, накрытыми ватными одеялами. Каждый пациент смотрел на него по-своему: кто с надеждой, кто со страхом, кто с неизбежными вопросами, в основном, одинаковыми. Он смотрел показатели, задавал короткие вопросы, профессионально, одинаково, уверенно. Затем отвечал на их тревоги, стараясь быть предельно честным в своих прогнозах. Для кого-то они были обнадеживающими, обещающими полное выздоровление при соблюдении всех рекомендаций, для кого-то менее утешительными, предполагающими долгий и трудный путь к полноценной жизни. Закрывая дверь в палату парня с ножевыми, Лань Ванцзи, где-то очень глубоко внутри себя, радовался, что пациент еще спал и не станет обрушивать на голову врача свой миллион вопросов. Общение с пациентами - необходимая часть работы врачей, оно якобы должно напоминать им то, почему они выбрали именно эту профессию. Он понимал, он был согласен с этой философией, но тесное соприкосновение с чужой болью и обнаженными эмоциями, требующими от него участия, высасывали из него энергию как операционный отсос. Он, честно, сопереживал каждому из своих пациентов, но не умел показать это правильно, не пугая их своей отстраненностью. Многим казалось, будто врач скрывал от них нечто страшное за своим каменным выражением лица. Он понимал и не осуждал. Можно было бы даже сочинить на основе таких неловких ситуаций уморительный анекдот. Проверяя показатели на мониторе, доктор Лань не сразу заметил пару серых глаз, пристально наблюдавших за каждым его движением. Не заметил он их и тогда, когда, откинув одеяло, распахнул больничную сорочку, надел перчатки и принялся осматривать состояние свежих швов. Зато он отчетливо заметил дрожь тела под своими пальцами и хриплое "Прочь!". Он замер, как по приказу, уставившись в лицо пациента, будто тот наставил на него заряженный пистолет. Большие серые глаза на бледном лице казались огромными, радужки были похожи на две проруби во льду, с серой, искрящейся на солнце поверхностью воды, за которой нельзя было понять их опасной глубины. Обманчиво притягательные, словно, стоит лишь немного зазеваться и сам не заметишь, как эта холодная глубина поглотит тебя. Доктор Лань вернулся в реальность и, взяв себя в руки, решил прояснить ситуацию для напуганного пациента: — Добрый вечер. — начал Ванцзи уверенным, но мягким тоном. — Я - доктор Лань. Вы находитесь в медицинском центре "Облачные глубины". Вчера днем вы поступили сюда в тяжелом состоянии. Вам была проведена операция. Вы помните, что с вами случилось? — Полиция уже приходила? — внезапно спросил пациент хриплым голосом, стащив с себя маску дрожащей рукой. — Нет, насколько мне известно. Вы были под действием наркоза. Возможно, они появятся на днях, чтобы застать вас в сознании. — Лань Ванцзи взглянул в карту пациента, чтобы узнать его имя, чего, к своему стыду, он до этого не удосужился сделать. — Господин Мо, вы позволите мне осмотреть швы после операции? — Осматривайте. — тихо бросил пациент и улегся удобнее, откидывая голову обратно на подушку, но продолжал так же пристально следить за движениями врача, словно оценивая. Руки работали быстро и уверенно, не задерживаясь на чужой коже дольше необходимого. Края швов были немного воспалены, но легкий антибиотик в капельнице должен был справиться с этим. Послеоперационный отек делал раны не самым приятным для непривычного к таким картинам зрителя, но парень, рассматривая собственное туловище, не дрогнул и бровью. Словно его торс рассекали не глубокие порезы, а следы маркера, что бесследно сотрутся спиртовой салфеткой. — Ну что, доктор Лань, я все еще красив? — послышалась странная, почти ядовитая усмешка в хриплом голосе. Доктор потупил вопросительный взгляд на парня, удивившись постановке вопроса. Как ему следовало ответить на это? Успокоить, сказав, что он красив? Это прозвучало бы странно из уст врача мужского пола. — Не переживайте, господин Мо, при должном уходе за ранами, шрамы, со временем, станут почти незаметны. Мо Сюаньюй странно хмыкнул, услышав ответ. Непонятно - обрадовала ли его эта информация, или же наоборот - расстроила. — Я хочу пить. — озвучил он, будто меняя тему. Доктор Лань вышел в коридор и набрал в бумажный стаканчик воды - холодной и горячей поровну, чтобы жидкость была слегка теплой, близкой к температуре тела. Он вернулся в палату и встал рядом с кроватью, тут же услышав вопрос, заданный елейным жалобным голосом: — Доктор Лань, не могли бы помочь мне принять более удобное положение? — Мгм. — промычал Ванцзи, проигнорировав руки пациента, протянутые в свою сторону, чтобы доктор помог парню приподняться. Вместо этого он наклонился к кровати, вызвав короткую дрожь в этих самых руках, и нащупал сбоку кровати маленькую панель. С легкого нажатия кнопки, верхняя часть больничной койки начала подниматься вверх, пока Ванцзи не остановил ее в нужном положении. Мо Сюаньюй растерянно моргнул несколько раз и принял из рук мужчины стакан с водой. — Только немного и мелкими глотками. Просто чтобы промочить горло. — предупредил Ванцзи. — Благодарю. — пробубнил парень прямо в стакан, зыркая на доктора. — Если от меня вам больше ничего не требуется, то я пойду. — сдержанно сказал Ванцзи, посматривая на часы. — У меня есть вопрос. —  сказал пациент уже звонче. — Когда я смогу уйти отсюда? — Не раньше, чем после того, как я сниму вам швы. Предположительно через две недели. — Я не могу находиться здесь так долго. — голос Мо Сюаньюя стал серьезным, а глаза, будто стали темнее на оттенок. — Может быть, каким-то образом вы можете ускорить мое выздоровление? — он сделал явное ударение на слове "ускорить". — Я умею быть благодарным. ­— он улыбнулся так, что у Лань Ванцзи сперло дыхание. Улыбка была поистине красивой, но было в ней что-то зловещее. Лань Ванцзи молчал, не отводя взгляда от собеседника, и думал над вариантом максимально тактичного ответа, чтобы донести свой отказ от любого вида неуместных благодарностей. — Я не знаю способов ускорить регенерацию тканей. Боюсь, это невозможно. — Доктор. Ну может быть, вы, все-таки, знаете такой способ? — не унимался парень в своих намеках. — Если хорошенько подумать. — Я не знаю. — А если бы знали? — Получил бы Нобелевскую премию. — сказал Ванцзи первое, что пришло в голову. Мо Сюаньюй смотрел на доктора, хлопая круглыми глазами, а потом прыснул со смеху, снова растягивая бледные губы в улыбке, но гораздо более естественной и приятной, тут же простонав от боли в рассеченных мышцах пресса. — Почему так больно? Может ваш хирург под шумок вырезал мне какой-то совсем не лишний орган? — Вздор! — Откуда вам знать? Вы что были в операционной? — Это я делал вам операцию. Если не доверяете мне, я сделаю снимок и вы сами пересчитаете все свои органы. — Пха-ха-ха-ха! О-о-ой. — парня разобрал громкий хохот, а затем опять боль. Он прикрывал рот ладонью, чтобы остановить рвущийся смех, но от этого лишь сильнее напрягал мышцы живота и мычал от боли. А Ванцзи поймал себя на мысли, что снова залипает на улыбке, вместо того, чтобы прекратить это издевательство над проделанной им кропотливой работой. — Что вы творите? — не выдержал этого зрелища Лань Ванцзи. — Сейчас же прекратите, у вас швы разойдутся! — А зачем вы меня смешите? — отрикошетил парень. — Вы ко всем после операции приходите с каламбурами? Это такой способ повысить чек за лечение? А-ха-ха! О-о-ой. — Чушь. Я не ... — возмутился Лань Ванцзи и тут же притих. Что он не? Он никогда не умел шутить и сам не понял - почему начал сейчас? — Я пришлю к вам медсестру. — сказал смущенный Лань Ванцзи и покинул палату. — Вы такой забавный, доктор Лань! А-ха-ха! О-о-ох, чтоб меня … — услышал он вслед. Он почти опоздал на свой поезд. Запрыгнул в вагон, буквально, в последнюю секунду, занял место в привычном полупустом вагоне и мрачно уставился в окно, чувствуя какое-то иррациональное раздражение на себя и на этого Мо Сюаньюя, рядом с которым он вел себя как... как... Как кто? Как, неожиданно, почти нормальный человек? Когда этот несносный пациент посмеялся над его незапланированной шуткой, он ощутил нечто странное - какое-то удовлетворение. Это было похоже на поглаживание. Забавным его назвал... Да, кто вообще, за всю его жизнь, мог счесть Ванцзи забавным? Надо будет назначить консультацию нейрохирурга этому пациенту. Взгляд Ванцзи часто останавливался на людях, которые заполняли пространство своим смехом и энергией. Они так легко общались, как будто это была их вторая натура. Их жизнь казалась будто бы намного легче и радостнее. Он всегда был человеком замкнутым, привычным к одиночеству и тишине. Это давало ему устойчивость и покой. В замкнутом мирке Ванцзи не было шумных вечеринок или случайных знакомств. Ему не приходили в голову остроумные шутки, от которых гости за столом начинали от души хохотать. Все это казалось доступным лишь тем, кто от природы обладал даром яркости, естественным обаянием, неиссякаемым жизнелюбием. Этот Мо Сюаньюй казался таким. Были моменты, когда Ванцзи пробовал подражать этой легкости, но все выглядело натянуто и фальшиво. Общение, которое у других текло как река, для него становилось трудным испытанием. Может, эти яркие люди обладали тайной, в чем-то родственной детству - умению просто быть, не зацикливаться, видеть радость в простых вещах. Или их привлекало то, что его смущало? Втайне, где-то очень глубоко, где хранятся воспоминания из детства, он всегда завидовал общительным и улыбчивым людям. Завидовал этой способности быть естественно яркими, нравиться другим не усилием, а просто самим своим существованием. Раздражение, которое иногда накатывало на него, исходило именно от этого разрыва — желания раскрасить свой мир в яркие цвета и невозможности, незнании сделать это так, как ему хотелось.

***

«Вчера вечером я решил сбежать. Дождался момента, когда охранник у выхода вышел в туалет, открыл дверь и рванул на улицу. Я бежал, приседая и прячась среди декоративных кустов вдоль длинных дорожек. Меня увидел старый садовник, который постригал один из кустов в форму огромной капли. Он не выдал меня, не закричал, не позвал охрану, лишь сделал вид, что не видит, позволяя мне бежать дальше. Я тихо сказал ему — «Спасибо!». Когда я добежал до проходного пункта, мне захотелось сдаться. Это не особняк, это, блять, была какая-то неприступная крепость или тюрьма. Тяжелые ворота открывались лишь по сигналу охраны, перелезть высоченный забор и остаться незамеченным было невозможно. Вместо колючей проволоки, на заборе были сверкающие золотые пики. Они выглядели такими острыми, точно хорошо наточенные ножи. Здесь все такое – жестокое и опасное, но выглядит благородно и дорого. Я ждал, не знаю, чего именно. Но я стоял, около часа, спрятавшись за широким стволом дерева, недалеко от ворот, когда они начали медленно отъезжать. Несколько черных машин, одна за другой, заезжали на территорию. Трудно вспомнить как, но мне удалось пробежать вдоль этих машин, пригнувшись, и выскочить за ворота. Я чуть не описался – то ли от страха, то ли от счастья. Дальше я бежал по лесу, боясь оглянуться. Но недолго. Я услышал собачий лай позади и он становился все ближе. Они все-таки заметили меня и натравили собак. Дальше я помню смутно. Помню лишь как орал от того, что острые зубы впивались в мясо с жутким рычанием. Помню, как меня тащили по этим ебучим чистым дорожкам, а за мной тянулся красный след. Помню, как охранник бил старого садовника, который кинулся на колени и клялся, что ни в чем не виноват. Помню, как охранник выстрелил ему в голову и бордовые брызги с ошметками мозгов окрасили то самое дерево, в виде капли. Жаль старика. Урод бил меня так долго, что я даже, в какой-то момент, перестал это чувствовать. Не знаю, сколько это длилось – может час, может сутки, порой я отключался. Потом он приказал охране затолкать меня в душ и вымыть ледяной водой. Не думаю, что ледяная вода была обязательной. Кажется, это уже была инициатива самих охранников. А потом он прижег мне кожу на груди какой-то штукой, напомнившую мне кочергу. Кажется, это называется – клеймо. Ожог остался большой, солнце напоминает. Не хотел кричать, но не сдержался. Запах собственной кожи вызвал тошноту, но в желудке было пусто, я только тужился, пуская слюни. А потом он поимел меня. Как сам Урод сказал – по-взрослому. В этот момент, мне казалось, что я – это не я. А я сидел рядом, с закрытыми глазами и закрывал уши, чтобы не слышать, как он пыхтит. Ну, хоть не молодец.» Ожог в виде солнца. Клеймо на груди в виде солнца. Не может быть.