Условия контракт – «Объект №1»

Они проспали до самого обеда — глубоким, мертвым сном, выжатые до последней капли адреналином, болью и страхом. Солнечный свет, яркий и наглый, пробивался сквозь разбитое окно, освещая пылинки, танцующие в воздухе над последствиями ночного кошмара. Нил проснулся не сам. Его разбудил резкий, несильный толчок в плечо. Не грубый, но и не нежный. Простой и эффективный, как и всё, что делал Эндрю. — Вставай, — прозвучал над ним знакомый хриплый голос, все еще слабый, но уже с вернувшимися нотками привычного командного тона. — Отсыпаться — роскошь, которою мы не можем себе позволить. Нил медленно открыл глаза, моргая от яркого света. Он все еще сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, его шея затекла, а все тело ныло. Он повернул голову и обомлел. Эндрю сидел на краю дивана, свесив ноги. Он был уже не в полотенце. На нем были свободные черные шорты, такие же как он дал Нилу, и... всё. Его торс, бледный и испещренный шрамами, был обнажен. Свежая, аккуратно забинтованная повязка на плече, особо не выделялась белым пятном на фоне свежей, светлой кожи. Он сидел, слегка сгорбившись, опираясь здоровой рукой о колено, и смотрел на Нила сверху вниз. Его глаза были уставшими, но ясными. И в них не было ни капли смущения. Нил почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он потянулся, стараясь скрыть смущение, и почувствовал, как что-то сползает с его плеч. Он посмотрел вниз и увидел, что с него сползло его собственное полотенце, обнажив верхнюю часть тела. Но так же на его плечах лежало одеяло — то самое, что обычно лежало на диване. Кто-то накрыл его, пока он спал. Он посмотрел на Эндрю. Тот следил за его взглядом, его лицо не выражало ничего. — Замерзнешь — будет еще одна проблема, — прокомментировал он спокойно, как будто объясняя, почему заправил ружье. Нил потянул одеяло обратно на плечи, чувствуя себя неловко и... странно тронутым. — Спасибо, — пробормотал он. — Не за что, — отрезал Эндрю. Он попытался приподняться, и его лицо исказила кратковременная гримаса боли. Он с силой выдохнул. — Блять. Принеси мне ту аптечку, и воду. И... — он запнулся, его взгляд упал на Нила, на его голые плечи под одеялом, и что-то в его глазах дрогнуло. — И надень что-нибудь. А то отвлекаешь. Нил почувствовал, как у него зашевелились волосы на затылке. Отвлекаешь. Это прозвучало не как упрек, а как... констатация факта. Почти комплимент. Он кивнул, поднялся, стягивая с себя одеяло, (если что, на Ниле были уже белье и шорты) и пошел к лестнице, чувствуя на своей спине тяжелый, задумчивый взгляд Эндрю. Он вернулся в его комнату, нашел в комоде еще одну простую черную футболку и натянул ее. Она пахла им. Оружием, мылом и чем-то еще, это был запах... Эндрю. Он собрал аптечку, взял воду и спустился вниз. Миньярд все так же сидел на диване, он изучал свою повязку, слегка касаясь ее кончиками пальцев. Нил поставил все рядом с ним на пол и отступил, не зная, что делать дальше. Эндрю взглянул на него. — Садись, — приказал он, кивнув на место рядом с собой на диване. — Поможешь перемотать. Одной рукой... неудобно. Нил медленно опустился на указанное место. Диван прогнулся под его весом. Они сидели так близко, что их бедра почти касались. Нил чувствовал исходящее от Эндрю тепло. Он молча взял ножницы, аккуратно разрезал старые бинты и снял их. Рана под ними выглядела лучше — не такой красной и распухшей. — Не умер, — констатировал Эндрю, глядя на свою плоть с клиническим интересом. — Пока что, — неожиданно для себя парировал Нил, нанося на рану новую порцию мази. Эндрю фыркнул. Это был короткий, хриплый звук, почти смех. Нил замер, смотря на него. Он никогда не слышал, чтобы Эндрю смеялся. Даже так. — Остроумно, Джостен, — произнес Миньярд, и в его голосе прозвучала не привычная плоская насмешка, а что-то... теплое. Почти одобрительное. Нил закончил с повязкой, его пальцы случайно коснулись кожи Эндрю рядом с раной. Оба они замерли. Кожа под его пальцами была горячей, живой. Эндрю медленно повернул голову и посмотрел на него. Их лица были на одном уровне, так близко, что Нил мог видеть мельчайшие детали — усталые морщинки в уголках его глаз, легкую светлую щетину на щеках, темную глубину его зрачков. — Спасибо, — тихо сказал Эндрю. И в этом слове было больше смысла, чем во всех его предыдущих «спасибо» за всю жизнь. Это было признание. Не только за повязку. За все. Нил мог только кивнуть, его горло внезапно стало сухим. Эндрю не отвел взгляда. Его глаза скользнули по лицу Нила, по его губам, и снова встретились с его взглядом. Искра, что всегда тлела между ними, вдруг вспыхнула ярким, ослепительным пламенем. Оно было тихим, но жарким. Оно витало в воздухе, густое и сладкое, как мед. Они сидели так, не двигаясь, запертые в этом моменте, в этом новом, хрупком понимании, что родилось между ними среди крови и боли. Это еще не была любовь. Но это было ее начало. Тихое, неуверенное, но настоящее. Тишина повисла между ними густая, наэлектризованная, после того как прозвучало это тихое, хриплое «спасибо». Воздух казался плотным, каждое движение, каждый вздох были наполнены смыслом, который никто не решался озвучить. Эндрю медленно, почти неохотно, отвел взгляд. Он уставился в пол, на осколки стекла, которые еще не убрали, его пальцы здоровой руки сжались в расслабленный кулак на колене. Он казался собранным, но напряжение в его плечах выдавало внутреннюю борьбу. — Знаешь, — начал он, и его голос прозвучал непривычно тихо, без привычной брони цинизма. — Тогда... когда ты поцеловал меня в лоб. Чтобы померить температуру. Он запнулся, сделав паузу, как будто подбирал слова — дело для него несвойственное и трудное. Нил замер, не дыша, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. — Мне не было противно, — выдохнул Эндрю, все еще глядя в пол. Его челюсть напряглась. — Или... не приятно. Он снова поднял взгляд. И это был уже не взгляд телохранителя на подопечного, не взгляд машины на проблему. Это был взгляд одного человека на другого. Глубокий, серьезный, уставший. В его ореховых глазах плавало что-то сложное и уязвимое — признание, от которого ему было не по себе. — Это было... странно, — продолжил он, и в его голосе прозвучала тень того самого недоумения, что было тогда. — Неожиданно. Но... не плохо. Он не сказал «мне понравилось». Он бы никогда этого не сказал. Но эти слова — «не было противно», «не плохо» — в его устах звучали громче любого признания в любви. Это было максимальное одобрение, на которое был способен Эндрю Миньярд. Нил сидел, не двигаясь, чувствуя, как по его лицу разливается жар. Он видел усилие, которое стоило Миньярду это признание. Видел, как тот буквально заставляет себя быть честным в этом, в чем-то таком маленьком и таком огромном одновременно. — Я... — начал Нил, но голос его предательски дрогнул. Он сглотнул. — Я не хотел тебя... смутить. Или сделать что-то не так. Эндрю медленно покачал головой. — Ты всегда делаешь что-то не так, Джостен, — произнес он, но в его тоне не было прежней язвительности. Была усталая констатация. — Это твоя базовая настройка по умолчанию. Но этот раз... — он снова запнулся, ища слова, — ...это был не самый худший, твой обложный момент. Уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку. Почти что улыбку. Слабую, едва заметную, но настоящую. Нил не смог сдержаться. Он тоже улыбнулся — нервно, неуверенно, чувствуя, как что-то теплое и легкое расправляется у него в груди, смывая остатки ночного ужаса. — Значит, в следующий раз, когда буду мерить температуру, можно будет повторить? — рискнул он спросить, вкладывая в голос как можно больше безразличия, но это вышло скорее робко. Эндрю посмотрел на него, и в его глазах мелькнула знакомая искра — острая, опасная, но уже не такая ледяная. — В следующий раз используй градусник, идиот, — парировал он, но беззлобно. — Или я тебе его в задницу засуну. Они сидели друг напротив друга на уставшем диване, в разгромленной комнате, и между ними витало что-то новое. Хрупкое, как паутина, но невероятно прочное. Это было начало. Тихий, неуверенный шаг навстречу друг другу через все барьеры, через всю боль и недоверие. Искра, наконец-то нашедшая воздух, чтобы разгореться. Нил отвернул голову, пытаясь скрыть улыбку и внезапно нахлынувшую волну смущения, которая залила его щеки краской. Его сердце все еще колотилось от только что произошедшего обмена словами — этого невероятного, почти невозможного момента между ними. Тишина снова повисла в воздухе, но на этот раз она была другой. Не напряженной, а... ожидающей. Наполненной невысказанным вопросом. И тут прозвучал его голос. Низкий, хриплый, без единой ноты неуверенности. Четкий, как приказ. Как ультиматум. — Да, или нет? Вопрос повис между ними, простой и безжалостный в своей прямоте. В нем не было просьбы. Не было мольбы. Это был выбор. Окончательный и бесповоротный. И он был обращен к Нилу. Нил замер. Он не поворачивался, он смотрел в стену, но видел перед собой только два варианта. «Да» — которое означало шаг в неизвестность, в нечто пугающее и запретное. «Нет» — которое возвращало бы все к привычным, холодным, безопасным рельсам. Он сделал глубокий вдох, все еще глядя в стену. Его голос прозвучал тихо, но четко, без дрожи. — Да. Он сказал это, и мир не рухнул. Наоборот, он замер в ожидании. Он медленно, очень медленно начал поворачивать голову в право, его ресницы трепетали, сердце бешено стучало, предвкушая и пугаясь того, что последует за этим словом. Но ему не дали повернуться до конца. Его губы накрыли другие. Теплые. Мягкие. Немного сухие. Это был не страстный, не яростный поцелуй. Не поцелуй опыта или желания поработить. Это было простое, прямое прикосновение. Легкое, почти робкое давление. Без языка, без попытки углубиться. Просто губы на его губах. Констатация факта. Ответ на его «да». Нил замер, его глаза широко распахнулись. Он видел так близко ресницы Эндрю, сомкнутые, чувствовал его прерывистое, теплое дыхание на своем лице. Он чувствовал легкую дрожь в губах, прикасающихся к его губам — или это дрожал он сам? Поцелуй длился всего несколько секунд. Эндрю не двигался, не пытался его вести. Он просто... был, в этом прикосновении. Потом он так же медленно отстранился. Они сидели друг напротив друга, дыхание спутанное. Губы Эндрю были слегка приоткрыты, его глаза были темными, почти черными, и в них читалась та же ошеломленная тишина, что и в душе Нила. Никто не говорил ни слова. Эндрю поднял руку — не здоровую, а ту, что была ближе к ране, — и медленно, почти нерешительно, провел большим пальцем по нижней губе Нила, стирая невидимый след их контакта. Его прикосновение было грубоватым, но в тот же момент очень нежным. — Ладно, — выдохнул он хрипло, и это одно слово звучало как подпись под договором. Как точка отсчета нового времени. Он опустил руку и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза, как будто только что завершил сложную, изматывающую операцию. Но его лицо, обычно такое напряженное, сейчас казалось... спокойным. Нил сидел, не двигаясь, прикасаясь кончиками пальцев к своим губам. Они все еще горели. Горели от этого простого, сухого, самого лучшего поцелуя в его жизни. В нем не было страсти. В нем было что-то более важное — признание, согласие. Начало. Начало чего то нового. Искра не просто разгорелась. Она превратилась в ровное, теплое пламя, которое согревало его изнутри, прогоняя последние остатки ночного холода и страха. Они все еще сидели в разрухе, но между ними теперь было что-то новое. Что-то построенное. Тишина в комнате была теперь иной. Она не была пустой или напряженной. Она была наполненной. Густой, как мед, и теплой, как только что ушедшее прикосновение. Воздух, еще недавно пахнувший порохом и смертью, теперь, казалось, вибрировал от чего-то нового, хрупкого и невероятно мощного. Нил сидел, не двигаясь, его пальцы все еще прикасались к губам, как будто пытаясь удержать это ощущение — простое, прямое, перевернувшее всю его вселенную. Он смотрел на Эндрю, который откинулся на спинку дивана с закрытыми глазами. Его лицо, обычно закованное в броню безразличия, теперь казалось... размягченным. Усталым, но спокойным. На его лице не было улыбки, но и не было привычной суровости. Было принятие. И вдруг Нил понял. Понял, что это и есть оно. Та самая, любовь, которая жила где-то глубоко внутри них, под слоями страха, гнева и профессиональной дистанции. Она не была громкой и яркой. Она была тихой. Как этот поцелуй. Как это простое «да». Как это «не было противно». Она проявилась не в страстных речах, а в том, что Эндрю подставил под пулю свое плечо. Не в цветах, а в том, что он накрыл его одеялом, пока тот спал на полу. Не в нежности, а в том, что он позволил ему промыть свою рану, свою самую уязвимую часть. И она проявилась сейчас. В этой тишине после поцелуя. В том, что они могли просто сидеть рядом, не говоря ни слова, и это молчание было громче любых клятв. Нил медленно опустил руку от губ. Его сердце больше не колотилось в панике. Оно билось ровно и сильно, наполняя его теплом, которое растекалось по всему телу. Он посмотрел на повязку на плече Эндрю, на усталые черты его лица, и почувствовал не желание, а острое, до боли сильное чувство принадлежности. Это был его человек. Тот, кто убивал за него, тот, кто защищал его. Тот, чьи губы только что прикоснулись к его губам. Он осторожно, как бы боясь спугнуть момент, протянул руку и положил свою ладонь поверх здоровой руки Эндрю, лежавшей на колене. Эндрю не открыл глаз. Но его пальцы под ладонью Нила шевельнулись, развернулись и сомкнулись вокруг его пальцев легко, без спешки. Просто — держась. Их пальцы сплелись. Рука Эндрю была крупнее, сильнее, шрамы на костяшках ощущались под кожей Нила. Но в этом пожатии не было силы. Была тихая уверенность. Было «я здесь». Они сидели так, возможно, минуту, возможно, пять. Солнечный свет двигался по комнате, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Где-то снаружи пела птица. Жизнь продолжалась. Любовь не исправила всего. Она не задела дыру в окне, не воскресила мертвых, не сняла боль с плеча Эндрю. Но она дала им что-то более важное — точку опоры. Место, с которого можно было начать все заново. Уже не как охранник и подопечный. А как два человека, нашедшие друг в друге то, что искали, даже не зная, что ищут. Эндрю наконец открыл глаза. Он повернул голову и посмотрел на их сплетенные руки, потом поднял взгляд на Нила. В его глазах не было ни страсти, ни смущения. Было глубокое, бездонное понимание. — Вот и хуй с этим всем, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучала не грубость, а смиренное принятие неизбежного. Принятие этого чувства. Принятие его. Нил не сдержал улыбки. Широкой, настоящей, впервые за долгие-долгие месяцы. — Вот и хуй с этим всем, — согласился он, сжимая его пальцы чуть сильнее. Их любовь проявилась. Не в широких жестах, а в этом. В сплетенных пальцах. В разделенной тишине. В готовности сказать «да» и принять последствия. Она была тихой, колючей, непростой и абсолютно ихней. И это было лучше, чем что-нибудь еще в мире. Время, казалось, застыло в солнечном свете, наполненном пылью и тихим звуком их дыхания. Они все еще сидели на холодном полу, спиной к дивану, их пальцы все так же были переплетены — молчаливый договор, заключенный без слов. Холод от кафеля уже не чувствовался, его вытеснило тепло, идущее от точки соприкосновения их рук. Нил сидел, чувствуя каждый шероховатый участок кожи на руке Эндрю, каждый шрам, каждую выпуклость вен. Его собственное сердце билось ровно, но громко, наполняя тишину своим ритмом. Он смотрел на их руки, на то, как его более загорелые, тонкие пальцы выглядят такими хрупкими в мощной, сжатой ладони Миньярда. И вдруг ему захотелось большего. Не поцелуя, не страсти. А просто... близости. Того, чтобы стереть эти последние сантиметры между ними. Он медленно, очень медленно приподнялся на руках, оторвавшись от опоры на диван. Его движения были осторожными, почти неуверенными. Он не смотрел на Эндрю, боясь увидеть в его глазах отпор или непонимание. Он просто переместил свой вес и аккуратно, будто садясь на хрупкий лед, пересел на пол прямо между расставленных ног Эндрю. Его спина теперь была прижата к его груди. Он чувствовал сквозь тонкую ткань футболки тепло его кожи, твердость мышц живота. Он сидел, вжавшись в него, и замер, ожидая. Эндрю замер. Его дыхание, до этого ровное, спокойное, на мгновение прервалось. Нил почувствовал, как мышцы под его спиной напряглись. Он зажмурился, готовый к тому, что его оттолкнут. К тому, что этот хрупкий мир рухнет. Но вместо этого он почувствовал, как большая, теплая ладонь легла ему на живот, чуть выше его собственных сложенных рук. Прикосновение было твердым, властным, но не отталкивающим. Скорее... фиксирующим. Закрепляющим его на месте. Потом Эндрю пошевелился позади него. Нил услышал его глубокий, немного хриплый вздох прямо у своего уха. И затем — он наклонился вперед и прижался к нему. Это не было объятием в привычном смысле это было что-то еще. Эндрю просто наклонил свое тело вперед, обхватив его собой, как щитом. Его грудь плотно прижалась к спине Нила, его подбородок уперся в его макушку. Его вторая, здоровая рука, легла поверх его запястья на животе, завершая это кольцо. Нил замер, его глаза широко распахнулись. Он был полностью окружен им, захвачен, или же защищен. Он чувствовал каждый его вдох, каждый удар его сердца у себя в спине. От Эндрю пахло чистотой, кровью и чем-то неуловимо мужским, что сводило с ума. — Тихо, — прошептал Эндрю прямо в его волосы, и его голос был низким, вибрирующим, как отдаленный гром. — Сиди смирно. Это не был приказ, это была... просьба. Или констатация. Констатация того, что теперь вот так, так теперь будет. Нил расслабился в этом железном объятии, позволив своей голове откинуться назад, на его плечо. Он закрыл глаза. Он чувствовал себя не в ловушке, а в самой безопасной гавани на свете. За стенами из мышц и костей, которые могли быть жестокими к другим, но для него теперь стали убежищем. Они сидели так, не двигаясь. Двое сломленных, израненных мужчин на холодном полу разгромленного дома, нашли друг в друге не страсть, а покой. Их любовь, тихая и неприхотливая, проявлялась не в словах, а в этом — в возможности просто быть рядом. Дышать в унисон. Держаться за руки в темноте, зная, что ты не один. И это было сильнее любого «я люблю тебя». Потому что это было доказано не словами, а пулей, принятой за него, и вот этим — простым, молчаливым объятием на краю пропасти.

***

Прошел месяц. Не просто тридцать дней, а целая эпоха тихого, постепенного выздоровления — не только физического, но и того, что происходило глубоко внутри них. Дом постепенно привели в порядок: вставили новое стекло, вымыли полы от крови, запах смерти и пороха медленно вытеснили запахи еды, кофе и их совместного быта. Их отношения не стали сказкой. Они все еще были колючими, иногда резкими, наполненными привычными «заткнись» и «иди нахуй». Но теперь за этими словами скрывалось что-то новое — теплое, прочное, как стальная нить, соединяющая их. Они учились читать друг друга по едва заметным признакам: по напряжению в плечах, по взгляду, по тембру голоса. Миньярд все так же бросал ему контейнер с едой, но теперь иногда его пальцы на секунду задерживались на руке Нила. Нил все так же мог разозлиться и надуться, но теперь он прижимался спиной к Эндрю ночью, и тот молча обнимал его, прижимая к своей груди. Они нашли свой ритм. Свой, ебанный, кривой, но их собственный способ быть вместе. И вот в один из таких спокойных дней, когда они сидели на диване — Нил устроился поперек, положив голову на колени Эндрю, а тот одной рукой листал что-то на телефоне, а другой рассеянно перебирал его рыжие волосы — телефон Эндрю вибрировал с особенным, назначенным для одного контакта, звуком. Стюард. Эндрю нахмурился, но открыл сообщение. Его пальцы замерли в волосах Нила. Нил почувствовал это напряжение и приподнялся, чтобы посмотреть. На экране было фото, четкое. Натан Весницкий. Его отец. Лежал в луже крови, с остекленевшими, ничего не видящими глазами. Мертвый. Нила на секунду бросило в жар, а потом в ледяной холод. Старая, животная паника поднялась в горле. Но прежде чем она успела захлестнуть его, он почувствовал, как рука Эндрю ложится ему на затылок, тяжелая и успокаивающая. — Смотри ниже, — тихо сказал Эндрю, его голос был ровным, без эмоций. Нил перевел взгляд на текст. «Можешь больше не париться. Я отпускаю тебя. Опасности для Нила больше нет. Я больше не буду платить. Считай, что контракт завершен.» Сообщение было таким же холодным и деловым,как и все, что исходило от Стюарта. Смерть бывшего мужа его сестры — всего лишь пункт в отчете о закрытии проекта. Эндрю не шевелился секунду, две. Его лицо было каменным. Потом его пальцы снова ожили на клавиатуре. Он печатал медленно, одним пальцем, со смертельным спокойствием. Нил читал через его плечо. «Можете не платить. Мы с Нилом пара.» Он отправил это, без смайликов, без объяснений. Просто констатация факта. Жесткая, как удар топором. Они оба уставились в экран, затаив дыхание. Прошло может быть, десять секунд тишины. Потом внизу экрана появились три точки — Стюард печатал ответ. Долго, сбивчиво, остановился. Снова начал. И наконец пришел ответ. Один-единственный смайлик. «😳» Испуганный, широкоглазый, абсолютно не соответствующий образу крутого и циничного Стюарта Хатфорда. И тут что-то в них щелкнуло. Сначала Нил фыркнул. Потом Эндрю издал короткий, хриплый звук, похожий на кашель. А потом они оба просто... рассмеялись. Это был не просто смех. Это был хохот, идущий из самой глубины легких — нервный, облегченный, почти истеричный. Нил скатился с колен Эндрю и повалился на диван рядом с ним, давясь смехом. Эндрю, обычно такой сдержанный, откинул голову на спинку дивана, и его грудь сотрясали беззвучные, но от этого не менее мощные судороги. — Он... он в ступоре, — выдохнул Нил, вытирая слезы. — Он не знает, что ответить... Просто... смайлик! — «Испуганное лицо», — уточнил Эндрю своим спокойным тоном, но его глаза искрились редким, настоящим весельем. — Думаю, он сейчас либо рыдает, либо ломает свой очередной дорогой телефон об стену. Они снова залились смехом, уже более спокойным, но от этого не менее теплым. Нил перекатился на бок и прижался лбом к плечу Эндрю, все еще хихикая. — «Мы пара», — передразнил он его, подражая его монотонному голосу. — Гениально. Он теперь будет меня бояться как огня. Эндрю положил руку ему на затылок, прижимая ближе. —Так и надо. Лучший способ защитить тебя — сделать так, чтобы даже твоя семья боялась до тебя дотрагиваться. Он сказал это серьезно, но в его голосе все еще играли нотки смеха. Они сидели так, прижавшись друг к другу, их смех постепенно стих, сменившись тихой, глубокой удовлетворенностью. Они смотрели на этот глупый смайлик на экране — символ того, что старая жизнь действительно закончилась. Окончательно и бесповоротно. Опасность миновала. Контракт был завершен. Но они оставались вместе, не по необходимости. А по куда более страшной и прекрасной причине. Эндрю выключил экран телефона и отшвырнул его на другой конец дивана. — Вот и хуй с ним, — заключил он, обнимая Нила за плечи и притягивая его еще ближе. Нил закрыл глаза, уткнувшись носом в его шею. Да, вот и хуй с ним. Со всем, что было раньше. Теперь у них было это. Диван, тишина и этот идиотский смайлик, который был их самой большой победой.

***

Время потеряло свою власть над ними. Оно текло лениво, как густой мед, не делясь на дни и ночи, а лишь на моменты — те, когда они спали, ели, молча сидели рядом, и те, когда это тихое, жаркое напряжение между ними находило свой выход. Сейчас был один из таких моментов. Нил лежал на кухонном столе, его бедра упирались в холодный, гладкий пластик столешницы. Его спина была выгнута, пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. Воздух в комнате был тяжелым и влажным, наполненным прерывистым, сдавленным дыханием и глухими, влажными звуками их тел. Эндрю стоял между его ног, его руки — сильные, с проступающими венами — впивались в бедра Нила, прижимая его к столу, фиксируя на месте. Его движения были не нежными, не ласковыми. Они были резкими, точными, почти яростными. Каждый толчок был глубоким, выбивающим воздух, заставляющим Нила вздрагивать и издавать тихие, сдавленные стоны. — М-может... — выдохнул Нил, пытаясь поймать воздух между рывками, его голос был прерывистым, сорванным. — Может... съездим куда-то? Он хотел сказать что-то еще, может быть «отдохнуть», «сменить обстановку», но в него резко, с особой силой толкнули, и слова превратились в высокий, обрывающийся стон. Его глаза закатились, на мгновение в висках помутнело от чисто физического, почти болезненного удовольствия, граничащего с болью. Эндрю не отвечал, он не останавливался. Его дыхание было тяжелым, горячим у самого уха Нила. Он не умел делать это нежно. Для него это было так же — функционально, как все остальное. Процесс, достижение цели. Но в этой функциональности была какая-то дикая, животная искренность. Он не притворялся, он не играл, он просто брал. А Нил... Нил просто отдавал. И в этом обмене была своя, блядская правда. Когда все закончилось, наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, выравнивающимся дыханием. Нил лежал на столе, чувствуя, как холодный пластик холодит его разгоряченную спину. Эндрю отошел, его шаги были по-прежнему твердыми, уверенными. Нил медленно приподнялся на локтях, чувствуя, как дрожат его мышцы. Он посмотрел на Эндрю, который стоял у раковины, набирая стакан воды. Его спина была влажной от пота, мышцы играли под кожей. — Я серьезно, — тихо сказал Нил, его голос все еще хрипел. — Может, правда, куда-нибудь? Недалеко. Просто... чтобы не здесь. Эндрю повернулся, оперся о раковину и выпил воду залпом. Его глаза были темными, непроницаемыми. Он смотрел на Нила, на его раскрасневшееся лицо, на следы своих пальцев на его бедрах. — Куда? — спросил он плоско. — У тебя есть варианты? Нил пожал плечами, чувствуя себя глупо и уязвимо. — Не знаю. К озеру какому-нибудь. Или... я не знаю, просто поехать. Эндрю помолчал, изучая его. Потом поставил стакан с глухим стуком. — Ладно, — сказал он просто. — Завтра. С утра. И он вышел из кухни, оставив Нила сидеть на столе в полном одиночестве, с разрывом между ног и с неожиданным согласием, которое прозвучало как приказ. Нил медленно сполз со стола, его ноги подкосились. Он прошел в душ, чувствуя на себе взгляд Эндрю, который уже сидел на диване и смотрел в окно, как будто ничего и не произошло. Они не обсуждали это больше. Но на следующее утро Эндрю разбудил его рано, бросил ему свежие штаны и футболку и кивнул в сторону двери. — Собирайся. Едем. И они поехали. Никто не знал куда. Просто вперед, по пустынной дороге, оставляя позади дом, который был и тюрьмой, и убежищем, и местом, где что-то важное началось. И теперь, возможно, заканчивалось. Или просто переходило на новый виток. Нил смотрел в окно на мелькающие деревья и чувствовал, как что-то тяжелое и тревожное отпускает его грудь. Они ехали. Вместе. И это было больше, чем любая поездка. Машина мчалась по почти пустой трассе, поглощая километры асфальта, уходящего в линию горизонта. Двигатель гудел ровно, монотонно — убаюкивающий, гипнотизирующий звук. Они не торопились, не было цели, кроме одной — уехать. Оставить позади всё: разбитые окна, запах крови, призраков прошлого и даже тот самый дом, где из страха и боли родилось что-то новое. Эндрю сидел за рулем, одна рука была на руле. Его поза была расслабленной, но собранной, как всегда. Но теперь в ней не было прежней стальной напряженности. Плечи были опущены, взгляд, скользящий по дороге, был спокоен, почти отрешен. Его вторая рука была не на руле. Она лежала на центральной консоли, ладонью вверх. И в ней покоилась левая рука Нила. Их пальцы были переплетены — не сцеплены в мертвой хватке, а просто сплетены, как корни двух деревьев, нашедших друг друга в глубине земли. Это было просто, естественно, как дыхание. Нил сидел на пассажирском сиденье, уставившись в лобовое стекло. Ему разрешили сидеть здесь. Раньше это была запретная зона, место для «подопечного», которого везут под замком. Теперь это было его место. Рядом с Эндрю. Он смотрел, как закатное солнце окрашивает все вокруг в огненно-розовые и пурпурные тона. Длинные тени от деревьев тянулись через дорогу, как темные пальцы, но они не пугали. Они были частью этого умиротворения. Они не разговаривали. Им не нужно было говорить. Все слова, которые можно было сказать, уже были сказаны — пулями, молчаливыми дежурствами у кровати, поцелуем в губы и тем, как они сейчас держались за руки. Слова были бы лишними, они только разрушили бы эту хрупкую, совершенную тишину. Воздух в салоне был прохладным, пахло кожей, кофе из термоса и чем-то неуловимо своим, что складывалось из запаха двух тел, двух жизней, слившихся в одну на этой узкой полоске асфальта, уходящей в вечность. Эндрю иногда кратко сжимал его пальцы, не глядя на него. Просто чтобы проверить, что он все еще здесь, что это не сон. Нил отвечал легким давлением. Они были как две шестеренки, наконец-то попавшие в зацепление после долгих лет бесполезного вращения вхолостую. Темнело. Синева ночи медленно поглощала алое зарево заката, но на западе все еще полыхала узкая полоса огня, отчаянно и красиво сопротивляясь тьме. Фары выхватывали из мрака обочину, редкие придорожные деревья. Им было хорошо. Не счастливо — это слово было слишком громким, слишком пафосным для них. Им было... Спокойно, цельно. Не нужно было никуда бежать, не нужно было бояться, не нужно было притворяться. Можно было просто быть. Эндрю сбросил скорость, свернул на грунтовую дорогу, ведущую в поле, и остановил машину на краю, подальше от трассы. Он выключил двигатель. Тишина нахлынула мгновенно, оглушительная, абсолютная. Только стрекот цикад и их собственное дыхание. Он повернулся к Нилу. В полумраке салона его лицо было серьезным, как всегда. Но в его глазах, отражающих последние отсветы заката, не было привычной пустоты. Там было что-то теплое, признательное. — Ну что, — произнес он хрипло, его голос прозвучал громко в наступившей тишине. — Приехали. В никуда. Нил посмотрел на него, потом на бескрайнее поле, утопающее в сумерках, на горящую полосу заката. — Это не никуда, — тихо ответил он. — Это просто... другое место. Эндрю хмыкнул, но не стал спорить. Он попытался выпустить его руку, чтобы завестись, но Нил не отпустил его пальцы. — Можно еще немного посидеть? — попросил он. — Просто... посмотреть. Эндрю замер, потом кивнул. Он откинулся на спинку сиденья, все так же держа его руку в своей. Они сидели так, глядя на умирающий день. Они не говорили о будущем. Не строили планов. Они просто были здесь и сейчас. Вместе. И на этом их история, полная крови, боли, страха и невысказанных слов, подходила к концу. Не потому, что закончилась, а потому, что самый трудный, самый темный ее виток был пройден. Впереди была дорога. Длинная, незнакомая, возможно, не всегда легкая. Но они будут ехать по ней вместе. Держась за руки. Иногда молча. Иногда ругаясь. Иногда останавливаясь у обочины, чтобы просто посмотреть на закат. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё♥