Накладывая швы

Ничего не буду говорить, вы молчите и я молчу. А все, кто не молчит - красавчики!

***

"美不是幸福的保证" (Měi bù shì xìngfú de bǎozhèng). "Красота не является гарантией счастья." Дисморфофобия — психическое расстройство, характеризующееся навязчивой озабоченностью своей внешностью. Проще говоря, люди ненавидят свое отражение в зеркале. Одни смотрятся в него слишком часто, пересчитывая и анализируя собственные реальные или же мнимые недостатки, другие вообще избегают зеркал. Неидеальные пропорции лица, которое кажется чужим, несовершенная кожа, поры, неровности, что видны всем вокруг даже с высоты птичьего полета. Глаза слишком маленькие или тусклые, не той формы, которую хотелось бы иметь, чтобы эти глаза заслужили восхищенные комплементы. Порой недостатки могут быть явные: шрамы, врожденные дефекты или следы болезни, которые становятся огромным штрихом в глазах обладателя, что полностью перечеркнул не только привлекательность, но и смысл существования. Нет гармонии, нет ничего, что могло бы заставить почувствовать себя частью этого мира. Нет красоты. "Я могла бы быть счастливой", — думает кто-то. — "Я могла бы просто быть счастливой, если бы не это". Если бы не собственное отражение, которое не дает забыть о собственной ущербности. Все воспринимается через призму этого искаженного отражения, как через линзу, которая фокусируется не столько на внешности, сколько на боли, на непрерывном ощущении недостаточности, дефективности. Что-то не так. Все время что-то не так. Ошибочно думать, что это касается лишь по-настоящему непривлекательных людей, чья внешность далека от стандартов красоты. Гораздо реже, но все же, от ненависти к собственному облику страдают абсолютно нормальные и даже красивые люди, сама красота которых становится источником их проблем, обвиняемая в поверхностности, запугиваемая завистью, ревностью и похотью. За каждым взглядом этих людей скрыта тень недоверия: им кажется, что их видят лишь как набор эстетических параметров, а не как личность, не как живого человека. Чужое липкое внимание учит некрасивых стыдиться, а красивых - опасаться. В итоге и те и другие живут с глубоким чувством собственной неполноценности. Дисморфофобия никогда не начинается с зеркала, в её корнях - страх и чужая жестокость. Для этих людей, зеркало не показывает истину - оно отражает чьи-то слова, застрявшие в ушах, чужие взгляды полные как отвращения или полной холодности, так и неприкрытого желания обладать. Это старая, как мир, история о человеческой злобе, которая, как нож, режет глубже всего там, где человек особенно уязвим - в восприятии себя. *** Ванцзи стоял перед раковиной в ванной комнате и смотрел на уже знакомую картину – полотенце, наброшенное на зеркало. Вэй Ин словно делал это на автомате, абсолютно не осознавая собственных действий. С его маниакальной скрытностью, он не стал бы намеренно оставлять за собой следы, вызывающие вопросы. Только если сам их не замечал. Парень был объективно красив и вряд ли он так категорично не выносил вида своих недостатков, только если не считал этим недостатком саму красоту. Не трудно было догадаться, что именно могло стать причиной такого категоричного неприятия собственной внешности. Как же сильно нужно отравить чужое существование, чтобы дар, полученный с рождения, стал самым ненавистным проклятием? Убрав полотенце, Ванцзи всматривался теперь уже с свое собственное отражение в зеркале и пытался понять то, каким он видел себя. Никаким. По отдельности черты его лица казались правильными и уж точно не уродливыми, но, собираясь в композицию, они будто бы терялись в общей невыразительности. Глаза - чтобы смотреть, нос - чтобы дышать, рот - чтобы... ну, в его случае, чтобы молчать в большинстве случаев. Его лицо будто было безликим, как бы странно это не звучало. Оценить чужую внешность он мог. Своего брата, к примеру, Ванцзи считал красивым. Добрые глаза и мягкая улыбка делали лицо Сичэня привлекательным. Всем своим видом он словно излучал тепло, в котором хотелось нежиться и греться, точно в коконе из плюшевого пледа. Неповторимая мимика, жесты, уникальная манера говорить и выражать эмоции – вот что по мнению Ванцзи, делало человека интересным, притягательным, даже красивым. Но в нем самом этого просто не было. Ванцзи был словно портретом самого себя, застывшим в одном выражении. Каким бы, предположительно, красивым ни было его лицо, интерес, который оно вызывало у окружающих, угасал так же быстро как и появлялся, стоило им понять, что это лицо, в любой ситуации, оставалось так же статично, как лик мраморной статуи. С телом та же история - его можно было бы счесть красивым, будь оно хоть чуточку более говорящим и контактным, чем колонна в музее. О своем опыте неоправдывания чужих ожиданий он мог бы рассказать многое. Людей затрудняло присутствие Ванцзи, его никогда не звали на вечеринки, опасаясь, что парень будет там не к месту, словно рождественская ель посреди лета. Никому не нравилось подбирать слова и натягивать вежливую улыбку в его присутствии, пытаться завести с ним бесполезный и почти безответный диалог. Он ведь не был слепым, он все прекрасно понимал. И, когда он узнал, что медперсонал порой использует прозвище "доктор Айсберг", упоминая его, то даже подумал, что оно ему, пожалуй, подходит. Привычным движением полотенце отправилось в стирку. Жаль, что от мыслей, которые оно породило, нельзя было избавиться так же легко. После той панической атаки парня, повторения которой Ванцзи хотелось бы избежать любым способом, он старался предупреждать Вэй Ина о каждой своей отлучке и озвучивать причину, чтобы тот не надумывал лишнего. Со стороны могло бы показаться, что Ванцзи не растерялся в момент чужого приступа и со знанием дела его купировал, но это даже частично не являлось правдой. Он был просто в ужасе. Слова, в тот момент, покидали рот почти случайно, а действия были полностью инстинктивными. То, что все в итоге закончилось благополучно - самая настоящая удача. Но, что если в следующий раз у него не получится? Вдруг он допустит ошибку и все закончится чьей-то травмой или чем-нибудь похуже? Даже сложные операции не вызывали такой оторопи. Его знаний было достаточно, чтобы справиться с недугами тела, но против болезней души он был почти бессилен. В просторах интернета, то и дело, находились статьи по запросам о методах реабилитации и взаимодействия с жертвами насилия, но этой информации казалось недостаточно относительно глубины травмы Вэй Ина. Почти весь найденный материал касался только насильственных эпизодов, и ни одна из них не затрагивала случаев терапии жертв настоящего сексуального рабства. О таком не пишут просто так. Эта тема была слишком сложной и многогранной для общеобразовательных статей популярной психологии. Реальные же жертвы, фигурировавшие в громких случаях, не спешили делиться с миром подробностями своей жизни и исцеления после длинной череды травмирующих событий. Почти все известные случаи освобождения из рабства представляют собой не иначе как сенсацию. Камеры нацелены на героев, на тех, кто зафиксировал момент спасения, на тех, кто торжественно "разрывает цепи". Публика аплодирует, комментаторы повторяют одно и то же: «Теперь они свободны». Общество кидается в ярость, в слёзы, в требование справедливости. Преступников ненавидят все. Они — воплощение зла, именно на них сводится весь фокус. А что до жертв, то их участие кажется конечным в таких историях. Ведь если ты освободился, значит, всё позади. Торжество справедливости. Но что дальше? История освобождения превращается в ажиотаж, в громкий инфоповод, хотя правильнее сказать - инфопродукт. Неудобные и бестактные вопросы, бесконечное пересказывание событий, неоднозначная реакция возбужденной общественности. В основном это жалость, но, к сожалению, часто находятся и те, кто считает уместным осудить жертву, найти ее вину или провокацию в произошедшем. Все это вынуждает этих людей бежать как можно дальше от жестокого и разрушающего любопытства, ведь именно оно мешает забыть и в воспоминаниях постоянно погружает туда, откуда они вырвались. В погоне за хлебом и зрелищами толпа теряет свое сострадание. Никто не интересуется тем, как жертва восстанавливается, как она пытается начать всё заново, тем, какая цена у этого нового начала. Люди любят истории о спасении, о победе добра над злом. Они не любят истории о долгих и тяжёлых шагах, откатах назад и новых шагах вперед, о том, как бывшие жертвы плена могут превращать жизнь близких в хождение по мукам. Все это будто омрачает вкус победы добра, делает его каким-то горьким, будто справедливость так и не восторжествовала. Спустя время некоторые бывшие жертвы издали свои книги или занялись общественной деятельностью, став, к примеру, лицом какого-нибудь фонда, гордо транслируя миру свой негласный лозунг "я преодолел это". Это "преодолел" обычно описывается как "было трудно, но я смог", толи нарочно, толи специально избегая подробностей о том, что перед этим "смог", возможно, шли сотни "почти сдался". А подлинную историю этого, на самом деле, героического пути знают лишь их психиатры и близкие, что оставались рядом, если выдерживали. Глупый Ванцзи. На что он надеялся? Разве мог он чем-то помочь, если даже не каждый специалист мог бы оказать квалифицированную помощь в таком сложном случае. Тут требовался настоящий профессионал, имеющий достаточно опыта и смелости, чтобы спуститься в это адское пекло боли вместе с пациентом и не сломаться. Но даже если бы он нашел такого, Вэй Ин не хотел и слышать ничего о терапии и Ванцзи не имел права настаивать, при всем своем большом желании. Хотелось верить, что однажды Вэй Ин хотя бы задумается об этом. Ощутив всю бессмысленность последних часов чтения тонн текста, Ванцзи с измученным вздохом заблокировал экран смартфона и убрал его прочь, откидываясь головой на подушку. Это была кровать в гостевой комнате, где Ванцзи был вынужден расположиться из-за того, что каким-то нелепым образом, отдал гостю собственную спальню. В тот самый вечер, когда он нес в свой дом бессознательного пациента, он не задумываясь разместил его на своей кровати. После же, было неловко просить того переселиться, несмотря на то, что сам Ванцзи имел определенную потребность находиться в привычной ему обстановке. Ощущение неприятного дискомфорта, точно зуд под кожей, преследовало его все последние дни. Слишком много мыслей, слишком много эмоций, которые его организм был не в состоянии просто так переварить, даже такая мелочь, как не своя кровать, давила на Ванцзи. Для нормальных людей это вообще не было бы проблемой, но он ведь не совсем нормален и всегда об этом помнил. Рад был бы забыть, но многочисленные заскоки не позволяли. Таким людям, как он, перемены даются с большим трудом, даже если они сами их инициировали. Их мир подчиняется своду только им понятных правил и имеет определенный порядок, нарушение которого будто отрывает их от земли вышвыривает на незнакомую планету. Единственное, что может помочь - мощный ритуал, якорь, что возвращает домой. Проблема была в том, что присутствие постороннего не позволяло ему играть. Этот процесс был для Ванцзи очень личным. Нет, он мог играть и для других людей, в основном для близких и хорошо знакомых, и только законченные и отточенные до идеала, в плане техники исполнения, композиции. Но, на самом деле, превосходная игра никогда не была конечной целью его увлечения музыкой, больше всего ему нравилось ее сочинять. Пожалуй, слово "нравится" было не совсем подходящим, ведь это было не увлечение, а самая настоящая потребность. Каждый член семьи Лань должен был владеть игрой на одном или нескольких музыкальных инструментах, один из которых непременно должен был быть традиционным. На ежегодных больших семейных вечерах самые умелые музыканты семьи демонстрировали свой талант, тщательно готовя перед выступлением свои номера, а затем все вместе слушали отчетный концерт подросшего поколения. Это было своеобразной инициацией для юных Ланей, одной из тех, которую им предстояло пройти на пути к признанию своими же родственниками. В клане Лань существовала семейная легенда, которая гласила, что их великие предки обладали секретными техниками исцеляющих душу и тело мелодий, пусть и не были целителями в привычном понимании. Будучи доблестными воинами и искусными музыкантами, они одинаково хорошо использовали против сил зла как меч, так и звук, и главной своей ценностью считали, прежде всего, знания, которыми обладали и которые хранили пуще всех сокровищ. Прошли многие сотни лет, техники были безвозвратно утеряны и лечебное дело, в его традиционном понимании, стало главной особенностью известной фамилии. Тем не менее, на протяжении многих поколений, традиция музыкального совершенствования соблюдалась неукоснительно, как дань памяти праведным и мудрым предкам. Несмотря на то, что в их музыкальных практиках больше не было сакральных смыслов, старшие объясняли их необходимость тем, что игра на музыкальном инструменте дисциплинирует, развивает чувствительность и моторику, а так же учит концентрации внимания. Юные Лани могли сами выбрать свой инструмент и Ванцзи выбрал гуцинь. В тот момент, когда его пальцы впервые коснулись струн, что-то произошло. Гуцинь - странный, громоздкий и простой на вид инструмент, но с таким глубоким и пронзительным эхом и характерным только ему тембром в своем звучании, сразу же нашел отклик в душе мальчишки. Юному Ванцзи, сначала, очень нравилось слушать звуки, извлеченные собственными руками, а вскоре, он научился говорить через эту музыку. Достигнув довольно высокого мастерства в воспроизведении чужих мелодий, он начал сочинять свои. Сперва простые мотивы, потом сложнее, и с каждым новым аккордом он будто стал вплетать в мелодии кусочек себя. Занятие музыкой стало его способом изъясняться. Не говорящими глазами, не словами — мелодией. Каждый день начинался с этого - легкое касание струн, и мир становился менее устрашающим. Эмоции, которые раньше запутывались в голове, теперь были озвучены. Стыд, страх, тревога, одиночество, восхищение, привязанность - он научился давать им формы. Со временем, музыка стала его главным якорем. Он играл, когда было тяжело, когда мир вокруг становился слишком сложным, когда слова не могли передать того, что творилось внутри. Музыка утешала, давала возможность не потеряться. Его чувства, которые раньше были разбегающимися линиями, теперь были упорядочены в гармоничные аккорды, и все становилось понятным. Это был ритуал. Его ритуал. Каждый вечер, перед сном, он закрывал глаза и играл. Он играл для себя, ему необходимо было почувствовать свою землю под ногтями, в которую мысленно впивался пальцами, чтобы его не унесло ветром. В те моменты, когда его мир снова угрожал разрушиться, музыка была его щитом. Мелодии говорили за него то, что он, по природе своей, не умел сказать словами. Он играл, и его чувства переставали быть невидимыми. Каждая нота была откликом его сердца, ответом на беспокойство, переживания, радости и боль. Музыка не была тем, что он делал, а тем, чем он был. И если все вокруг становилось хрупким и неустойчивым, он садился за инструмент и просто играл. Вэй Ин читал книгу в спальне, Ванцзи видел его, когда неуверенным шагом направлялся в свою импровизированную музыкальную комнату. Ремонт в ней, в свое время, стоил дороже отделки остальных комнат, так как в стены был вшит звукоизолирующий материал. Пусть в этом не было серьезной необходимости для человека, живушего в гордом одиночестве, но так Ванцзи было спокойнее. К тому же звук не только почти не покидал комнаты, но и не попадал в нее, что способствовало концентрации на процессе. Однако, дверь в комнату была обычной, деревянной, из-за чего изоляция являлась неполной и ему хотелось надеяться, что удастся не думать о чужом присутствии за стеной. Он знал, что играет хорошо и за свое мастерство ему не было стыдно и он не смущался, если изначально готовился играть для публики. Но сейчас присутствовало иррациональное чувство какой-то раздетости, ведь он хотел поиграть для себя и не был готов выставлять свои переживания напоказ. Он сидел перед низким столиком, на котором лежал его инструмент, держал спину ровно, точно являлся осью окружающего пространства. Гуцинь был под его ладонями, старый, но с хорошей отделкой и звук его все еще был чист. Сначала пальцы медленно коснулись струн, как будто он приветствовал инструмент, спрашивал разрешения и пытался синхронизироваться с ним. Дискомфорт внутри будто бы начал уверенно таять и рассеиваться мутной дымкой, стоило ему провести рукой по деревянной глади корпуса и поймать хорошо знакомые ощущения, отклик. Пальцы начали двигаться по струнам. Сначала неуверенно, едва касаясь их, извлекая слабые, щекочущие звуки, как будто пытались найти путь к нужной мелодии. Когда же звук наконец обрел форму, неуверенность исчезла. Каждый аккорд становился тверже, четче, он словно утверждал свою власть над этим миром. Этот звук был похож на то, как тяжелые камни, один за другим, складывались в ровный ряд. Струнный резонанс проходил сквозь руки и поднимался в грудь, заполняя пустоту внутри, создавая там вихри. Звук гуциня, когда его извлекаешь, - он не резкий, а мягкий, обволакивающий, как облако. Один аккорд находит другой, они переплетаются, образуя нити, ведущие в единую точку. Он ощущал, как каждая струна пропевает его эмоции, дает им место и структуру. Мелодия рождалась сама собой - чистая импровизация, история, которая рассказывалась без слов. В ней была чужая боль, звучавшая долгим низким дребезжанием, быстрым тихим перебором собственная неуверенность, страх, стыд, сострадание. Смех Вэй Ина завершал композицию высокими переливами, напоминающими капель или пение птиц. Звуки, мягкие и глубокие, наполнили пространство и растворили все углы вокруг, они слились с прохладным воздухом, становясь частью чего-то бесконечно простого и сильного. Закончив игру, Ванцзи не открывал глаза, продолжая пребывать в этом полутрансовом состоянии единения с послевкусием ушедшей мелодии, точно в медитации. Но услышав где-то рядом восхищенный вздох, испуганно распахнул веки. Прямо напротив него, так же на коленях, сидел Вэй Ин с широко распахнутыми глазами и смотрел на Ванцзи как на чудо, которое вселенная позволила ему узреть. Ванцзи почувствовал, как краснеют его уши, наливаясь кипятком острого смущения. — Ханьгуанцзюнь? — вопросительно воскликнул парень, придвигаясь ближе. Ванцзи не поверил своим красным ушам. Под этим псевдонимом он был, пусть не слишком широко, но известен в узких кругах ценителей традиционной музыки, но никогда не стремился перенести свою известность в реальную жизнь. Все его мелодии рождались подобным образом - экспромтом и были лишь способом своеобразной разрядки. Со временем ему пришла мысль поставить звукозаписывающее оборудование, с помощью которого можно было записать игру, чтобы проанализировать результат и доработать во что-то законченное и достойное. Свои лучшие мелодии он заливал в интернет на площадку со свободным для скачивания доступом, получая за это добровольные пожертвования. Поначалу суммы были смешные, но позже они стали внушительнее и превратились в неплохой доход, регулярно пополнявший его счет помимо основной зарплаты врача. Амбиции Ванцзи были скромны и в деньгах он не нуждался, воспринимая эти поступления как "лишние деньги" и тратил их, в основном, на помощь людям, покупая игрушки в педиатрическое отделение, оказывая помощь малоимущим пациентам или отправляя их в качестве пожертвований в различные фонды. Он не встречался с поклонниками, если их можно было так назвать, анонимность его полностью устраивала и чего он точно не ожидал - так это встретить одного из них в собственном доме. — Откуда ты... — удивленно прошелестел губами доктор, не понимая, что он должен сказать в такой ситуации. — Это ведь ты, правда? — Вэй Ин придвинулся еще ближе, будто загоняя врача в угол окончательно. — Мгм, — все что смог из себя выдавить Ванцзи, не видя смысла отнекиваться. — Как ты понял? — Поверить не могу! — парень всплеснул руками. — Никогда бы не подумал, что встречу тебя однажды. Честно признаться, я думал, что ты гораздо старше, — Вэй Ин виновато улыбнулся. — Почему? — Нууу, — неуверенно протянул парень, сминая футболку пальцами. — Гуцинь - не самый молодежный инструмент, а твое исполнение и стиль игры такие идеальные, что мне казалось, будто тебе должно быть, как минимум, за пятьдесят... — Вздор, — бросил Ванцзи, отводя глаза. —  Разве музыка может определять возраст? — Нет, конечно нет. Но глубина передаваемых музыкантом эмоций через свои творения часто говорит о его личном опыте. А он накапливается годами, — парень внимательно разглядывал инструмент Ванцзи, боясь на него дышать. — Я узнал тебя почти сразу. В твоем исполнении есть характерные и сложные переходы, которых я не слышал ни у кого. Это чем-то похоже на уникальный стиль рисования, в котором можно узнать руку автора. Но я не был уверен, не думал, что возможны в жизни такие совпадения, — он протянул руку, будто желая дотронуться до инструмента, но потом передумал и одернул ее. — Ты можешь прикоснуться к нему, если хочешь, — разрешил Ванцзи, сам не зная почему. Он довольно щепетильно относился к своему инструменту, не позволяя его трогать без причины даже брату. Вэй Ин восхищенно потянулся руками к гуциню, огладил ладонью гладкий деревянный корпус, положил ее на струны, оценивая их упругость. Потрогал второй рукой одну из струн, зажав ее между пальцами, ощутив толщину и осторожно выдохнул, мягко улыбаясь. Все это время Ванцзи завороженно смотрел на него и не мог оторваться. Эти руки словно трогали его самого, так нежно и трепетно, что мурашки волной побежали вдоль позвоночника. От каждого касания под ребрами что-то сладко екало и ворочалось, разливалось тягучим сиропом в животе. Никогда раньше он не испытывал подобного. Когда Вэй Ин отнял руки от инструмента, зачарованный Ванцзи почувствовал разочарование и острое желание, чтобы эти ладони вернулись обратно. — Хороший инструмент, — Вэй Ин улыбнулся, спрятав свои ладони между сжатых коленей. — Как его зовут? — Ванцзи, — ответил врач, испытывая сильное удивление. — Почему ты был уверен, что у него есть имя? — Просто подумал, что у такого отличного инструмента должно быть имя, — мягко улыбнулся парень, склоняя голову набок. — Ты что, назвал свой гуцинь в честь себя? Довольно пафосно, не находишь? — парень не сдержался и захихикал, глядя на Ванцзи. Уши, что только-только начали приобретать естественный цвет, стали опять стремительно краснеть. Ранее Ванцзи думал, что лишь один Сичэнь обладал способностью так его смущать, но у Вэй Ина оказался настоящий талант и что-то подсказывало ему, что это было только начало. — Я... не очень хорош в именах и названиях, — пробубнил Ванцзи и опустил глаза, будто на его руках было что-то, что требовало его срочного внимания. — И мне было шесть. — Ну для шестилетки это вполне даже скромно, доктор Лань, — продолжал хихикать Вэй Ин. — А то ведь он мог стать "Ревом небесного дракона", — парень жестикулировал руками, изображая супергеройское оружие, —"Семью струнами судьбы" или "Зовом тысячи ветров", — в конце он не выдержал и громко расхохотался. Под Ванцзи словно разверзнулась трещина в диюй. Сиченю явно было далеко до этого негодника. Хотелось быстро взять ноги в руки и бежать, пока от смущения у него кровь носом не хлынула. — Бессмыслица, — прошипел красный доктор и накрыл свой инструмент отрезом гладкой белой ткани. Грациозно, с напускным достоинством он поднялся на ноги и прошел мимо валяющегося хохочущего парня и направился на кухню греметь чайником. — Ну не обижайся, доктор Лань! — сквозь слезы смеха крикнул ему в догонку Вэй Ин. — Ведь все дети играли однажды в супергероев или доблестных воинов, — он вскочил и направился на кухню вслед за Ванцзи. — Я не играл, — сухо ответил доктор. — А во что же играл маленький господин будущий доктор? — гримасничая спросил парень, плюхаясь на стул. Краем глаза Ванцзи отметил, что даже на кухне, болтая и дразнясь он сел лицом ко входу. — Ни во что не играл, — все так же сухо ответил врач и будто в свое оправдание добавил: — Шуметь запрещено. — До сих пор? — В каком смысле? — Ванцзи повернулся к гостю и увидел на его лице это странное выражение - смесь интереса, печали и почему-то злобы. — Ну ты сказал "запрещен", будто этот запрет касался не только шестилетки, но продолжает действовать и на взрослого Ванцзи,  — он сложил руки в замок, пристально наблюдая за реакцией доктора. — И я так и не увидел в твоем доме никого, кто мог бы тебя ограничивать или что-либо запрещать. Ванцзи застыл. Эта неловкая ситуация уже происходила с ним недавно, но что тогда, что сейчас он не знал как из нее выйти. Вэй Ин будто что-то понимал и хотел, чтобы Ванцзи сам озвучил эту мысль. Но он был не готов. Определенно не готов. — Что ты хочешь узнать? — спросил Ванцзи прямо, не находя в себе сил для игр. — Я не понимаю к чему ты клонишь. — Да, в целом, ни к чему, — выдохнул парень, — просто пытаюсь понять то, по какой причине такой человек, как ты, живет как столетний затворник, — он посмотрел на Ванцзи с вызовом. — Правила, о которых ты говоришь, больше напоминают дрессировку животных, уж прости. — Это не так, — Ванцзи вонзил в парня взгляд, — Правила — это основа порядка. Если не соблюдать дисциплину, всё развалится. Мы обязаны следовать правилам, иначе никакого прогресса не будет. Всё устроено так, чтобы каждый знал свою роль, знал, что от него ждут. Без этого — хаос. — Я думаю, что ты просто боишься, — сказал Вэй Ин с тихой яростью. — Сам боишься отпустить свои оковы. Ты просто не знаешь, как жить без них. Тебе уже давно не шесть, доктор Лань. Просто следовать правилам, которые были актуальны в шесть лет - это гораздо легче, чем взять ответственность и сознательно принимать собственные решения и отвечать за последствия. — Почему ты злишься? — Ванцзи смотрел на Вэй Ина и видел, как его ноздри расширились, а дыхание стало чаще. — Я не могу понять, как можно быть свободным и лишать себя этой свободы сознательно. Это всё равно что закрыть глаза, стоя на вершине горы, и не видеть окружающего простора, — сказал Вэй Ин тихо, но с глубокой болью в голосе. — Я отдал бы все за то, чтобы никогда не оказаться в плену, чтобы просто жить ту жизнь, которую у меня отобрали, а ты до сих пор боишься издать лишний шум, хотя он даже не смог бы никого здесь потревожить. Ванцзи ничего не ответил. Слова были неприятны, но в них был смысл. Чайник закипел, чай был разлит по чашкам и парни пили его в молчании, обдумывая сказанное, каждый по-своему. *** Ночью Ванцзи проснулся от чужих стонов, срывающихся на хриплый крик. Его сон всегда был чуток, особенно если рядом был кто-то, за кем стоило присматривать. Можно назвать это своеобразной профдеформацией, выработанной за годы ночей, когда сон не являлся приоритетом. Встав с постели, он направился в свою спальню, взяв на всякий случай аптечку. Он аккуратно открыл дверь и крики стали громче, нежели слышались из гостевой. Вэй Ин метался по постели, то невнятно бормоча, то срываясь в болезненные стоны. Что бы не снилось парню сейчас, оно мучало его так, что даже у Ванцзи внутри похолодело. Присев на край кровати, он аккуратно взял парня за плечи и негромко позвал его по имени, опасаясь напугать. Вэй Ин не отреагировал, но начал сбрасывать с себя чужие руки, ощущая прикосновения даже сквозь сон. — Вэй Ин, проснись! — позвал Ванцзи громче, пытаясь слегка тряхнуть спящего за плечи. — Вэй Ин! — он включил прикроватный светильник, ожидая, что свет будет действовать раздражающе на чужие глаза, даже сквозь сомкнутые веки. Парень резко подскочил, сбрасывая с себя руки врача. Было похоже на то, что он все еще не понимал где находится, однако, спустя пару секунд сконцентрировал бегающий взгляд на лице Ванцзи и перестал брыкаться, но дыхание его оставалось тяжелым и загнанным. Его вид показался Ванцзи таким беспомощным, что сердце сжалось и появилось странное желание обнять это испуганное существо, чего он, конечно же, делать не собирался, находясь в своем уме. Он и сам не был большим поклонником тактильного контакта и подозревал, что Вэй Ину подобное тоже могло быть не по нраву, учитывая травмирующий опыт чужих прикосновений без его согласия. — Доктор Лань? — парень позвал зависшего врача. — Что ты здесь делаешь? — он посмотрел на свою взмокшую футболку и трясущиеся руки, осознавая суть происходящего. — Я разбудил тебя? — Мгм, — кивнул Ванцзи, — Ты кричал. — Прости, — он виновато опустил глаза, отстраняясь. — Ничего страшного, — Ванцзи приложил свою ладонь ко лбу Вэй Ина и, убедившись в том, что жара нет, убрал от него руки. — Я принесу воды. — Не стоит, я могу сам, — возразил Вэй Ин, но Ванцзи не отреагировал и скрылся из спальни. Циферблат настенных часов показывал два часа ночи, но сон полностью испарился, под натиском переживаний. Благо, утром не нужно было вставать на работу и не было преступления в том, чтобы поспать подольше. Вернувшись в спальню, он вручил парню стакан воды с лимоном и чистую футболку, которую достал из шкафа. — Ты сможешь заснуть? — аккуратно спросил он, замявшись и не зная чем еще он мог помочь. Натягивая на себя сухое, Вэй Ин что-то нечленораздельно пробурчал, а потом ответил: — Не знаю. Не уверен, что получится. У Ванцзи возникла мысль, но он был не уверен, что его предложение не воспримется в штыки. Однако, решил попробовать: — Я могу тебя причесать. — Что? — Вэй Ин с непониманием посмотрел на врача и провел ладонью по своим всклокоченным волосам. — Все так ужасно? — он хрипло хихикнул. — Это поможет уснуть. Брат в детстве делал это для меня, когда мне снились кошмары. — Что ж, — неуверенно начал парень, явно сомневаясь. — Почему бы и нет... Достав из своей тумбочки сандаловый гребень, Ванцзи устроился на постели позади парня и распустил его растрепанный пучок на макушке. Густые длинные волосы упали под собственной тяжестью прямо в руки доктора и гладко стекли с ладоней, касаясь концами простыни. В желтом свете светильника, темные волосы переливались золотистыми бликами и напоминали ручей в лесу, что, перекатываясь по темным камням, ловил лучи солнца своей поверхностью. Ванцзи был аккуратен как никогда. Ему не приходилось причесывать никого кроме брата, но это было далеко в детстве. Сичэнь скорее позволял делать это с собой, нежели действительно наслаждался процессом. Ванцзи аккуратно прочесал кончики, капнув на расческу немного масла камелии, которым пользовался сам, поднялся выше и завороженно наблюдал, как гребень утопает своими зубчиками в густой толще чужих волос. Когда он добрался до головы и расческа коснулась кожи, воздух спальни всколыхнул тихий довольный вздох, едва переходящий в стон удовольствия. Спина Вэй Ина расслабилась, плечи опустились, а голова на удивление доверчиво запрокинулась назад, подставляясь под гребень. Пальцы Ванцзи мягко вошли в волосы у самой кожи головы и слегка оттянули пряди на грани легкой боли и Вэй Ин застонал в голос, отчего доктора будто прошило небольшим разрядом тока. — Никогда не думал, что прикосновения могут быть такими приятными, — простонал Вэй Ин на выдохе, запуская в теле Ванцзи ощущения, которым тот не знал названия. — Хоть что-нибудь в этой жизни ты можешь делать плохо? — Могу, — невесело отозвался доктор. — Многое мне не удается совсем. — И что же это, если не секрет? — Разве это не очевидно? — Ванцзи даже чуть удивился тому, что ему придется объяснять настолько бросающиеся в глаза вещи. — Нет... — Вэй Ин задумался. — Может быть ты имеешь ввиду свои кулинарные способности? — предположил он, ерзая на месте. — Ну так это не проблема. Пара щепоток специй и уровень вкуса твоих блюд сразу поднимется значительно выше. Лань Ванцзи по своей уже устоявшейся привычке промолчал. Он был почти уверен, что Вэй Ин над ним издевается и пока тот продолжал на ходу придумывать нелепые варианты того, в чем по его мнению Ванцзи мог быть плох, пальцы врача ловко сплетали волосы в нетугую косу. — Тебе нравится запах лаванды? — внезапно спросил врач, прерывая щебетание парня. — Что? — Вэй Ин обернулся и посмотрел на Ванцзи. — Лаванда? При чем здесь лаванда? — Запах лаванды помогает уснуть. — Ванцзи склонился и достал из ящика прикроватной тумбы бутылек лавандового масла, показывая этикетку. Парень отупело смотрел то на бутылек, то на Ванцзи и не мог поймать логическую связь. — Нуу... да. Лаванда пахнет неплохо. А зачем ты... Лань Ванцзи капнул на раскрытую ладонь пару капель и растер. Прогретое масло наполнило пространство благоуханием, успокаивающим и прохладным. Ароматные, почти сухие ладони прошлись по сплетенным в косу волосам и голове, оставляя на них приятный запах, прошлись по вороту футболки спереди и подушке, окутывая пространство вокруг лавандовым облаком. — Поможет заснуть, — пояснил свои действия Ванцзи. Вэй Ин глубоко вдохнул и на выдохе слегка улыбнулся, взял свою косу в руки, пробежался пальцами от ее основания до небольшой кисточки снизу, оценив ее мягкость, и благодарно кивнул Ванцзи. — Приятный аромат, — он посмотрел на чужие ладони. — Когда я был во Франции, мне казалось, что там лаванда пахнет несколько иначе. Там она пахла, как воздушная мечта, а запах из твоего бутылька больше напоминает английские сорта, чуть более терпкие. — Ты был во Франции? — с недоумением спросил Ванцзи, крутя бутылек в пальцах. — Был, — тихо сказал парень, будто открывал тайну. — В Париже. И в Англии был и еще в нескольких странах. Между ними воцарилась неловкая пауза. Слова парня не укладывались в голове доктора, ведь он думал... А что он, собственно, думал? Последняя запись в дневнике, которую он успел прочитать, касалась мальчишки, а перед ним был мужчина лет... А сколько ему лет? — Я уже говорил тебе, что ты ничего обо мне не знаешь, — с горькой усмешкой сказал Вэй Ин, разбивая тишину. — Дай угадаю, — он наигранно постучал указательным пальцем по нижней губе, прищурив глаза, — В твоем представлении, я только что сбежал из особняка, о котором ты читал? — Я... — Ванцзи понятия не имел, что ему ответить. — Я не знаю, — он тяжело выдохнул, — Наверное. — Я уже понял, что обо мне у тебя сложилось ошибочное мнение, — уголки его губ складывались в кривую усмешку, но глаза его не смеялись совсем. Взгляд был острым, а серая радужка отливала сталью. — Возможно, ты сейчас удивишься еще больше, но я не только не сижу на цепи, но и имею два высших образования. — Он отпустил тебя? — Как ты уже успел понять, мой пленитель был и остался самым настоящим педофилом. Я рос и этого нельзя было избежать, сколько бы косметических процедур мне не пришлось пройти. — Вэй Ин уставился в темное окно, за которым занималась ночь и продолжал говорить. —  Мне удалили волосы на теле и лице, кормили меньше положенного, чтобы я всегда выглядел тощим подростком, я был вынужден пользоваться косметикой, чтобы выглядеть более миловидно, одевался как школьник — но все это едва ли предотвращало мое взросление, а это значило, что однажды я должен был отправиться в утиль. — В утиль? — ахнул Ванцзи, — Что ты имеешь в виду под словом «утиль»? — Отправиться в утиль значило покинуть особняк. И покинуть его можно было двумя путями ‐ ногами вперед или прямиком в бордель, где, можно было бы протянуть еще пару лет. — Ты сбежал из борделя? — предположил Ванцзи, окончательно запутавшись? — В каком-то смысле, — парень обхватил себя за плечи. — Я поделюсь этой историей с тобой, доктор Лань, если ты пообещаешь сохранить все это в тайне. Но дочитав, наконец, эту увлекательную драму до конца, не думаю, что ты и дальше будешь готов делить крышу с таким, как я. Поэтому я расскажу ее завтра. Сегодня, если позволишь, я хотел бы отдохнуть в свою последнюю ночь.