Условия контракт – «Объект №1»

Ночь нависла над домом тяжелым, бархатным пологом. После взрыва вечернего конфликта в доме воцарилась мертвая, звенящая тишина. Они не разговаривали, не смотрели друг на друга. Эндрю заперся наверху, Нил забился в угол дивана, сжимая подушку в белых костяшках, пытаясь переварить слова, что повисли в воздухе между ними, как разорвавшиеся бомбы. «Да, я хочу. Да, я блять схожу с ума от этого». Они жгли его изнутри. Стыд и ярость сменились чем-то другим — острым, щекочущим нервы, пугающим и пьянящим. Он не просто признался, он сорвался, потерял контроль. И Нил был тому причиной. Он добился своего. Он заставил Эндрю Миньярда, человека из титана и льда, признаться в чем-то человеческом. В чем-то низком, животном, постыдном. Но вместе с этой победой пришло и другое, более тяжелое понимание. Фраза «ты — моя работа. А я, не люблю свою работу» висела в воздухе, как приговор. Это было не признание в чувствах. Это было признание в слабости, в ошибке. И Эндрю ненавидел ошибки. Ненавидел слабости. И особенно он ненавидел их в себе. Нил перевернулся на бок, вжавшись лицом в подушку. Он представлял себе Эндрю на кухне — сжатые кулаки, напряженную спину, лицо, искаженное яростью не на Нила, а на самого себя. Он представил, каково это — потерять контроль. Каково это — быть пойманным на чем-то таком... унизительном. И его собственная, утренняя дерзость, эти чертовы шорты, эта поза на корточках — теперь казались ему не смелым вызовом, а глупой, детской провокацией. Он играл с огнем, не понимая, что огонь этот может сжечь не только его, но и самого Миньярда. И что Эндрю, чтобы потушить этот пожар, не задумываясь, бросит Нила, в этот огонь. Он сжал простыню в кулаках. Нет. Больше никогда. Он не даст ему повода. Не даст ему возможности смотреть на него как на объект, как на проблему, как на слабость, которую нужно подавить. Он больше не наденет ничего, что хоть как-то облегает тело. Никаких тонких футболок, никаких штанов, не скрывающих очертаний. Только мешки. Большие, бесформенные, серые мешки, в которых он будет похож на призрака, на тень. В которых не будет ничего, что могло бы привлечь взгляд. Ничего, что могло бы вызвать тот самый, сжигающий дотла взгляд. Он хотел быть невидимкой. Не объектом желания, не проблемой, не «подопечным». Он хотел просто исчезнуть. Стать частью стен этого дома, тихим, послушным призраком, который не вызывает никаких эмоций, кроме скуки. Потому что эмоции Миньярда были страшнее его равнодушия. Его равнодушие было предсказуемо. А его желание... его желание было диким, неуправляемым зверем, который мог разорвать их обоих на куски. Под утро Нил наконец провалился в беспокойный, прерывистый сон. Ему снилось, что он тонет в огромном мешке из грубой ткани, которая скребет кожу, но зато скрывает его ото всех. А сверху на него смотрит пара ореховых, пустых глаз. Без интереса, без желания, без ничего. И этот сон был страшнее любого кошмара об отце. Но он был безопаснее. И он выбрал безопасность. Когда он проснулся, первое, что он сделал — нашел в своем рюкзаке самую большую, самую безразмерную и потрепанную толстовку, какую только смог найти. Он натянул ее на себя, хотя в доме было тепло. Она висела на нем мешком, скрывая каждую линию тела. Он вышел на кухню. Эндрю уже был там, готовил свой отвратный кофе. Его спина была напряжена, он не обернулся. Но Нил чувствовал его осведомленность. Его ожидание. Нил молча прошел к своему стулу и сел, уставившись в стол. Он не смотрел на Эндрю. Не искал его взгляд. Он просто сидел, закутанный в свою новую, уродливую броню. Миньярд через минуту обернулся, чтобы поставить ему контейнер с едой. Его взгляд скользнул по толстовке, по сгорбившейся позе Нила. Ничто в его лице не дрогнуло. Но в воздухе повисло молчаливое понимание. Перемирие, купленное ценой исчезновения. Он поставил контейнер и развернулся обратно к плите. Ни слова, ни взгляда. Нил взял вилку. Его пальцы дрожали. Он проиграл. Он выиграл. Он спас себя. Но уничтожил что-то, что едва успел узнать. И единственное, что он чувствовал — это ледяную, безразличную пустоту, которая была гораздо страшнее любого желания. Прошло пару дней, тяжёлых, гнетущих молчания, которое было гуще и страшнее прежнего. Они не просто не разговаривали — они избегали даже случайных взглядов, существовали в параллельных реальностях внутри одной квартиры. Воздух был наполнен невысказанными словами и приглушенным стыдом. Нил ходил в своей мешковатой толстовке, как в броне, но она не спасала от внутреннего холода. Он постоянно прокручивал в голове тот вечер. Свою ярость, свои слова, свое требование «признай». И ответ Эндрю, жестокий, грубый, но... честный. Он понимал, что своим идиотским поведением, этими шортами, этой провокацией, он заставил Миньярда сорваться. Вытащил на свет ту часть его, которую тот тщательнее всего скрывал. И теперь Эндрю ненавидел его за это. Или, что было еще хуже, ненавидел себя. После завтрака, который они снова ели в полной тишине, Нил почувствовал, что больше не может этого выносить. Это молчание съедало его изнутри. Эндрю мыл свою кружку у раковины, его спина была напряженной и неприступной. Нил поднялся с места. Его ноги были ватными. Он сделал несколько шагов и остановился в паре метров от него, сжимая и разжимая кулаки, спрятанные в слишком длинных рукавах. — Эндрю, — его голос прозвучал хрипло и неуверенно. Тот не обернулся, но его плечи напряглись еще сильнее. Он продолжал мыть уже чистую кружку. — Я... — Нил сглотнул комок в горле. — Насчет, момента позавчера. Я... не знаю, что на меня нашло. Это было... неадекватно. Миньярд замер. Вода продолжала течь из крана, наполняя тягучим звуком напряженную тишину. — Я не должен был... лезть к тебе, требовать чего-то, — Нил говорил тихо, уставившись в его спину. — И тем более... одеваться так, чтобы... чтобы провоцировать, это было глупо. И несправедливо по отношению к тебе. Он ждал, но ответа не последовало. Только ровный шум воды. — Я не ожидал такой реакции, — признался Нил, и его голос дрогнул. — И я не хотел, чтобы ты... чтобы ты чувствовал себя не в своей тарелке. Ты делаешь свою работу. А я... — он замолча, не зная, что сказать дальше. «А я твой проклятый груз.» Он видел, как сжались сухожилия на шее Эндрю. Тот наконец резко выключил воду и повернулся. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Гнев? Стыд? Нил не мог разобрать. — Закончил? — спросил Эндрю грубо. Его голос был низким и опасным. Нил кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Хорошо, — Миньярд бросил полотенце на стол. — А теперь заткнись и больше не упоминай этот блядский инцидент снова. — Он сделал шаг вперед, и Нил инстинктивно отпрянул. — Ты ничего не спровоцировал. Ты ничего не заставил. Я взрослый человек. Я сам отвечаю за то, на что смотрю. Понял? Нил снова кивнул, глаза у него были широко раскрыты. — Твои извинения не нужны, — продолжил Эндрю, его слова были острыми, как лезвия. — Они вообще бесполезны. Ты хочешь сделать что-то полезное? — Он ткнул пальцем в сторону гостиной. — Иди и сиди тихо. Не привлекай к себе внимания. Не напоминай о себе. Это будет лучшим извинением. Он развернулся, чтобы уйти, но замер, не оборачиваясь. — И сними эту дурацкую толстовку. Ты в ней выглядишь как испуганный ребенок, и потеешь. От тебя пахнет страхом. Это привлекает хищников. И он ушел наверх, оставив Нила стоять одного на кухне с горящими щеками и с комом противоречивых эмоций в груди. Его извинения были отвергнуты. Его попытка загладить вину — высмеяна. Но в последних словах Эндрю он уловил нечто большее, чем просто жестокость. Что-то вроде... заботы? Нет, не заботы, прагматизма. «Не потей, а то учуят». Он медленно стянул с себя толстовку. Воздух коснулся кожи, и он почувствовал облегчение. Он стоял в своей простой футболке, чувствуя себя голым и уязвимым, но... более настоящим. Эндрю не простил его. Он просто закрыл тему. Вычеркнул ее. Как он вычеркивал все, что мешало работе. И, возможно, это было лучше, чем любое прощение. Потому что это означало, что они могут двигаться дальше. Пусть и по тонкому льду, под которым бушевала темная, опасная вода. Весь день Нил провалялся на диване в состоянии апатичного оцепенения. Время потеряло смысл. Он даже не следил за Эндрю — тот стал просто частью обстановки, тихой, перемещающей тенью в периферии его зрения. Странно, но Миньярд говорил, что они пробудут здесь неделю, а прошло уже три. Видимо, он решил, что здесь безопасно. Или ему было просто плевать. Ночь наступила тихая, неестественно тихая. Нил ворочался, не в силах заснуть. Не потому, что думал о чем-то. Наоборот — в голове была пустота, но все тело было напряжено, как струна. Каждый нерв звенел тревогой, каким-то первичным страхом, который не давал сознанию отключиться. Как будто что-то должно было случиться. Что-то плохое. И оно случилось. Оглушительный, резкий треск разорвал тишину. Не просто звук разбивания стекла — это был мощный, сокрушительный удар, после которого окно в гостиной просто взорвалось внутрь, осыпав пол тысячами осколков. Воздух наполнился звоном падающего стекла и запахом пороха. «Выстрел». Мысль ударила в мозг ледяной иглой. Нил мгновенно сорвался с дивана, сердце выскакивало из груди. «Блять, они нашли. Нашли.» Адреналин ударил в голову, затуманивая зрение. Что делать? Куда бежать? Он метнулся к центру комнаты, и его взгляд упал на улицу. В проеме разбитого окна, в лунном свете, четко виднелись две фигуры. Две тени, двигающиеся с уверенной, быстрой целеустремленностью. И тут с ним что-то случилось. Вместо паники на него накатила странная, леденящая пустота. Всё. Конец. Бежать некуда. Прятаться негде. Он медленно, почти без движения, развернулся и опустился на диван. Он просто сидел, уставившись в противоположную стену, его руки медленно поднялись вверх в жесте капитуляции. Он видел, как одна из теней подняла руку. В ней блеснул ствол пистолета. Он был направлен прямо на него. Нил закрыл глаза, ожидая выстрела. Ожидая конца. Раздался еще один выстрел. Громкий, оглушительный, прямо в комнате. Но боли не последовало. Нил резко открыл глаза, не понимая. Он был жив. Он увидел, как тень в окне дернулась и замерла. И тут его взгляд упал на пространство перед ним. Между ним и окном стоял Эндрю. Он возник словно из ниоткуда, как призрак, беззвучный и смертоносный. Он был только, в темной футболке и штанах. И его левая рука была вытянута вперед, сжимая свой пистолет, из ствола которого поднималась легкая дымка. А правая... его правая ладонь была прижата к собственному плечу. И сквозь пальцы, в лунном свете, сочилась темная, почти черная в полумраке жидкость. Кровь. Она капала с его кончиков пальцев на пол, на осколки стекла, с тихим, жутким звуком: «кап... кап... кап...» Он подставил себя под пулю. Пулю, предназначенную Нилу. Тень в окне, оправившись от шока, что промахнулась, сделала шаг внутрь, через подоконник, наступая на осколки. Ее пистолет был теперь направлен на Эндрю. Нил не думал. Инстинкт выживания, заглушенный секунду назад, проснулся с яростью раненого зверя. Он рванул с дивана не в сторону от опасности, а вдоль стены, в темноту кухни. Его пальцы наощупь нашли выдвижной ящик, с грохотом выдернули его, и нащупали холодную металлическую рукоять кухонного ножа. Не идеальное оружие, но острое. Вторая тень уже лезла в окно, пока первая целилась в Эндрю, который стоял, не двигаясь, как скала, истекая кровью. Нил двинулся как тень сам. Он подкрался ко второй фигуре со спины, пока та наблюдала за сценой. Без звука, без предупреждения, он с силой вогнал лезвие ножа ей в бок, ниже ребер. Раздался нечеловеческий, животный вопль. Первая тень резко обернулась на звук, отвлекаясь от Эндрю на долю секунды. Этого было достаточно. Нил, не вынимая ножа из тела второго нападавшего, рванулся вперед и с размаху, со всей силы, ударил рукояткой того же ножа первого по голове. Тот отшатнулся с глухим стоном, его пистолет выскользнул из ослабевших пальцев и с грохотом упал на пол. Нила не было видно за яростью, страхом и адреналином. Он поднял пистолет с пола. Рука не дрожала. Он направил его на первого нападавшего, который, шатаясь, пытался подняться. Выстрел. Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием Нила и тем самым жутким, мерным звуком: «кап... кап... кап...» Два тела лежали на полу среди осколков стекла, расплываясь темными лужами. Нил медленно, как во сне, обернулся. Миньярд все еще стоял на том же месте. Он был бледен как полотно, его лицо покрылось испариной. Но он стоял. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы к Нилу. В них не было боли, не было страха. Было чистое, безраздельное, шокированное недоумение. Он смотрел на Нила, на пистолет в его руке, на тела на полу, как будто видел его впервые в жизни. Кровь продолжала течь по его руке, капая на пол, рисуя на нем темные, страшные узоры. Нил бросил пистолет, он с грохотом откатился под диван. Он сделал шаг к Эндрю, потом другой, его ноги подкашивались. — Эндрю... — его голос сорвался на шепот. Он подошел вплотную, его руки потянулись к ране, но замерли в воздухе, не решаясь прикоснуться. — Боже... прости... это я... они из-за меня... — он бормотал что-то бессвязное, слезы текли по его лицу, но он даже не чувствовал их. Эндрю медленно, очень медленно покачал головой. Он не сводил с него глаз. — Нил... — его голос прозвучал хрипло, с усилием. — Ты... что... — он не закончил. Его глаза закатились, колени подкосились, и он начал оседать на пол. Нил бросился вперед, подхватил его, не давая упасть. Весь вес Эндрю обрушился на него. Он был тяжелым. Теплая, липкая кровь заливала ему руки, грудь. — Нет, нет, нет! — закричал Нил, опускаясь с ним на колени среди осколков и крови. — Держись. Держись, блять! Эндрю! Но Эндрю уже не слышал. Его сознание покинуло его, оставив Нила одного в разрушенной гостиной, с двумя трупами и с истекающим кровью телохранителем на руках. И с оглушительным ревом ужаса в собственной голове. Нил сидел на коленях в луже крови и осколков стекла, его руки дрожали, а в ушах стоял оглушительный звон. Перед ним лежал Эндрю — бледный, без сознания, его темная футболка на плече и груди была пропитана до черноты, а алая кровь все еще сочилась сквозь ткань, медленно растекаясь по полу. Остановить кровь. Надо остановить кровь. Мысли путались, паника сжимала горло, но какой-то древний, спартанский инстинкт заставлял его действовать. Он сорвался с места и побежал в ванную, поскальзываясь на кровавых разводах. Он выдернул из шкафчика все бинты, все марлевые повязки, что нашел, схватил полотенце и бутылку с дешевым спиртом, стоявшую рядом с бритвой Эндрю. Он вернулся и рухнул на колени рядом с ним. Его пальцы, липкие от крови, с трудом разрывали упаковку со стерильным бинтом. — Держись, пожалуйста, держись, — бормотал он сам себе, как мантру, наклоняясь над раной. Он залил спирт прямо на темное пятно на футболке. Эндрю даже не дрогнул. Нил схватил нож — тот самый, окровавленный нож, которым он пырнул одного из нападавших — и с силой разрезал ткань футболки, обнажая рану. Его стошнило. Прямо там, на пол. Его желудок вывернуло от вида рваного, пульсирующего темного отверстия в том самом мускулистом плече, которое он так недавно рассматривал с вожделением. Теперь оно было изуродовано, искажено свинцом и болью. Он вытер рот рукавом и снова наклонился. Пулю, можно достать и потом. А кровотечение, нужно останавливать, прямо сейчас. Он прижал сложенное в несколько раз полотенце к ране, надавив изо всех сил. Эндрю слегка стонал во сне, его тело напряглось, но не проснулось. Нил чувствовал под пальцами тепло жизни, утекающей от него. — Блять! — прошипел он, прижимая сильнее. Он отнял руку — полотенце мгновенно пропиталось алым. Он бросил его, схватил рулон бинта и начал наматывать его поверх нового компресса из марли. Туго, до хруста, до боли. Он наматывал слой за слоем, его пальцы скользили по клейкой от крови ленте, но он не останавливался. Бинт краснел на глазах, алые пятна проступали сквозь белый материал, как проклятие. Но Нил не отчаивался. Он брал новый рулон и мотал поверх старого, создавая толстый, неуклюжий кокон вокруг плеча Эндрю, затягивая его так туго, как только мог. — Проходи в себя, ну же, — шептал он, завязывая последний узел и снова прижимая ладони к повязке, пытаясь своим давлением помочь. Кровотечение, казалось, замедлилось. Не остановилось совсем, но уже не било тем пугающим потоком. Нил откинулся на пятки, дрожа всем телом, покрытый потом, кровью и рвотой. Он смотрел на грудь Эндрю — она слабо, но поднималась и опускалась. Он дышал. Следующие несколько часов слились в один сплошной кошмар. Нил не спал. Он сидел на полу рядом с Эндрю, меняя промокшие повязки на свежие, подкладывая под его голову и плечи снятые с дивана подушки, пытаясь сделать хоть немного комфортнее его лежание на холодном, жестком полу. Он принес воды и пытался смочить ему губы, но вода просто стекала по подбородку. Он не мог его перенести. Не было сил. Да он и боялся лишний раз двигать его, тревожить рану. Так он и просидел до утра, в кромешной тишине, нарушаемой только прерывистым, хриплым дыханием Эндрю и собственным бешеным стуком сердца. Он смотрел на его лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами. И ждал. Ждал, когда эти ореховые глаза откроются. Ждал, что он что-то скажет. Ругнется. Прикажет ему что-то сделать. Первые лучи утра пробились сквозь разбитое окно, осветив жуткую картину разрушения: осколки стекла, сгустки крови, два неподвижных тела в неестественных позах и они двое — раненый и его хранитель, сидевший рядом в немой, отчаянным бдением. Нил уже почти проваливался в забытье от усталости, когда услышал тихий, сдавленный стон. Его собственный глаза резко открылись. Он наклонился ближе. Эндрю повернул голову набок, его веки затрепетали. Он медленно, мучительно открыл глаза. Они были мутными, не фокусирующимися, полными боли и путаницы. Он попытался пошевелиться, и его лицо исказила гримаса боли. — Не двигайся, — голос Нила прозвучал хрипо, он едва узнал его. — Лежи. Ты... тебя подстрелили. Взгляд Эндрю медленно поплыл по комнате, зацепился за тела, за разбитое окно, за окровавленные бинты на своем плече. Потом вернулся к Нилу. В его мутных глазах что-то прояснилось. Не благодарность. Не облегчение. Что-то более сложное и тяжелое. — Ты... — он попытался говорить, и его голос был слабым, хриплым шепотом. — Что... случилось? — Они пришли, — коротко сказал Нил, его пальцы непроизвольно сжали край окровавленного бинта. — Я... я их... — он не смог договорить. Эндрю медленно кивнул, как будто и не ожидал другого ответа. Его глаза снова закрылись, но на этот раз не от потери сознания, а от истощения. Его рука — не раненая — дрожа, поднялась и легла поверх руки Нила, все еще сжимавшей бинт. Он не сказал «спасибо». Не сказал «молодец». Он просто сжал его пальцы — слабо, но ощутимо — и выдохнул одно-единственное слово, полное тяжелой, бездонной усталости: — Хуево. Эндрю вздохнул — долгим, прерывистым, хриплым выдохом, в котором читалась вся боль мира. Он прикрыл глаза, но его пальцы — холодные, липкие от частично засохшей крови — не разжались. Они продолжали лежать на руке Нила, сжимая ее с остатками силы, словно это был единственный якорь в море боли и хаоса. Нил замер. Он сидел на корточках, все еще в луже остывшей крови, и смотрел на эту руку — сильную, с жилистыми венами, теперь ослабленную и бледную, — которая держала его. Он чувствовал под своими пальцами частый, слабый пульс, бьющийся где-то глубоко в запястье Эндрю. Это был признак жизни. Хрупкий, но настоящий. Он не смел пошевелиться. Боялся, что любое движение нарушит этот хрупкий, немой контакт. Воздух в комнате был густым от запаха крови, пороха и смерти. Лунный свет сменился холодным, серым светом утра, безжалостно освещая всю разруху: разбитое окно, два трупа, окровавленные бинты, валяющиеся повсюду, и их самих — раненого хищника и его испуганного, но не сбежавшего протеже. Эндрю снова зашевелился. Его веки затрепетали, он с трудом открыл глаза. Они были остекленевшими от боли, но в них уже проглядывала привычная острота, пробивающаяся сквозь туман шока и слабости. — Воды, — просипел он, и его губы потрескались и побелели. Нил кивнул, лихорадочно озираясь. Бутылка с водой стояла на полу в стороне. Проблема была в том, чтобы дотянуться до нее, не разрывая этот контакт. Он медленно, очень медленно, попытался высвободить свою руку. Пальцы Эндрю на мгновение сжались сильнее, почти судорожно, не отпуская его. Потом, с видимым усилием, разжались. Его рука бессильно упала на пол. Нил рванулся за водой, нашел неразбитую кружку, налил и вернулся. Он осторожно приподнял голову Эндрю, подставив свою ладонь ему под затылок. Тот пил жадно, с закрытыми глазами, вода стекала по его подбородку, смешиваясь с потом и копотью. — Хватит, — наконец выдохнул Эндрю, отворачиваясь. Нил убрал кружку, но не отпустил его голову. Он сидел так, держа ее на своей ладони, чувствуя тяжесть и тепло. Он видел, как мышцы на лице Эндрю напрягаются от боли, как он стискивает зубы, чтобы не застонать. — Пулю... надо достать, — прошептал Нил, глядя на уродливую выпуклость под окровавленными бинтами. — Потом, — отрезал Эндрю, не открывая глаз. — Сначала... мусор. — Он кивнул в сторону тел. — Убери их. В подвал. Пока... не рассвело окончательно. Нил посмотрел на два неподвижных тела, на лужи крови, и его снова затошнило. Но это был приказ. Четкий, ясный. И это было лучше, чем сидеть и сходить с ума от беспомощности. — Хорошо, — просто сказал он. Он осторожно уложил голову Эндрю обратно на подушку и поднялся. Его ноги затекли, спина болела. Он подошел к первому телу, тому, что лежало ближе. Оно было тяжелым, безжизненным. Он схватил его под мышки и потащил к люку в полу, что вел в маленький, затхлый подвал. Работа была адской, отвратительной. Он пачкался в крови, спотыкался об осколки, его рвало еще раз в углу, но он продолжал тащить. Эндрю не спал. Он лежал с прикрытыми глазами, но Нил чувствовал его взгляд на себе. Оценивающий, контролирующий. Даже здесь, на грани, он наблюдал. Когда оба тела были сброшены в темноту подвала и люк закрыт, Нил вернулся к Эндрю, весь в грязи и крови, дрожа от усталости и отвращения. Эндрю приоткрыл один глаз. — Молодец, — произнес он хрипло. И это одно слово, сказанное без эмоций, стоило для Нила больше, чем любая благодарность. Он снова опустился на колени рядом с ним, и его рука снова нашла руку Эндрю. На этот раз он сам взял ее — осторожно, почти благоговейно — и сжал в своей. Эндрю не отнял ее. Он просто вздохнул, и его пальцы слабо ответили на это пожатие. Они сидели так в разгромленной гостиной, в предрассветной тишине, держась за руки поверх кровавых бинтов и всего того ужаса, что их окружал. Это не было нежностью. Это было что-то более примитивное, более важное. Это было заявление. О том, что они все еще здесь. О том, что они — команда. Нил сидел на холодном полу, все еще сжимая в своей руке холодные пальцы Эндрю. Тишина в доме была гнетущей, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием. Серый утренний свет усиливался, делая разруху вокруг еще более безжалостно явной. Внезапно Нил сделал нечто, что не планировал. Он медленно, почти благоговейно, поднял руку Эндрю и прижал ее к своей собственной груди, прямо к тому месту, где под тонкой тканью футболки бешено колотилось его сердце. Оно билось часто, громко, отчаянно — как птица, бьющаяся о клетку. Он чувствовал, как холодная кожа Эндрю прикасается к его горячей через материал. Эндрю замер. Его глаза, до этого прикрытые, медленно открылись. Он не пытался отдернуть руку. Он просто смотрел на Нила с тем же шокированным, пронзительным недоумением, что и раньше. Он чувствовал этот бешеный, живой стук под своей ладонью. Стук страха, ярости, адреналина. Стук из-за него. — Может... — голос Нила прозвучал тихо, но четко в тишине. — Может, сейчас вытащим пулю? Пока не... пока не стало хуже. А потом... — он сглотнул, — потом я схожу в душ. Отмоюсь. И тебя... попробую отмыть. А то мы оба... — он кивнул на их запачканные кровью руки, одежду, пол, — ...в этом. Он ждал отказа. Ожидал, что Эндрю прикажет ему не лезть не в свое дело, что заскрипит зубами и скажет, что сам справится. Но Эндрю молчал несколько секунд, его взгляд был прикован к тому месту, где его рука лежала на груди Нила. Он чувствовал эту жизнь, эту сырую дикую энергию, что билась прямо под его пальцами. Энергию, которая только что спасла ему жизнь. Он медленно, с видимым усилием, кивнул. — Ладно, — выдохнул он хрипло. — Тащи... свои инструменты. Только... — его глаза сузились, в них мелькнула тень привычной ему угрозы, — ...если сделаешь больно, я тебя придушу этой же рукой. Это была не шутка. Это было предупреждение. Но для Нила это было все, что нужно, согласие. Он осторожно отпустил его руку, положил ее на грудь Эндрю и поднялся. Его тело ныло, но он игнорировал боль. Он прошел на кухню, нашел самый острый нож, который смог найти, и тот самый спирт. Потом он вспомнил про аптечку Эндрю в его комнате. Там должны быть пинцеты, что-то еще. Он поднялся наверх, в его запретную комнату. Дверь была приоткрыта. Он вошел внутрь. Комната была такой же стерильной и упорядоченной, как и всегда. Он нашел аптечку — не маленькую дорожную, а большую, профессиональную, на молнии. Внутри были и пинцеты, и зажимы, и шовный материал, и ампулы с обезболивающим. Он схватил все это и слетел вниз, чувствуя, как время работает против них. Эндрю лежал в той же позе, но его глаза были закрыты, а лицо покрылось новым слоем испарины. Он был в сознании, но его дыхание стало более поверхностным. Нил опустился рядом с ним, разложив инструменты на чистом, оторванном от чего-то полотенце. — Готов? — спросил он, пытаясь сделать свой голос твердым, как у Эндрю. — Делай уже, пока я не передумал, — просипел тот, не открывая глаз. Нил взял нож, облил лезвие спиртом, потом свои руки. Он сделал глубокий вдох. Он видел, как пуля вошла — неглубоко, застряв в мышце. Ее должно быть видно. Он надрезал края раны — аккуратно, как мог. Эндрю резко задержал дыхание, его кулаки сжались, но он не издал ни звука. Кровь снова хлынула. Нил промокнул ее полотенцем, заглянул внутрь. Там, в глубине рваной плоти, блеснул металл. — Вижу, — прошептал он, хватая пинцет. Его руки дрожали. Он ввел кончики пинцета в рану. Эндрю застонал сквозь стиснутые зубы. Его тело напряглось. — Держись, — бормотал Нил сам себе, целясь. — Почти... почти... Кончики пинцета схватили что-то твердое. Он сжал и медленно, очень медленно, потянул на себя. Пуля вышла с противным, влажным звуком. Она была маленькой, деформированной. Нил отшвырнул ее в сторону, она звякнула об пол. Он тут же прижал свежий, пропитанный спиртом тампон к ране. Эндрю выдохнул с силой, его тело обмякло. Он был бледен как смерть, но рана была чистой. — Все, — выдохнул Нил, чувствуя, как его самого трясет от напряжения. — Все, Эндрю. Готово. Тот медленно открыл глаза. Они были стеклянными от боли, но в них читалось странное облегчение. Он кивнул, не в силах говорить. Нил быстро, неидеально, но старательно, зашил рану несколькими стежками и снова замотал ее свежими бинтами. Когда он закончил, он откинулся назад, вытирая лоб. Они оба были покрыты кровью, потом и грязью. — Теперь... душ, — напомнил Нил, его голос дрожал. Эндрю снова кивнул. Он попытался приподняться на локте, но слабо рухнул обратно. Нил посмотрел на него, на его беспомощность, и что-то в нем перевернулось. Он наклонился, подсунул одну руку ему под спину, другую — под колени. — Держись, — сказал он тихо. И на этот раз Эндрю не сопротивлялся. Он просто обхватил шею Нила своей здоровой рукой и позволил тому поднять себя. Он был тяжелым, но Нил, на адреналине и остатках сил, донес его до ванной. Он посадил его на закрытый унитаз и включил воду в душе, чтобы она нагрелась. Воздух наполнился паром. Они сидели друг напротив друга в маленькой ванной — изможденный, бледный, истекающий потом и кровью убийца и его юный, испуганный, но не сломленный протеже. Искра, что пробежала между ними, была уже не просто вожделением. Это было что-то большее. Глубокое, жуткое, кровное понимание. Они прошли через ад вместе. И вышли с другой стороны. Не целыми. Но вместе. Пар запотел зеркало, заклубился в маленькой ванной, скрывая острые углы и делая мир мягким, размытым. Они сидели друг напротив друга — два изможденных, окровавленных воина в коконе из белого шума льющейся воды. Нил смотрел на Эндрю. Тот сидел, обхватив себя здоровой рукой, его голова была опущена, мокрые пряди волос падали на лоб. Он выглядел разбитым, уязвимым, и от этого в груди Нила заныло что-то острое и щемящее. Не жалость. Что-то более глубокое. — Сможешь сам? — тихо спросил Нил, его голос прозвучал непривычно громко в шипении воды. Эндрю медленно покачал головой, не поднимая глаз. — Нет, — его голос был хриплым, лишенным всякой энергии. — Не... сейчас. Они оба понимали, что это была не просто физическая слабость. Это было разрешение. Капитуляция, доверие. Нил глубоко вздохнул, собираясь с духом. — Ладно. Я... я промою тебе плечо. Вокруг раны, аккуратно. А дальше... дальше ты сам. Договорились? Он ждал насмешки, сарказма, отказа. Но Эндрю лишь кивнул, почти незаметно. Его плечи были напряжены, но он не сопротивлялся. Нил встал на колени перед ним. Он взял мягкую мочалку, намылил ее и, задержав дыхание, приблизил к окровавленному плечу Эндрю. Его пальцы дрожали, когда он начал осторожно, с почти болезненной нежностью, смывать запекшуюся кровь, грязь, пот с его кожи. Он мыл молча, сосредоточенно, следя за каждым своим движением, чтобы не задеть свежие швы. Он видел, как под слоем грязи проступают старые шрамы, как напрягаются мышцы под его прикосновениями, как кожа покрывается мурашками. Он чувствовал тепло его тела, слышал его прерывистое дыхание. Это было не просто мытье. Это был ритуал. Очищения, принятия. Эндрю сидел не двигаясь, его глаза были закрыты. Но его здоровую руку он сжал в кулак так, что костяшки побелели. Он чувствовал каждое прикосновение пальцев Нила, каждое движение мочалки. И это не было больно. Это было... невыносимо интимно. Гораздо интимнее, чем любая ярость или страсть. Нил прополоскал мочалку и снова провел ею по его коже, смывая последние следы боя. Его пальцы непроизвольно задержались на одном из старых шрамов — длинном и тонком, на внутренней стороне предплечья. — Готово, — прошептал он, его голос сорвался. — Плечо... готово. Эндрю медленно открыл глаза. Они были светло карие, глубокими, и в них не было ни смущения, ни гнева. Было лишь тяжелое, усталое понимание. Он смотрел на Нила, на его испачканное кровью лицо, на его голубые, серьезные глаза. — Спасибо, — хрипло сказал Эндрю. Одно-единственное слово, которое он, вероятно, не говорил месяцами. Оно прозвучало непривычно, грубо, но абсолютно искренне. Их взгляды встретились и зацепились друг за друга в парном воздухе ванной. Искра, что всегда тлела между ними, вдруг разгорелась в настоящее пламя — тихое, но жаркое. Оно было не про страсть, не про желание. Оно было про что-то гораздо более старое и вечное. Про то, что один человек может промыть рану другому. Может быть рядом, когда больно. Может не отпустить руку. Нил первым отвел взгляд, его щеки вспыхнули. Он поднялся, отступил, давая Эндрю пространство. — Я... я подожду снаружи. Если что... позови. Он вышел из ванной, прикрыв за собой дверь, и прислонился к стене в коридоре, чувствуя, как его колени подкашиваются. Его сердце стучало не от страха, а от чего-то другого. От чего-то теплого и пугающего одновременно. За дверью послышался шум воды, тихий стон боли, когда Эндрю попытался двигаться сам. Но он не позвал его. Он справлялся сам, как всегда. Но что-то между ними уже изменилось навсегда. Стена дала трещину, и сквозь нее пробился свет. Светлый свет той самой, любви, которая начинается не с поцелуев, а с вынутой пули и смытой крови. Нил стоял в коридоре, прислонившись к стене, и слушал, как за дверью ванной шумит вода, а потом наступает тишина. Его собственное сердцебиение казалось ему оглушительно громким. В голове крутилась одна мысль: «Он там. Голый. Раненый. Один». И эта мысль вызывала не похоть, а странное, щемящее чувство ответственности и... нежности. Дверь с грохотом распахнулась, и из облака пара вышел Эндрю. Он был закутан в небольшое банное полотенце, обернутое вокруг бедер. После душа он выглядел... более собранным. Влажные светлые волосы были зачесаны назад, с лица смыты пот и кровь, обнажив резкие, усталые черты. Но самое главное — в его позе снова появилась привычная уверенность, та самая, что была его второй кожей. Но вот эта кожа... ее было слишком много. Нил почувствовал, как у него перехватило дыхание. Его глаза непроизвольно скользнули по широкой, испещренной шрамами груди, по влажным от воды мышцам пресса, вниз, к тому месту, где белое полотенце соблазнительно намекало на то, что скрыто под ним... Эндрю прошел мимо него так близко, что Нилу в лицо повеяло теплым паром и чистым запахом мыла. Он наклонился к самому его уху, и его низкий, все еще хриплый голос прозвучал тихо, почти интимно: — Мои штаны были в крови. А белье в поте. Пришлось выбросить. У Нила глаза полезли на лоб. Он застыл на месте, ощущая, как по его щекам разливается огненная краска. Его мозг лихорадочно пытался обработать эту информацию. Эндрю Миньярд... стоял в полуметре от него... практически голый... и спокойно, будто обсуждал погоду, сообщал ему о состоянии своего нижнего белья. Прежде чем Нил успел что-то вымолвить или хотя бы перевести дух, Эндрю уже прошел дальше, в гостиную, оставив его одного в коридоре с пылающим лицом и абсолютно пустой головой. Нил медленно обернулся и пошел следом, чувствуя себя идиотом. Он вошел в гостиную и замер. Эндрю сидел на диване, откинувшись на спинку. И он... он сидел, широко расставив ноги. Маленькое полотенце на его бедрах напряглось, но все же прикрывало самое сокровенное. Впрочем, его мускулистые бедра, покрытые светлыми волосами, и мощные икры были на полном всмотре. Он выглядел абсолютно расслабленным и, черт возьми, совершенно не смущенным. Как будто сидеть почти голым перед своим подопечным было самой обычной вещью на свете. Нил сглотнул, пытаясь отвести взгляд, но не мог. Это было как смотреть на автомобильную аварию — жутко, но оторваться невозможно. — Что... — он попытался говорить, но голос срывался. — Что с одеждой? Моя... вся в крови. Я не могу в ней ходить. Эндрю лениво поднял на него взгляд. Его глаза были спокойными, уставшими. — В моей комнате, в комоде, нижний ящик. Черная футболка с длинным рукавом. И шорты. Свободные. Не... — он запнулся, и в его глазах мелькнула тень той самой, недавней картины, — ...не обтягивающие. Нил кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и быстро ретировался, почти бегом уносясь наверх. Пока он поднимался по лестнице, его мозг снова и снова проигрывал картинку: Миньярд, сидящий с раздвинутыми ногами. Уверенный, неприкрытый. И этот проклятый намек на то, что под полотенцем... ничего нет. Он толкнул дверь в комнату Эндрю. Здесь пахло оружием, маслом и теперь еще — его чистотой после душа. Он открыл нижний ящик комода. Там, аккуратно сложенные, лежали простые черные вещи. Он нашел футболку — большую, мягкую, пахнущую тем же мылом, что и сам Эндрю. И шорты — действительно свободные, из темной ткани. Он быстро переоделся, с наслаждением скидывая с себя запачканную кровью одежду. Ткань футболки была мягкой на его коже, а шорты сидели мешковато, скрывая каждую линию его тела. Он почувствовал странное облегчение. И одновременно — легкое разочарование. Он спустился вниз. Миньярд все так же сидел на диване, он даже не пошевелился. Его взгляд был устремлен в пустоту, но Нил видел, что он не спит. Он просто... существовал. Нил остановился в дверном проеме, не зная, что делать дальше. Они пережили вместе ночь ужаса. Они мылись. Они почти голые видели друг друга. Но пропасть между ними все еще казалась непроходимой. Эндрю медленно повернул голову в его сторону. Его глаза скользнули по Нилу в своей одежде. — Идет, — прокомментировал он плоско. И добавил, уже отворачиваясь к окну: — Теперь иди поспи. Ты выглядишь как замучанный жизнью подросток. Это было нежно. И почему-то именно от этих слов у Нила в груди снова стало тепло и жутко одновременно. Нил постоял еще мгновение, глядя на неподвижную фигуру Эндрю, закутанную лишь в жалкое полотенце. Воздух в комнате был густым от невысказанных слов и того нового, хрупкого понимания, что висело между ними. — Я... я пойду в душ, — проговорил он наконец, его голос прозвучал неуверенно в тишине. — Тоже вспотел, пока... пока за тобой ухаживал. Он сказал это не как оправдание, а как констатацию факта. Они оба были покрыты потом, кровью и адреналином, но теперь эта грязь стала их общей. И мытье ее было не просто гигиеной. Это был акт очищения после совместно пережитого кошмара. Миньярд не повернулся, но его плечи слегка напряглись. Он кивнул, коротко, почти незаметно. — Иди, — его голос был низким, без эмоций. — Только не затопи всё. Убирать за тобой мне сейчас влом. В его словах не было привычной колкости. Была усталая констатация. И что-то еще... какая-то странная, непривычная забота, спрятанная под слоем безразличия. «Иди, приведи себя в порядок». Нил кивнул, хотя Эндрю не видел этого, и побрел обратно в ванную. Дверь закрылась с тихим щелчком. Он включил воду, снова напуская пара. Он разделся, скинув с себя одежду Эндрю, и залез под горячие струи. Вода смывала с него липкий пот, запах страха и чужой крови. Он стоял, упираясь ладонями в кафельную стену, и позволил воде течь по его спине, смывая напряжение последних часов. Его мысли возвращались к Миньярду. К тому, как он выглядел, сидя на диване — уязвимый, но все еще не сломленный. К тому, как он доверил ему промыть свою рану. К тому, как его рука лежала на его груди и чувствовала бешеный стук его сердца. За дверью послышался скрип дивана. Эндрю лег. Нил замер, прислушиваясь. Он представил его лежащим там, в одном полотенце, на том самом диване, где он сам спал все эти недели. Он представил, как то полотенце могло разъехаться... Он резко тряхнул головой, пытаясь прогнать эти мысли.Нет. Нельзя. Не после всего этого. Он выключил воду и вышел, закутавшись в чистое, хотя и жесткое полотенце. В гостиной было тихо. Он выглянул осторожно. Эндрю лежал на диване на спине. Одно его колено было согнуто, рука здоровой руки заброшена за голову. Полотенце все еще было на месте, но теперь оно прикрывало гораздо меньше. Оно сползло, открывая мощный пресс и линию бедер. Он спал, или притворялся. Его лицо было расслабленным, черты смягчились. Нил замер, глядя на него. Его сердце сжалось от чего-то острого и болезненного. Не от желания. От чего-то более глубокого. От того, что он видел этого сильного, неуязвимого человека таким — раненым, спящим, доверчивым. Он видел его дом — не комнату с оружием, а этот диван, где он сейчас лежал беззащитный. Он прошел на цыпочках к своему старому месту на полу, но не лег. Он сел на ковер, прислонившись спиной к дивану, рядом с тем местом, где лежала голова Эндрю. Он слышал его ровное, глубокое дыхание. Он не знал, что делал. Это было глупо, безумно, но он медленно, очень медленно откинул голову назад, пока его затылок не коснулся края дивана, почти рядом с рукой Эндрю. Он сидел так, чувствуя тепло его тела совсем рядом, и слушал его дыхание. Он не спал. Он просто сидел, охраняя его сон. Как Эндрю охранял его все эти недели. Это была его смена. Его долг. И его... что-то еще. Что-то, что не имело имени, но было жарким и живым у него в груди. Миньярд во сне повернулся на бок, к нему. Его дыхание стало глубже. Его пальцы, свисавшие с дивана, почти касались волос Нила. Нил замер, не дыша. Он чувствовал это призрачное прикосновение. И в темноте разрушенной гостиной, среди запаха крови и пороха, он впервые за долгое время почувствовал не страх, а странное, щемящее чувство дома.