Маятник

Двадцать восьмое октября выдалось в Женеве пасмурным. Тяжёлое серое небо висело над городом, словно олицетворение угрозы, склонившейся над миром. Воздух плотной сыростью оседал в лёгких, но в переговорной комнате было почти жарко. Дорогие бархатные шторы, огромные окна, отполированный до блеска деревянный стол с документами и они двое. — У меня отвратительное дежавю, — сказал США с холодной улыбкой. — Как мы сидели тут в пятьдесят четвертом, и ты так же пытался играть в бога. — Это не игра в бога, — глубокий низкий голос СССР завибрировал в воздухе. — Это сдерживание твоей гегемонии. США оскалился: — Больше походит на попытку стереть мир с лица Земли ради своего упрямства. Его аура воплощения, искрящаяся, обжигающая, всколыхнулась, потянувшись к СССР, но была отсечена его ледяной мощью. Как всегда. Слишком сильные, слишком равные, чтобы влиять друг на друга, США одновременно ненавидел это и уважал. Практически традиционно их энергии сталкивались, где бы они не находились, и воздух между ними всегда вибрировал от этого невидимого, но трескучего напряжения. — Всё просто, — сказал СССР, откинувшись на спинку стула, его пальцы выстукивали по столу, как метроном. — Не будет ракет в Турции, не будет и на Кубе. США сузил глаза, улыбка стала жёстче: — Разговор шёл о прекращении блокады Кубы. Хрущёв требовал только это. Сине-серые глаза с другой стороны стола стали ещё холоднее, а голос — вкрадчивее. — Я не Хрущёв. И я требую убрать ракеты из Турции. И самое отвратительное — он имел право. Воплощения могли действовать несколько иначе от своих правительств, и если раньше США это полностью устраивало, то с появлением СССР это стало серьёзным недостатком. США пользовался этой лазейкой без зазрения, действовал подло, грязно, не гнушаясь никаких методов: уценённые франки для послевоенной Франции, доллары в Европе, наркотики в Африке, шантаж, влияние энергией — всё, что укрепляло власть. СССР же превратил это в тиранию. Даже после смерти Сталина, даже с появлением Хрущёва этот ледяной колосс оставался непреклонной машиной, давящей всё на своём пути. Бескомпромиссной. Безжалостной. «И без тормозов,» — с привычным раздражением подумал США. — Ты не у себя в Кремле, дорогой, — усмехнулся он, с наслаждением ощущая, как холодная, словно вьюга, энергия напротив вспыхивает в раздражении. — И я не твой коммунистический прихвостень, чтобы ты «требовал» у меня что-то. — Пока мои ракеты смотрят на твои штаты, я могу требовать у тебя что угодно, — глаза СССР сверкнули упрямым огнём. — А Хрущёв знает, что прямо сейчас его воплощение срывает переговоры? — сладко протянул США. Тонкий намёк, шелестящая угроза. — Ты увиливаешь. — А ты угрожаешь, — США чуть наклонился вперёд, заговорил наигранно мягко, словно с капризным ребенком. — Послушай. Мне несложно взять ещё один грех на душу и превратить Москву в новую Хиросиму. Более того, твои социалистические… союзники, — он намеренно выделил это слово интонацией, чтобы оно прозвучало как «пленники», — скажут мне за это спасибо. Тебе стоит помнить об этом. Пальцы СССР, — эти длинные пальцы с выступающими костяшками, такие несвойственные воплощению пролетарской страны, — замерли. Ледяная энергия всколыхнулась, столкнувшись с искристой мощью США в немом противостоянии. — А теперь ты послушай, — начал СССР. — Ты можешь проверить, кто окажется быстрее: я или Хрущёв, а можешь не рисковать своими территориями, — тон стал жёстче, опаснее. — Куба за Турцию, США. Без этого условия ракеты не сдвинутся ни на сантиметр. Улыбка США сползла, оставив лишь выражение холодной неприязни. — Ты подставляешь свои территории под удар. — Не первый раз, — ответил СССР, и в уголках его губ заиграла презрительная усмешка. — Мне хватит пары десятилетий, чтобы восстановиться, пока твои бизнесмены будут пытаться продавать пепел Белого дома. Внутренности обожгло яростью. «Ублюдок… — подумал США с нарастающим бешенством. — Да как ты смеешь…» Но СССР смел. Ещё как смел. И был единственным, кому хватало на это сил, упёртости, наглости. Этот безумец не знал полумер, США понял это ещё в тридцатых, когда экономика Европы рухнула вслед за обвалом американской биржи, и специалисты потянулись к развивающейся социалистической стране, обещавшей им деньги и работу, понял, когда СССР и Третий Рейх начали делить Европу, и социалистическая зараза начала расползаться по миру. — Это не расчёт, это безумие. — Называй это как хочешь, — отмахнулся СССР. «Ну давай же. Сорвись, — подумал США, чуть наклонив голову. — Дай мне повод выбить у тебя уступку.» И продолжил провоцировать. — Твоим союзникам надоест, что ты готов ставить на кон всё при любом удобном случае, — улыбнулся он. — И тогда одних танков тебе не хватит. Челюсти СССР сжались, взгляд стал тяжёлым, острым, таким пронзительным, что у США заныло в груди, но он лишь улыбнулся шире. — Ракеты, — процедил СССР. — Я не буду повторять в третий раз. «Мне и первого было достаточно,» — пронеслась острая мысль. Этот наглец с Востока обладал удивительной способностью разжигать внутри США ярость, белую и обжигающую, какую он не испытывал уже пару столетий, но которая теперь так часто бурлила внутри, начиная с сороковых. Даже Японская Империя не выводила его из себя, вызывая лишь раздражение. «Не отступит. Он не отступит,» — с пугающей ясностью доходило до быстро анализирующего разума, пока они молча смотрели друг на друга. Его U-2, сбитый вчера советскими зенитками на Кубе, советские подлодки, рвущиеся к острову, как подводные стрелы, сколько бы США не пытался их перехватывать. Эти ледяные глаза, эти поджатые губы. СССР действительно был готов начать ядерную войну. И тогда тревога, острая, неожиданная, вспыхнула в груди. Лишь на секунду, но от этого не менее унизительно. Потому что показался предел, потому что даже он, — самоуверенный, наглый США, — не собирался переходить эту черту. Потому что ни Кеннеди, ни Хрущёв не знали, что СССР собирается идти до конца, а он знал. Он, чёрт побери, видел это прямо сейчас. «Он поломает мне клыки. На глазах у всего мира,» — подумал он мрачно. Формально получалась ничья, но на деле — победа СССР. Потому что второй раз, после Великой Депрессии, его идеология обошла деньги США. Потому что СССР может объяснить это своему социалистическому блоку как угодно, и пропаганда сработает на него. Потому что сколько бы денег США не вложил в НАТО, Запад увидит, как американские самолёты отступят от Кубы, как американские ракеты будут уезжать из Турции. И объяснение этому найдётся у сателлитов только одно. Не в его пользу. США сжал зубы, внутри зарычала покорёженная гордость. Он задумчиво вертел в пальцах перо, но видел перед собой лишь ракеты, превращающие его города в пепел. Они загнали друг друга в угол, но в этот раз было ещё хуже, чем в Берлине. — Ты вывозишь свои ракеты, все до единой, я снимаю блокаду с Кубы, — наконец заговорил США и поднял глаза. — Через несколько месяцев я вывезу свои из Турции. И только так. СССР смотрел на него долго, внимательно, словно пытаясь проверить, получится ли выбить ещё что-нибудь, но щедрость США закончилась: его авторитет и так пошатнётся, несколько месяцев для ракет в Турции — последнее слово. — Договорились, — медленно кивнул СССР. А затем… Улыбнулся. Коротко, мимолетно, в своей привычной холодной манере, но… Не ледяной усмешкой, не презрительным искривлением губ, а хищной, тёмной улыбкой, полной мрачного торжества, которую США видел у него впервые. И обычно беспристрастные глаза загорелись искрящейся смесью триумфа и насмешки. Они встали, пожали друг другу руки, и США в этот момент мечтал разорвать ему горло зубами. Но что-то внутри, глубоко внутри, под слоем презрения, гнева и насмешки, липко дёрнулось в ответ на эту тёмную улыбку. На эти горящие глаза. В номере отеля США выстрелил в зеркало, чтобы выпустить злость, чтобы задавить ощущение слабости от уступки в кризисе. Чтобы не видеть, как в в собственном насмешливом голубом взгляде мерцает злоба — отвратительная в своей уязвимости. — Они уберут ракеты, — сообщил он Кеннеди, когда его соединили по телефону. — Но нам надо будет вывезти «Юпитер». Ответ президента не услышал, мыслями он всё ещё находился в том зале переговоров. С тем безумцем, который собирался окунуть мир в Третью Мировую ради своей гордыни. Впрочем, и гордыня США всё для этого сделала. В конце концов именно поэтому началась Холодная война.