Накладывая швы

Рассказ Вэй Усяня о своей жизни был поделен на две части. Эта первая, содержащая в основном историю запертых мальчиков. Сразу предупреждаю - я не большая поклонница детального описания насилия и всех телесных жидкостей, особенно если дело касается детей. Я считаю, что жутко может быть и без этого всего. Пишите отзывы! Пишите, что думаете, может благодаря вам я пойму все минусы этой работы. И сообщайте об ошибках, если увидите, буду очень благодарна, ибо я двоечница по жизни. Если бы вы увидели мой аттестат, то долго и укоризненно качали бы головой. Если кому-то интересно, можете быть бетой или соавтором, мне не жалко. Поехали.

***

Раньше, в те моменты, когда окружающая меня реальность ломала меня слишком сильно, я часто утопал в собственных фантазиях, в которых пытался изменить события, что уничтожили мою жизнь. Но правда в том, что все эти события были лишь чередой горьких случайностей, которые едва ли можно было каким-то образом предотвратить. Но думать об этом было приятно, ощущать, будто там, во сне у меня была некая сила предвидения, способность все контролировать, все исправить, всех спасти. И себя тоже. Мне кажется, что к самоубийству людей толкает именно чувство собственной беспомощности, некого бессилия, когда мир вокруг, подобно мощному смерчу засасывает тебя, выбивая из лекгких весь воздух, и ты крутишься и крутишься, вынужденный повиноваться воле более сильной, чем твоя собственная, лишенный возможности сделать с этим что-либо. Жить хочется только до тех пор, пока остается даже самая маленькая надежда, что однажды появится шанс что-то изменить. Когда надежды нет, то и терпеть нет смысла. Но бывает так, что при всяком отсутствии надежды, мозг задается некой целью. И, с этого момента, эта цель ведет тебя, светит вместо солнца, убаюкивает вместо колыбели. Она тебе и друг, и наставник, она и любовь, и смысл, и вся жизнь твоя крутится вокруг нее как безликий спутник вокруг своей планеты, блуждающей посреди холодного темного мрака. Любой психолог сказал бы, что это патология, навязчивая мысль, вытеснившая собой адекватное восприятие мира. Может быть. Но что остается делать, если объективной причины жить уже давно не осталось? Это не навязчивая мысль вытеснила собой смысл жизни, это иррациональное желание жить подселило объятому агонией мозгу навязчивую мысль, как последний маяк. Все началось, когда не стало моих родителей. Их жизни унесла авария, в которой даже и обвинить то было некого. Никакой погони или встречной фуры, потерявшей управление, никакого злодея, которого можно было ненавидеть всю оставшуюся жизнь, концентрируя на нем всю свою злость на несправедливый мир. Просто скользкая дорога - тонкий слой инея на асфальте, меньше миллиметра, но он стал тем жирным росчерком, что разделил мою жизнь на до и после. Я вырос и стал чудовищем вовсе не потому, что родители издевались надо мной, как довольно часто случается в подобных трагических сценариях. Нет. Мои родители были чудесными людьми, потеря которых до сих пор есть и, наверное, всегда будет моей самой острой болью. Не каждому ребенку повезло в жизни быть любимым такими замечательными родители, именно поэтому их утрата ощущалась так же оглушающе, как подрыв дамбы, вода, хлынувшая через которую, смывает все живое на своем пути. Без их любви и защиты я вдруг осознал то, в каком, на самом деле, жестоком и бессердечном мире я жил все это время, совсем не подозревая об этом. Меня будто вышвырнуло из согретых солнцем небесных чертогов прямиком в жерло диюя. Но это произошло не сразу. Ступени ада уводили вниз постепенно. Я помню тот день, когда в наш дом явилась полиция и социальная служба. Незнакомые взрослые ходили по чистому полу, не удосужившись снять уличную обувь и топтались прямо по светлому ковру. Если бы это кощунство увидела мама, то выгнала бы их вон садовой метлой. Мне сказали, что я не могу остаться в собственном доме, что они обязаны отвезти меня в новый дом, туда, где обо мне позаботятся. Кажется, тогда я впал в истерику. Мне было десять, я никак не мог понять - почему я должен покинуть собственный дом, зачем мне чья-то чужая забота... Как мог я просто взять и оставить место, где находились вещи родителей? Что станет с маминым садом, с ее картинами, с одеждой, все еще хранившей ее запах? Я не привык к тому, что взрослые могли просто приказывать мне, не объясняя причины своих слов и поступков. Мой отец - Вэй Чанцзэ всегда доходчиво и терпеливо объяснял мне причину каждого своего действия. Я всегда четко понимал почему я был наказан, почему нужно вести себя вежливо, почему встает солнце, куда оно садиться и почему родители будут любить меня ни смотря ни на что. Поэтому, когда соцработники просто взяли меня, бьющегося в истерике, под руки, чтобы увести силой, пропустив разъяснительную часть, я сбежал. Я бродяжничал несколько месяцев, спал в заброшенных зданиях и питался из мусорных баков, отвоевывая кусок еды у голодных собак, за что был довольно серьезно покусан несколько раз. Домой я не возвращался, даже за одеждой и обувью, которой очень не хватало. Понимал, что именно там и буду схвачен без промедления. Но я, все равно, приходил посмотреть на наш дом издалека, стараясь не попадаться соседям на глаза. Я видел, как увядает и зарастает сорняками мамин сад, оставленный, точно, как и я сам, без ее заботы и внимания. Странно, но я будто чувствовал себя этим садом, который вместе со мной становился заброшенным, диким и невыносимо одиноким. Скитаясь по улицам в холодное время, не имея теплой одежды, я подхватил воспаление легких и, возможно, умер бы в переулке на грязной картонке, если бы какой-то сердобольный человек, выкидывая мусор, не наткнулся на меня обмякшего в беспамятстве. Очнулся уже в больничной палате, как мне сказали, после очень продолжительной отключки, и первым, кого я увидел, помимо мед сестры, был папин товарищ и работодатель - Цзян Фенмянь. Оказалось, что все время, после смерти родителей, дядя Цзян искал меня. Они с отцом были дружны еще с самой юности, не смотря на различие их социального положения. Отец был из простой рабочей семьи, в то время как Цзян Фенмянь был наследником богатой фамилии с готовыми планами на будущее. Свою дружбу они сумели пронести через года и однажды отец стал правой рукой дяди Цзян в управлении крупной логистической компанией "Юньмен Цзян". Таким образом я попал в семью Цзян и, успев вкусить все прелести уличной жизни, был этому действительно рад. Было не просто. Мои отношения с женой дяди Цзяна - Юй Цзыюань, которую я называл исключительно госпожой Юй, по началу, сложились не самым лучшим образом. Женщина не скрывала того, что не принимала решения пригреть в своем доме сиротку и именно это пренебрежение мужа ее мнением считала для себя оскорбительным. Слухи, непонятно кем распущенные, вокруг корыстных причин дружбы Вэй Чанцзэ со своим начальником, а затем и вокруг опекунства над его сироткой, женщина воспринимала как угрозу репутации семьи, а меня - босяка, угрозой приличному воспитанию своих детей. Однако, со временем, мы с ней нашли хрупкий путь к нашему мирному сосуществованию. У меня появилась лучшая в мире старшая сестра и самый хмурый и ворчливый младший брат. Цзян Яньли стала островом моего спокойствия в этом мире. Искренняя любовь к этой девушке вспыхнула во мне с первой ложки. Никогда раньше я не думал, что возможно выражать свои чувства кулинарным языком, но именно так Цзян Яньли проявляла свою любовь и заботу о близких, несмотря на то что достаток главы семьи позволял его дочери никогда даже и не смотреть в сторону кухни и плиты. Странно, но девушка, не многим старше меня самого, в некоторые моменты, стала мне почти матерью. Они не были похожи ни лицом, ни характером, но имели одну схожую черту - они обе имели большую смелость открыто выражать свою любовь, говорили о ней прямо и им обеим было совершенно не важно, что подумают об этом другие. С Цзян Чэном, как и с Цзян Яньли, мы встречались раньше на корпоративных праздниках и мероприятиях, с Чэном даже дружили. Но одно дело просто дружить, и совсем другое - внезапно породниться и начать делить внимание взрослых и территорию, пытаясь свыкнуться с образом жизни друг друга. Поначалу было непросто. В глазах Цзян Чэна, я стал главной причиной вечно плохого настроения его матери и невнимания дяди Цзян. Он ревновал ко мне отца, который, и до моего появления в их доме, уделял своим детям минимум внимания, поэтому болезненно воспринимал тот факт, что ему приходилось делиться и этими крохами. Мне, росшему в любви и понимании своих родителей, было сложно это понять и, каждый раз, искать путь решения этих конфликтов. Однажды мама сказала, что люди злятся тогда, когда им не хватает любви и понимания, и лишь благодаря ее дельным наставлениям мы с Чэном стали почти настоящими братьями. У меня снова появилась семья, порой склочная и шумная, но по-своему любящая и дружная. Дом моих родителей дядя Цзян помог оформить мне в наследство. По наступлению моего совершеннолетия я мог распоряжаться им на свое усмотрение, например - продать или сдать в аренду. Но у меня и в мыслях никогда не было варианта его продажи, мне хотелось вернуться туда однажды и жить там с памятью о дорогих мне людях. К сожалению, покинув его однажды, я так и не смог вернуться туда. Сначала не мог, а спустя много лет мне было стыдно осквернять его своим присутствием... Моя новая семья тоже исчезла трагично. Жизнь Цзян Фенмяня и его супруги так же оборвала авария, но в их случае у этой трагедии был виновник. Это было лобовое столкновение без выживших. В один момент Цзян Яньли и Чэн стали такими же сиротами, как и я сам, с единственной разницей - у них были живые родственники по матери, которые взяли их к себе на воспитание. Без меня, естественно. Цзян Фенмянь взял меня под опеку в память о дружбе, что связывала его с моим отцом. Для родственников госпожи Юй я был никем, поэтому оказался в детском доме, лучшем по их словам. Небольшая протекция в вопросе выбора условий дальнейшего проживания - это все, чем они были готовы мне помочь. Так я потерял своих брата и сестру. На тот момент я еще не знал, что это навсегда. Этот детский дом не был похож на стойло, выглядел прилично, даже образцово, но дети в нем были какими-то странными, слишком тихими, будто знали что-то, чего еще не знал я и молчали. Помимо общего образования, детям предоставлялась возможность посещать множество дополнительных занятий: хор, танцы, рисование, спорт. Каждый ребенок был обязан приобщить себя к чему-то и усердно трудиться на благо имиджа образцового детского дома и спонсорских денег. Я выбрал секцию бега. Делегации спонсоров разными составами постоянно посещали показательные мероприятия: отчетные концерты хора, выставку детского изобразительного искусства, спортивные соревнования. Каждый раз это сопровождалось пышным фуршетом, естественно для членов делегации, дети лишь дружелюбно улыбались, тайком глотая слюни, вызванные запахами диковинной для них еды. Лишь спустя годы я понял, что взрослые богатые люди приходили на выставку не картины рассматривать, они смотрели на нас. Мы сами и были экспонатами этой выставки. Выставкой органов, сексуальных игрушек с милыми детскими мордашками, дешевой рабочей силы и будущей прислуги. Знай я об этом тогда, то не участвовал бы в том забеге в коротеньких шортиках, стараясь бежать быстрее всех, а бежал бы прочь из этого конвейера рабских душ обратно на улицу к мусорным бакам, где люди пусть и казались злее, но были куда честнее в своих намерениях. Но я прибежал первым, сверкая спонсорам довольной улыбкой, благодаря за поддержку и показывая свои таланты со всех выгодных сторон. Как оказалось, милая мордашка и тощий юношеский зад в красных шортах и были самыми выгодными моими сторонами. А потом меня забрали. Моим новым опекуном стал не кто-то, а сам основатель этого образцового детского приюта – мэр Вэнь Жохань. Именно его я, в будущем, именовал Уродом. Не в слух естественно. В слух я называл этого человека по-разному: хозяин, повелитель Вэнь, господин... Будучи старше - А-Хань... Поместье, в центре которого возвышался величественный особняк, было огромным, но будто не жилым. Оно было скорее уединенной и хорошо охраняемой резиденцией, служившей своему хозяину личным развлекательным комплексом, в котором, с завидным постоянством, проходили вечеринки для избранных. Избранными, как я позже узнал, была выдающаяся часть высшего света китайского общества, но были люди и попроще, в основном те, кто был Вэнь Жоханю полезен и он, дабы выразить свое расположение и признательность, допускал этих людей до цитадели своего извращенного удовольствия. Один раз войдя туда, люди оставались там надолго, даже тогда, когда на это не было никакого желания. Вэнь Жохань не был дураком и понимал, что обязательно найдутся люди, которые захотят использовать факт существования подобной изнанки жизни мэра в своих целях и довольно эффективно себя обезопасил. Каждый метр пространства поместья был увешан скрытыми камерами и прослушками. Абсолютно на каждого гостя, хоть раз посещавшего вечеринки в особняке, заводилась отдельная папка с компроматом, запечатлевшим самые постыдные желания, воплощавшиеся, казалось бы, за закрытой дверью. Как только кому-нибудь приходило в голову шантажировать мэра материалом, тайком заснятым на территории особняка, в ответ Вэнь Жохань всегда отвечал тем же, что сильно гасило пыл неудавшегося шантажиста. Ведь какой ему прок в том, чтобы обнародовать общественности эту грязь, если, в будущем, он будет сидеть в соседней камере с Вэнь Жоханем. Но главный просчет всех осмелившихся шантажировать мэра был в том, что они ошибочно надеялись решить конфликт в ничью и разойтись по углам, но, по итогу, их угол, почти всегда, был любезно вырыт наемниками на глубине двух метров где-нибудь в черте необъятного леса. Огромная серверная была главным стратегическим объектом в комплексе зданий поместья. Она охранялась так, что даже птицам не позволялось подлетать к ней близко. В ее памяти хранилось столько ужасных, грязных и жестоких видеоматериалов, что позавидовал бы даркнет. Я часто смотрел на это непримечательное здание, казавшееся с виду сараем, и думал о том, сколько часов моего грехопадения, было записано на эти жесткие диски. Если достать их оттуда и смонтировать, то получился бы самый долгий и омерзительный триллер, запечатлевший распад моей личности. Секс с несовершеннолетними, пытки, садизм, разного рода извращения и реки самых редких и дорогих наркотических и дурманящих веществ - и это лишь не полный список того, что входило в меню простой коктейльной вечеринки. Если бы меня попросили описать ад, то достаточно было бы пересказать события будничного досуга людей, собиравшихся там, чтобы расслабиться. Представители власти высшего уровня, основатели фондов, благотворители, бизнесмены из сферы образования и медицины - днем эти люди были лицом прогрессивного Китая, а вечером обращались в хищников, пожирателей душ тех, кого еще днем божились оберегать и защищать. Если бог и правда есть, то он покинул это место. Первое время мне казалось, что я был единственным, с кем судьба обошлась так жестоко. Взрослый мужчина возжелал малолетку и приобрел его себе в личное пользование. История печальна, но не нова. Сначала я сопротивлялся, пытался бежать, голодал, но все было абсолютно бесполезно. Когда мое тело уже было не в состоянии оказывать сопротивление, меня посетила надежда, что пресытившись, он отпустит меня, если я буду вести себя покладисто и пообещаю держать язык за зубами. Даже смешно, на сколько я был наивен. Когда я оказался в доме с другими мальчишками, то понял, что ни о каком пресыщении не может быть и речи. Этот человек ненасытен, он уже давно вошел во вкус и его аппетиты будут лишь расти, раздуваемые собственной безнаказанностью и всевластием. Но и тогда я был наивен, я не видел всей картины целиком еще долгое время после. Стало ли мне легче бок о бок с такими же, как и я? И да, и нет. Одиночество перестало казаться абсолютным, но не перестало быть одиночеством. Мы все были одиноки и каждый из нас был сам за себя. Даже помогая друг другу залечивать раны и поддерживать, по мере возможности, мы старались не сближаться слишком сильно. Нас нельзя было назвать друзьями, скорее просто группой детей, жестокой волей судьбы, оказавшихся рядом. Не сегодня, так завтра, одного из нас просто могли замучить до смерти и бросить умирать на глазах у остальных. Будь мы друзьями, это бы нас сломало, эта бессердечность являлась своеобразным механизмом самозащиты. Каждый раз, когда дверь нашего маленького дома открывалась, все замирали в ожидании имени того, кого наш хозяин требовал на приватную аудиенцию. И каждый, чье имя не было названо, облегченно и беззвучно выдыхал, вознося тихую благодарность удаче. Когда внутри постоянно оплакиваешь свою жизнь, там становится слишком мало места для переживаний о жизни чужой. Но во мне его оказалось достаточно для еще одного человека. Мо Сюаньюй был старше нас и находился в плену дольше всех. Настолько долго, что его разум сильно помутился от пережитого ужаса. Иногда мне казалось, что его душа просто покидала это место, оставляя лишь пустую оболочку, которая часами пялилась в одну точку неосознанно улыбаясь каким-то лишь ей видимым образам. С ним давно произошло то, что со мной еще только начинало - убегание от реальности. Я чувствовал это, то, как иногда я перестаю быть собой и становлюсь кем-то другим. Кем-то более дерзким и пошлым, кем-то кто может ориентироваться в этой тьме, принять ее и не сломаться. Илин, это был Илин. Он всегда приходил тогда, когда меня охватывал ужас, он заслонял меня собой и будто, точно маленького, просил тихо посидеть, закрывая уши и глаза, пока он со всем разберется. Казалось, мы делили с ним одно тело на двоих, беря пульт управления по очереди, но мне все реже хотелось присутствовать, в реальности не было почти ничего, что было бы мне интересно. Это не было раздвоением личности, ведь Илин это тоже был я, просто другой. Но когда я смотрел на Мо Сюаньюя, мне было страшно закончить так же, пусть и выглядел он в эти моменты таким счастливым и неземным, что невольно одолевала зависть. В редкие часы, когда он был в своем уме, мы общались. Он был неплохим парнем, но грустным и немного наивным. Ему не нравилось рассказывать о себе, он больше предпочитал слушать, говоря, что в его жизни не было ничего, что могло бы тянуть на увлекательную историю. Оказалось, что его жизнь и до плена была не сладка и единственным человеком, который относился к нему с любовью, была его мать. После ее смерти он попал в тот же приют, что и я, и уже по знакомой схеме оказался здесь. Тогда-то я и начал подозревать, что с этим приютом все было совсем не чисто. Мо Сюаньюя, к тому времени, Урод уже давно не звал к себе на личную "аудиенцию", Мэн Яо пролил немного света на эту ситуацию. Дело было в том, что А-Юй начал стремительно взрослеть и его кукольная внешность, которая имела особую ценность, начала приобретать юношеские угловатые черты, что делало его в глазах педофила гораздо менее интересным. К тому же, усугублявшееся с каждым днем, сумасшествие не добавляло мальчишке привлекательности. Казалось бы - отличный расклад, какая - никакая свобода, но на практике его жизнь стала в разы хуже. Ненужного мальчишку стала цеплять охрана и использовать, что называется, по кругу. На больного ублюдка могли работать только такие же больные ублюдки, которые, видя всю эту бесчеловечность, не прочь были и сами поучаствовать, если за этим не следовало наказание. В основном жертвами их развлечений становилась прислуга - такие же рабыни, взятые когда-то из приюта, борделя или отданные сюда за долги. Каждая из них подверглась принудительной стерилизации, чтобы удовлетворять нужды всех желающих без неудобных последствий, не прерывая обслуживания хозяйственных нужд поместья. Когда я только попал сюда, то наивно полагал, что смогу разжалобить кого-либо из прислуги и попросить помощи, любой помощи. Меня удивляла та холодность и безразличие, с которыми все вокруг относились к происходящему. Лишь спустя время, благодаря Мэн Яо, который будто знал все и обо всем, я понял, что наша участь здесь была не самой незавидной. Той же прислуге доставалось куда больше и в ее глазах мы занимали положение, которое можно было назвать привилегированным. Зная это, было не ловко надеяться на понимание и помощь служанок, которых за любую мелкую провинность могли бросить на растерзание собакам. Здесь все вокруг были живыми мертвецами, людьми без воли и надежды на будущее, продолжавшими свою биологическую жизнь лишь потому, что для смерти и упокоения им так же необходимо было разрешение. Все мы жили одним днем, думая о своем сроке годности, про который каждый день нам напоминал лес. Он растянулся на многие десятки километров, отделяя поместье от цивилизации и хранил множество секретов, закопанных в прелую землю в виде костей и тлеющей плоти. Иногда во снах я видел, как это бесчисленное количество мертвецов восстает огромной яростной зловонной массой и осаждает высокий забор поместья, ломая кости охранникам и чавкая их плотью. Я видел, как все эти высокие господа визжат от ужаса и хрипят перебитой гортанью, задыхаясь от боли. Все это место превращается в жерло диюя, наполненное симфонией предсмертных криков и агонии боли. Мне хотелось, чтобы этот участок исчез с лица земли вместе с ее обитателями и гостями. Но этот особняк продолжал стоять, охраняемый, точно сокровищница нации, мы продолжали жить, продолжали служим чьим-то желаниям, предлагать себя в качестве изысканных блюд к столу для ненасытных обжор. А-Юй был красивым. Очень. Но красота его была совсем не мужской, больше даже девичьей. Если одеть на него платье и нанести макияж, то многие красавицы позавидовали бы его внешности. Впрочем, Мэн Яо и Сюэ Ян тоже были красивы, каждый по-своему. Внешность Мэн Яо была кроткой и миловидной, с белой кожей, большими глазами и трогательными ямочками на щеках. При желании он сошел бы за святого. Сюэ Ян, с точностью до наоборот, источал какую-то притягательную опасность, красота его была дерзкой и вызывающей. Раскосые глаза, густые брови в остром изгибе, оливковая кожа и улыбка, от которой скорее становилось не по себе, но сложно было перестать смотреть. Про себя мне сказать было нечего. Я не знал, как оценить собственную внешность, мне она казалась вполне обычной, ну, может, симпатичной. Однако, если, благодаря ей я оказался здесь, с остальными в одной упряжке, значит Урод нашел в ней что-то привлекательное. Черт бы ее побрал, эту красоту. Часто я смотрел на ребят и пытался представить кем мы все могли бы стать, не окажись запертыми в этом богами оставленном месте. Мэн Яо, с его аристократической внешностью подошла бы роль директора в классическом костюме - тройке, Сюэ Ян, возможно, стал бы каскадером или спортсменом, а А-Юй мог бы связать свою жизнь с каким-то творчеством. Мне бы хотелось быть инженером, изобрести что-нибудь... Или, может, художником... Мама всегда говорила, что я не могу сосредоточить внимание на чем-то одном. Я так и не понял - хорошо это или плохо. Не знаю, зачем я продолжал думать об этом, ведь я уже не верил, что чему-либо из этого было суждено воплотиться. Не верил, что нам когда-либо удастся вырваться. Мы могли бы мечтать о чем угодно, как все нормальные мальчишки, но каждый из нас мечтал лишь о свободе и о мести. И, с каждым новым прожитым днем, жажда мести становилась желаннее жажды свободы. Со временем, наш квартет стал редеть. Первым не стало Мо Сюаньюя. Я защищал его как мог, пытался драться с охранниками, но тощий мальчишка не был серьезной угрозой для взрослых мужчин и я, неизменно, получал свою добрую порцию зуботычин. Вообще то, по зубам меня не били, лицо, в целом, старались не трогать, чтобы я не утратил товарный вид. За такое Вэнь Жохань мог их серьезно наказать. А вот тело мое постоянно имело непроходящий желто-сине-зеленовато-бурый оттенок. Сюэ Ян называл меня дураком, предлагал подумать о себе, в первую очередь, но я так не мог. Мне казалось, что пока я забочусь о ком-то, пока во мне еще теплится это желание, я остаюсь человеком. К тому времени, во мне умерло почти все: гордость, принципы, достоинство, самоуважение, но иррациональное желание жить никогда меня не покидало. И жить я хотел, хотя бы от части, сохраняя человеческое лицо. Мо Сюаньюй повесился на изголовье собственной кровати у меня на глазах. Я был так избит, что не смог и пальцем пошевелить, чтобы помешать ему. Он просил меня не смотреть, и я не смотрел, зажмурил опухшие от слез глаза и не открывал до тех пор, пока охрана не пришла за его телом, с которым я провел всю ночь в одной комнате. Его вытащили из петли, стараясь не прикасаться руками к коже, брезгливо держа тело только за одежду, обернули в полиэтилен, неаккуратно наступая на его длинные, разметавшиеся по полу, волосы. Охрана распускала о нем какие-то грязные шуточки, пока тащила к выходу, гадала – не было ли среди них тех, кто хотел бы попрощаться с мальчишкой особо-тесным способом. «Ничего, что холодный, за то не орет» - посмеялся один из них. Эти слова даже привыкшего к подобному Сюэ Яна заставили скрипеть зубами. Позже, разбирая немногочисленные вещи Мо Сюаньюя, Сюэ Ян отдал мне небольшой брелок с маленьким серым осликом, держащим зубами красное яблоко. «Он звал его Яблочком» - хмуро сказал Сюэ Ян и понес вещи Мо Сюаньюя во двор, туда, где мы обычно оставляли мусор. Скорее всего, он был похоронен в том же лесу, где и весь остальной отработанный материал этого мерзкого дома удовольствий. Мне хотелось бы знать где его могила, но вряд ли тот, кто его хоронил, посчитал нужным запомнить это место. Ведь это был мусор, не человек. Мы все тут людьми не были. С того момента, Вэй Ин во мне будто бы умер. Его место, на постоянной основе, занял Илин - бессердечный, расчетливый, хладнокровный, ведомый одной лишь целью - выжить ни смотря ни на что. Эта часть меня пользовалась куда большим успехом, чем непокорный Вэй Ин. Бесстыдник Илин стал любимчиком Вэнь Жоханя и планировал воспользоваться этим в своих интересах. Следующим не стало Сюэ Яна. На одной из вечеринок, мелкий чиновник Чан Циань уединился в приватной комнате с Сюэ Яном чтобы снять напряжение, не столько сексуальное, сколько ему просто нужна была безвольная жертва для сброса накопившейся злости. Люди на подобие Чан Цианя - мелкие сошки с большими амбициями, что никак не могут допрыгнуть до верхних ступеней власти, вынужденные всегда подчиняться кому-то более могущественному, представляют собой злобных и мелочных ублюдков, срывающихся на более слабых, не способных возразить людях. Он измочалил несчастного, пристегнутого за ноги к петлям на полу Сюэ Яна до кровавых соплей, но этого ему показалось недостаточно. Привыкший к пыткам Сюэ Ян давно научился не кричать от боли, таким образом он сознательно обрывал удовольствие садистам, воплощая свою маленькую месть. Чан Циань хотел слышать крики мальчишки, но как сильно бы не бил его, не мог добиться ничего, кроме сдавленного мычания. Впавший в ярость чиновник взял с полки бронзовую статуэтку и несколькими ударами размозжил ее пьедесталом мизинец на левой руке, склонившегося над полом, Сюэ Яна. Мальчишка плакал и вопил, прижимая к груди ладонь с болтавшимся на куске кожи мизинцем. На крики прибежала охрана, чтобы проверить все ли в порядке и, найдя довольного и в добром здравии Чан Цианя, покинули комнату вежливо извинившись. Вид чужой боли и крови, так возбудил мужчину, что, незамеченный ранее за растлением, Чан Циань решил овладеть мальчишкой. Мысль о полной власти над живым человеком, внезапно опьянила его, как не мог даже самый крепкий элитный алкоголь. Как только он отстегнул ноги Сюэ Яна от петель, тот разъяренным зверем бросился на мужчину все с той же статуэткой, будто только и ждал этого момента. Крик мужчины разнесся по всему зданию. Я видел, как проклинающего все и вся Сюэ Яна выводила охрана, навешивая все новые удары по его истерзанному телу. Он кричал о том, что лично убьет каждого из присутствовавших, отрежет языки, выколет глаза и скормит эти ошметки крысам, смеялся как сумасшедший и требовал внимательно посмотреть и запомнить его лицо, потому что именно его лицо они увидят перед кончиной. Больше Сюэ Яна никто не видел. Скорее всего, его тело пополнило могильник в лесу. Сюэ Ян был странным, недоверчивым и немного жестоким, мы не были друзьями, но мне было искренне жаль его. Что бы он ни говорил, как бы ни было агрессивно его поведение, но он ни разу не сделал никому ничего по-настоящему плохого, а сам стерпел неимоверное количество боли, не потеряв при этом до конца человеческое лицо. Чан Циань отделался пробитой головой, но выжил, а Сюэ Яна не стало совсем. Мэн Яо рассказывал, что до плена он бродяжничал, брошенный родителями на произвол судьбы в совсем мелком возрасте. Что он нарочно скрывался от службы опеки, прослышав где-то на улице о детской работорговле, посредствам приютов. На глаза Вэнь Жоханю он попался случайно, когда пытался его обокрасть, но впервые потерпел неудачу. Его отловили и доставили в поместье силой. Наученный законами жизни, Сюэ Ян был достаточно опытен в считывании людей, чтобы отказаться добровольно ехать в богатому господину, ни с того ни с сего предложившему пищу, кров и красивую жизнь без нужды воровать. Но Вэнь Жохань не принимал отказов. Никогда и ни в чем. Ни Сюэ Ян, ни Мо Сюаньюй не видели за свою короткую жизнь ни одного счастливого дня и умерли в страданиях. Может быть, в прошлой жизни мы все были монстрами и в этой были вынуждены искупать свои злодеяния? Если так, то мы, по меньшей мере, должны были утопить в крови целые империи, иначе я просто никак не мог понять, чем можно заслужить столь зловещую карму. Цивилизованное общество боролось за права женщин, детей, секс-меньшинств и животных, но эти громкие слова просто не долетали до нас, слова путались и повисали на ветвях могильного леса, в котором нам, безымянным и никому не нужным, предстояло провести свою тихую вечность. Иногда, во мраке ночи, мне казалось, что этот лес что-то шепчет сотнями разных голосов, рассказывает свои истории, просит отомстить за них, рассказать о них, чтобы люди знали их имена, чтобы почтили единой могилой, раз уж при жизни им не досталось и капли почтения. Мне было уже почти шестнадцать лет, и я понимал, что день, когда мой срок годности подойдет к концу, дышит мне в спину. Необходимо было сделать так, чтобы Вэнь Жохань считал меня незаменимым, не смотря на возраст. И у меня, кажется, получалось. Он стал относиться ко мне по-другому: он перестал делиться моим телом с партнерами, расширил спектр дозволенных мне вещей, стал баловать, если это можно было так назвать. Вдруг я понял, что могу не только позволять брать, но и просить что-то взамен. Однажды я попросил комплект учебников по всем предметам, начиная с того класса, на котором оборвалось мое школьное образование. Он отнесся к этой просьбе с насмешкой, но не нашел повода отказать. В то время, как подростки моего возраста уже готовились к окончанию школы и думали о поступлении, я мастерски разбирался в большом спектре названий сексуальных игрушек и разнообразных способах их применения. Пока они ходили на свидания и теряли девственность со своей первой любовью, на мне, к моим годам, уже не осталось ни одного не тронутого сантиметра кожи, где бы не побывала чужая сперма, слюни или другие телесные жидкости. Пока родители оберегали детей от дурной компании, я уже видел убийства, пытки, и распластанные в наркотическом экстазе тела. Мне хотелось иметь в своей голове хотя бы часть нормальных знаний, пока мой мозг окончательно не захлебнулся в грязной луже. Мы с Мэн Яо занимались вместе. Свободного времени было достаточно и самообразование поглощало нас так же сильно, как иных компьютерные игры. За неимением учителя, мы проверяли тесты друг друга и ставили оценки. Вэнь Жохань считал забавной нашу странную игру и возню с учебниками, даже прикупил пару комплектов школьной формы, для своего, естественно, удовольствия, и не отказывал мне в новых книгах и тетрадях. Новые знания поглощали меня, помогали отвлечься от происходящего вокруг и занять мозги поиском решения различных задач. Литература открывала двери, за которыми были далекие миры и эпохи, другие ценности и проблемы, нравственность и мораль, которых в моей реальности не существовало. Я тренировал свои мозги, как тренируют тело, хотел стать умнее, научиться просчитывать варианты. Решая очередную математическую задачу, я представлял, что нахожу не только решение, но и выход отсюда. В наш маленький дом больше никого не подселили. Однако, это совсем не значило, что мы оставались единственными пленниками. Новые мальчики и девочки прибывали в поместье, но их размещали в другом здании. Я не хотел об этом думать, не хотел замечать их, стал как те служанки, что когда-то безразлично смотрели сквозь нас, унося нашу испачканную кровью одежду в прачечную. Внутри меня действительно стало тесно для того, чтобы там поместился еще хотя бы один человек, даже маленький. Я не смог бы пережить потерю еще одного Мо Сюаньюя. Иногда мне казалось, что Мэн Яо странно на меня смотрит, будто бы с завистью. Хотя мы и находились в равном положении, возможно, то крохотное, почти незначительное влияние, которое я имел на Вэнь Жоханя, ставило меня на позицию выше него. Это, как и многое другое, я старался не замечать, пока, однажды, невысказанные претензии между нами не вылились в серьезную ссору. Мэн Яо, с привычно доброжелательным видом, сказал, что из меня вышла отличная шлюха и мои родители гордились бы мной. Слова о родителях больно пронзили грудь и вошли в сердце, точно нож в масло. Мэн Яо всегда тонко чувствовал людей и их слабости, он точно знал куда бить, чтобы сразу и на смерть. Я не смог достойно парировать этот его выпад, губы и руки тряслись, точно у наркомана в ломке, меня покинули все известные слова. С того дня мы перестали разговаривать. Между нами долго пролегло злобное молчание. А потом Мэн Яо тоже покинул поместье. На, ставших неотъемлемой частью нашей жизни, мероприятиях, проходивших в главном особняке, стало часто появляться новое лицо. Высокий статный господин среднего возраста вечно ошивался вокруг Вэнь Жоханя, то и дело, лапая не сопротивлявшихся служанок за выпуклые места. Когда Мэн Яо услышал имя этого господина, с его лица сошла вся краска, а ноги затряслись так сильно, что не удержали тощее тело. Он всегда казался мне готовым ко всему на свете, но в тот момент, он выглядел так, будто его сбила машина, которую не было видно из-за угла. Его взгляд отражал целых спектр эмоций, среди которых я четко распознал: неподдельное удивление, стыд, глубокое разочарование и, отчего-то, надежду… Надежда видимо победила все остальные эмоции, потому как Мэн Яо резко собрался, поднялся на ноги и стремительно направился прямо к этому господину в бежевом, почти золотого цвета костюме. Дальше стало происходить что-то странное, от чего все гости затаили ожидающее молчание. Мэн Яо вежливо поприветствовал Цзинь Гуаньшаня. Именно так звали того господина, судя по тому, как он представлялся остальным гостям. А затем Мэн Яо назвал его отцом. Отцом… Услышав подобное, Цзинь Гуаньшань подавился дорогим шампанским и закашлялся, подозрительно посмотрев на Вэнь Жоханя, ожидая объяснений странному выпаду его слуги. Нахмурившийся Вэнь Жохань кивнул охране в углу зала, и та незамедлительно двинулась в сторону озирающегося по сторонам Мэн Яо. Надо отдать должное, Мэн Яо умел вовремя собрать себя по кусочкам и сосредотачиваться на главном. Порывшись в кармане, он вытащил какую-то блестящую безделушку и протянул ее на ладони господину Цзинь, сказав, что это – доказательство его слов, что его мать была проституткой в борделе, которая забеременела от него - от господина Цзинь, и оставила ребенка, потому что он - господин Цзинь, обещал ей вернуться, спустя некоторое время и забрать ее и их сына, дав эту брошь в качестве материального доказательства своего слова. Пару раз моргув, Цзинь Гуаньшань зашелся в громком унижающем хохоте, смотря на гостей и показывая пальцем на мальчишку, призывая окружающих посмеяться над этой шуткой вместе с ним. Смех людей сотрясал стены зала, в центре которого стоял бледный и униженный всеми Мэн Яо с протянутой рукой и видом, будто он поставил на карту все, что имел и проиграл. Не прекращая смеяться, господин Цзинь пнул мальчишку ногой в живот, под ликующие крики толпы, а затем отвесил ему, упавшему на колени, звонкую пощечину. Мне было жаль Мэн Яо, но еще больше меня поразила его смелость пойти на этот глупый риск. Разве можно было ждать чего-то благородного от того, кто стоял по левую руку от Вэнь Жоханя? Господин Цзинь вылил на Мэн Яо не только остатки шампанского из бокала, но и нескончаемый поток грязных слов, не стесняя себя в выражениях. «Сын шлюхи» было самым пристойным из того, что извергал его грязный рот. Под одобрительное гудение толпы, охрана вытаскивала из особняка не сопротивляющегося Мэн Яо. Лишь один раз он обернулся, чтобы смерить Цзинь Гуаньшаня таким сосредоточенным и убийственным взглядом, что было понятно – если мальчишка останется в живых, он положит всю свою жизнь на то, чтобы его бесчестный отец умирал, корчась в агонии на его глазах. Когда меня вернули в нашу тюрьму, Мэн Яо был еще там. Он сидел на своей кровати и вертел в руках ту самую брошь, которая, при близком рассмотрении, оказалась нисколько не драгоценной, обычной дешевой безделушкой, на которую он совсем недавно поставил всю свою жизнь. Я прервал наше затянувшееся после ссоры молчание, положив руку ему на плечо, сказал ему – «Это было глупо, но очень смело. По крайней мере ты попытался.». Его будто прорвало. Он рассказал мне о своей матери, которая до последнего верила честному слову Цзинь Гуаньшаня и ждала его возвращения, стараясь воспитывать в мальчике манеры и тратя все заработанные деньги на его образование. Эскортный бизнес жесток, его работники не живут долго и могут зарабатывать лишь до тех пор, пока их внешность остается молодой и привлекательной. Заработанных госпожой Мэн денег, спустя годы, едва хватало на еду, но больше она переживала о том, что не сможет дать сыну приличное образование, достойное сына благородного отца. «Наверное, она была немного сумасшедшей» - признался Мэн Яо с горькой ухмылкой. Она своими собственными руками отдала сына Вэнь Жоханю – владельцу борделя, предложившему женщине позаботиться о ее сыне и дать ему все, чего он достоин. Пока Мэн Яо находился в поместье и получал все то, чего он достоин, его мать умерла от туберкулеза, не покидая борделя и никогда не узнает о том, какую ужасную ошибку совершила. Впрочем, не отдай она сына сама, Вэнь Жохань забрал бы его сам, в этом Мэн Яо уже не сомневался. Может быть, так было даже лучше – женщина умерла спокойно, с мыслью о том, что, в своем плачевном положении, смогла сделать все, чтобы ее дорогой сын не пошел по ее стопам и станет нормальным человеком. Покопавшись в вещах, Мэн Яо достал еще одну безделушку, как две капли воды похожую на ту, что была у него в руке. Сказал, что Сюэ Ян нашел эту брошь в вещах Мо Сюаньюя после его смерти и отдал ему в многозначительном молчании. Спустя пару часов, за Мэн Яо пришла охрана. Они позволили ему собрать свои пожитки, перед тем как выволочь его из дома. Он был единственным из ушедших, с кем я мог попрощаться по-человечески. Позже я узнал, что его отправили в тот же бордель, где работала его мать. Мы не были друзьями в привычном понимании дружбы, но, когда их не стало, я понял, что даже того, что было, мне будет очень сильно не хватать. Однажды охранники смеясь дали мне прозвище – Старейшина Илин – последний мальчик из дома удовольствий, доживший до своего взросления.