Маятник

Январь шестьдесят третьего года опустился на Женеву резким холодом. В зале переговоров висела гулкая тишина, разорвавшаяся от низкого скрипа тяжёлой дубовой двери. США вошёл последним, на грани опоздания — недостаточно, чтобы это срывало протоколы, но достаточно, чтобы продемонстрировать пренебрежение к этой встрече. Его шаги по паркету были лёгкими, почти игривыми, на губы легла привычная фирменная улыбка — та самая, которая сводила с ума журналисток и сводила с пути дипломатов. Он лениво окинул взглядом длинный прямоугольный стол из тёмного дуба. У одного конца сидел СССР, неподвижный и суровый, как всегда. Даже не посмотрев на вошедшего, он продолжал глядеть в огромное окно, за которым резало снегом. Вдоль стола сидели Швейцария, маленький и худой, как бухгалтерский карандаш, Великобритания, чьи тёмные усы периодически недовольно подёргивались, и Франция, изящная, элегантная, с локонами, точно подколотыми золотой заколкой. Место для США ждало на противоположном от СССР конце стола. «Какая прелесть, — подумал он, едва сдерживая усмешку. — Рассадили нас как дерущихся школьников.» — Прошу прощения за задержку, — произнёс он, растягивая слова в намеренно фальшивом почтении. СССР медленно перевёл взгляд на него. Его глаза, — серо-синие, как грозовое небо над полями, — сначала скользнули по лицу США, затем спустились ниже, а потом снова впились в лицо, как ледяные иглы. — Галстук долго выбирал? — спросил он, но в этом ровном низком голосе задребезжала едва заметная нота то ли раздражения, то ли скуки. «А вот и оно,» — подумал он с предвкушением. Галстук. Взрыв алого, чёрного, белого, супрематический хаос на шёлке. Слишком вызывающий для официальной встречи, но, казалось, единственный живой в этом зале, где даже воздух будто застыл в ожидании пустых формальностей. — О, нет, — улыбнулся США, опускаясь в кресло. — Этот я заранее купил. Специально для нашего трогательного заседания. Краем глаза он наблюдал. Лицо Швейцарии всё так же выражало нейтральную вежливость. Уголки губ Франции, аккуратно подведённые помадой, дёрнулись в короткой усмешке, США знал — в этом мёртвом помещении она была единственной, кто способен оценить этот юмор, этот вызов. А вот Великобритания сжал кулаки, его усы раздражённо шевельнулись, глаза метнулись к США — серые, пронзительные, как штыки, недовольные. «Ты всё ещё думаешь, что имеешь право…» — мысль не завершилась. Вместо этого воспоминания, непрошенные, но яркие, всплыли в голове. Он помнил. Помнил запах чая, смешанный с порохом. Помнил, как британские солдаты выстраивались в ровные ряды, а его собственные люди падали в грязь с дырами в груди. Помнил удушающее чувство ярма, которое даже спустя века оставило на языке горький привкус ненависти. И теперь этот высохший остров осмелился смотреть на него с осуждением? — Начнём, — процедил Великобритания. Он выпрямился в кресле, его узловатые пальцы сложились на столе в аккуратный шпиль — привычный жест, когда он считал, что мир всё ещё внимает его воле. США, к своему неудовольствию, знал и помнил все эти жесты и привычки слишком хорошо. Голос британца стал ровным, выверенным. — Думаю, все находят ситуацию в мире довольно нестабильной, — произнёс он, и каждое слово опускалось на стол, как печать на официальный документ. — Ваши игры заходят слишком далеко. Игры. Слово-то какое подходящее. США незаметно сжал челюсти. Память услужливо вернула его в тот пасмурный октябрьский день, где СССР, — тот самый, что сидел сейчас с каменным лицом, — улыбался ему хищно и триумфально. Дальше было оправдание, унизительное и мерзкое, перед Кеннеди, США, конечно же, называл это объяснением, но обманывать себя получалось плохо. Они сидели в его кабинете, и США цедил слова сквозь зубы: — Он бы начал войну. Выбора не было. Президент лишь устало кивал, нервно нервно поджимая губы. Военные на него давили, авторитет среди американской вышки качался, США усилил ему охрану из своих личных людей. Просто на всякий случай, мало ли кому-то захочется поиграть в вершителя судеб. Прямо как самому США. Потом шелестел шёпот в НАТО, тихий, исподтишка, но от этого ещё более опасный. Норвегия обеспокоено качал головой на одном из заседаний: — Ты говорил, что держишь СССР. Но как Скандинавия может быть спокойна теперь, когда ты готов идти на уступки? Мы следующие после Прибалтики для его аппетитов. США тогда хлестнул по нему энергией, заставив замолчать, а всех остальных — замереть. Потому что этот северный наглец смел требовать от него что-то, пока сам всегда сжимался в напряжении, стоило лишь СССР появиться рядом. Потому что США спас мир от ядерного апокалипсиса. И всё же… Та улыбка. Это адское пламя за непробиваемым льдом. США запрещал себе об этом думать. Но думал. — За этот век двух мировых войн было достаточно, — продолжал Великобритания, и его голос вывел из воспоминаний. — Я предлагаю не доводить дело до третьей. СССР медленно повернул голову. Это движение было угрожающе неторопливым, как поворот башни танка перед выстрелом. Мускулы на шее Великобритании напряглись, его пальцы сжали перьевую ручку до побеления костяшек. Его энергия, как море, как туман над Темзой, затрепетала в готовности к неравной стычке. — Все три на твоих плечах, Великобритания, — произнёс СССР, и его голос, тихий, но пронизывающий, словно выморозил воздух в комнате. — Ты упустил момент, когда Германская Империя направил против тебя штыки. Ты скормил Третьему Рейху Чехословакию. Он сделал многозначительную паузу, и эта секундная тишина была такой густой, что даже дышать стало тяжелее. — И ты был тем, кто начал кричать о «коммунистической угрозе», пока моя армия освобождала мир от немецкого террора, — тёмная бровь СССР чуть приподнялась. — А сейчас говоришь о безопасности мира? «Чёрт возьми,» — мысленно присвистнул США. Это было идеально точно. Даже не поспоришь. Великобритания терял своё влияние в Европе, начиная с двадцатого века, но упорно пытался что-то решать. Как тогда, в сорок пятом, когда положил перед США документы с названием «Немыслимое». — Что это? — лениво спросил он тогда, хотя уже догадывался. — Предотвращение красной чумы, — бросил Великобритания. США тогда усмехнулся. План, конечно, так и остался на бумаге. А Восточная Европа оказалась под советским сапогом, задушенная этой железной хваткой как тисками. — Я допускаю свои промахи, — ровно ответил Великобритания, но в глубине голоса звенела нота напряжения. — Но ситуация с Кубой — это совсем другой уровень. — Не уровень Европы, — намеренно протянул США. Конечно это было непорядочно, даже нехорошо, Великобритания и Франция состояли в НАТО, США мог бы покрывать их от давления СССР прямо сейчас, но… Но как же раздражало, когда Европа, эта слабая Европа, задавленная его экономикой с одной стороны и советским вооружением с другой, смела что-то требовать. Будто эти страны ещё что-то значили, будто могли что-то решать. Но весь мир знал — они подписали себе приговор ещё в Первой Мировой, Великобритания это тоже понимал, и с каждым десятилетием во всех его политических действиях всё чётче проступало отчаяние. Франция вздохнула. — Европа устала находиться под перекрёстным огнём, — произнесла она, и её губы дёрнулись в почти незаметной гримасе. США изучающе прищурился. Эта Франция ему нравилась. В отличие от её упрямого брата — той Четвёртой Республики, что слишком много спрашивал о золоте, слишком сильно сопротивлялся новым франкам и слишком часто улыбался советским дипломатам, — эта была… идеальна. Умная. Осторожная. С чувством юмора. И прекрасная в постели. Он вспомнил их вечер в «Le Pavillon», как свет люстр играл в её волосах, когда она смеялась над его шутками. А потом — номер в «The Mayflower Hotel», где она извивалась под ним на шёлковых простынях, оставляя следы помады на его шее. И главное — никаких последствий. Один раз. Два. Никто не говорил о чувствах. Никто не требовал большего. Просто игра, как это и бывает у воплощений. — Европе стоило подумать об этом раньше, — сказал он ей сейчас, и в его голосе скользила та же ласковость, что звучала тогда, когда он входил в неё. Зелёные глаза, такие томные в полумраке роскошного номера и такие внимательные сейчас, остро сверкнули. Энергия Франции, сладкая, как виноград, но ядовитая, дёрнулась. Но первым не выдержал Великобритания. — Европа — единственная, кто видит, как два титана готовы превратить мир в пепел из-за своих амбиций! — его голос сорвался на шипение. СССР хлёстко парировал: — Вы затеяли эту встречу, потому что ваши амбиции не уступают нашим. «Он сегодня в ударе,» — с лёгким удивлением подумал США. Обычно СССР предпочитал молчание и взгляд, который резал, как зимний ветер. Но сегодня… сегодня в его голосе звенело раздражение. И США понял — его тоже выдернули сюда. Хрущёв скрутил его в узел, заставил приехать на этот бессмысленный саммит, затеянный жалкой тенью колониальной империи. Кеннеди и сам положил руку США на плечо, сказал тихо, но твёрдо «надо ехать», и его воля, — воля правителя, неумолимая и непреклонная, — надавила на собственную как пресс. Без права на отказ. Без права на спор. Швейцария тем временем осторожно вмешался: — Мне кажется, разговор уходит не в то русло. И, к удивлению США, это сработало. Переговоры медленно скатились в привычную атмосферу: нейтральные фразы, дипломатические намёки, скука. Он почти не слушал. Саммит закончился, когда за окнами уже сгустилась такая плотная зимняя тьма, что кажется самостоятельной материей. США чувствовал себя так, словно у него украли часы жизни — вырвали кусок времени, который мог быть потрачен на полезную работу, и заменили его бессмысленными фразами, упакованными в дипломатический целлофан. Эта встреча не дала ни-че-го, разве что потешила эго Великобритании, учитывая, что больше всех говорил именно он. США наблюдал за СССР. С каждым часом тот становился всё более взвинченным. Его пальцы начали постукивать по столу. Сначала едва заметно, потом всё отчётливее, пока ритм не стал напоминать отсчёт перед взрывом. Ледяная мощь сгущалась, становилась всё более колючей, но и собственная искрящаяся сила начинала трещать нетерпением. И вот, наконец, Великобритания произнёс спасительные слова: — Всем спасибо. Надеюсь на последующее взаимопонимание. Франция кивнула и бросила взгляд на свои наручные часики — тонкие, золотые, с изящным циферблатом. Она вышла первой, и эхо её каблуков по паркетному полу растворилось в коридорах, будто последний аккорд этого неудавшегося концерта. Швейцария жал руки всем с той же нейтральной улыбкой, что и всегда. Но настоящее веселье началось дальше. Великобритания подошёл к СССР с выражением лица, которое можно было описать только как «священник, благословляющий грешника». С таким же покровительственным видом, с каким он смотрел на свои колонии несколько веков назад. США едва сдержал усмешку. Он знал — этого ему СССР не простит. Лицо СССР всё ещё оставалось беспристрастным, когда он подходил для рукопожатия, но затем… Хруст. Тихий, но отчётливый, как треск ветки в лесной тишине. Ладонь СССР сжала руку Великобритании и дёрнула с такой силой, что кости подвинулись. Усы британца дрогнули, как у кошки, которой наступили на хвост, челюсть напряглась. «О, да. Он сломал ему кисть,» — мысленно рассмеялся США, наслаждаясь моментом. Он даже не удостоил Великобританию взглядом, когда они с СССР сошлись в центре зала. Их рукопожатие было медленным, многозначительным, как подготовка к дуэли. «Какая неожиданность… У пролетария руки аристократа,» — подумал он снова, ощущая, как эти длинные пальцы — сильные, но удивительно изящные, — слегка задерживаются, будто проверяя его на прочность. Кровь Российской Империи проступала в СССР чётко и неумолимо, как бы тот не открещивался от наследия отца. США подарил ему лёгкую усмешку, но взгляд СССР оставался непробиваемым. Но США знал — за этой ледяной стеной СССР смеялся. Смеялся, пока мир балансировал на грани ядерной войны. Смеялся, когда ломал руки тем, кто забывал своё место. И сейчас, глядя в эти холодные глаза, США снова почувствовал то липкое, горячее, тёмное чувство, что охватило его в октябре шестьдесят второго.

***

Номер в «Beau-Rivage» встретил его роскошной тишиной, но сейчас это не имело значения. США держал в руках конверт, с хирургической аккуратностью просунутый под дверь его номера. Он на автомате захлопнул дверь, осматривая находку. Небольшой, белый, без надписей. Непримечательный, но от этого ещё более подозрительный. Ни печати, ни энергии воплощения. Он вскрыл его канцелярским ножом и вытащил листок. «В 1:00. Сегодня. Ты знаешь о чём.» И ниже адрес. Почерк СССР. Эти каллиграфические буквы, выведенные с почти механической точностью, он узнал бы где угодно. Но… «Где энергия?» — США нахмурился, вертя в руке листок. Пусто. Каждая вещь, проходящая через воплощение или им созданная, хранила маленькие отголоски его энергии, как эхо от аромата духов. Конечно, при желании и усердии её можно было скрыть, однако… Так стараться? Ради конверта? Учитывая, что США всё равно бы понял, — а он понял, — что это СССР? Слишком много усилий для одного послания. Только если это не было чем-то личным, что другие воплощения не должны почувствовать. В таком случае о чём СССР хотел поговорить? О прошедшем Карибском кризисе? Об усмирении Великобритании? Или… США задумчиво похлопал бумагой по ладони, анализируя. Часы на стене показывали половину первого. Он успевал. «Сомнительно это всё выглядит,» — подумал он, перечитывая послание. Но любопытство оказалось сильнее. Он поджёг письмо с конвертом зажигалкой, пепел смыл в унитаз, потом накинул пальто и вышел из отеля. Ночная Женева встретила его молчаливым холодом. Снег хрустел под ботинками, а фонари отбрасывали длинные тени, будто чьи-то пальцы, тянущиеся к нему из темноты. Он шёл неспешно, но размеренно, как хищник, приближающийся к капкану, в котором уже бьётся добыча. Водителя не вызывал — раз СССР так заботился о скрытности, значит свидетели не нужны. Но всё это было очень и очень странно. Если это СССР, тогда игра становилась в разы интереснее. А если нет… Тогда кто-то очень глупый решил поиграть с крокодилом. Воплощения на людях не светились, играя роль серых кардиналов. Только высшие круги власти знали об их природе, для остальных они выглядели теневыми, но крайне влиятельными политиками-людьми. И, конечно же, находились те, кому их наличие было неугодно. Покушения — почти рутина, даже развлечение для существ, которых нельзя было убить ни пулей, ни ядом, которые за секунду могли свернуть жалкую человеческую шею. Естественно для заказчиков это становилось смертным приговором, США упражнялся в креативности, расправляясь с неосторожными глупцами и их семьями. Просто в этот раз, — если это ловушка, — расправой будут заниматься не его подчинённые, а он сам. Голыми руками. Освещённые аккуратные кварталы сменились безмолвным промышленным районом. Стрелки наручных дорогих часов показывали без трёх минут час, когда США подошёл к заброшенному зданию. Улица замерла в неестественной тишине, словно вся Женева ожидала его действий, затаив дыхание. Заброшенный завод вставал из темноты, как мёртвое чудовище. Его выщербленные стены, облупленная кирпичная кладка и пустые глазницы окон напоминали разинутую пасть. Ветер гулял внутри, издавая протяжные тихие звуки, будто от боли. США остановился перед этим монстром. Да. Однозначно ловушка. Но когда он потянулся к зданию своей энергией, его брови приподнялись в лёгком удивлении. В этой мёртвой пустоте леденела знакомая мощь — резкая, как сибирская метель. СССР. Значит, письмо было настоящим. Предвкушение разлилось в груди. США потянул на себя покосившуюся металлическую дверь, и та коротко взвизгнула. Он вошёл внутрь. Выглядел здесь завод ещё хуже, чем снаружи. Тьма была почти осязаемой, разрезаемой лишь редкими лучами фонарей сквозь разбитые окна. Воздух пах пылью, ржавчиной и чем-то химическим, въевшимся в стены за долгие годы. США благодарил ночное зрение воплощений, без которого он бы уже десять раз споткнулся о торчащие балки и груды непонятного металлолома. «Романтик, — мысленно фыркнул он, переступая через очередную арматуру, — не мог выбрать место получше?» Он прислушался энергетически. Аура СССР холодела на втором этаже. Скрипучая металлическая лестница дрожала под шагами, издавая предсмертные стоны. В какой-то момент США подумал, что она сейчас просто обвалится под ним, но нет, выдержала. Второй этаж предстал перед ним в виде коридора, больше похожего на провал в безликую бездну. Ведомый энергией, он вышел к одному из заброшенных помещений, остановившись на пороге. СССР сидел за полуразрушенным столом, его пальцы медленно отстукивали по ржавой поверхности. Свет от фонаря, пробивавшийся через пыльное, но целое окно, окутывал его фигуру призрачным сиянием, делая похожим на призрака, заточенного в этом промышленном аду. Он повернул голову, и его глаза — обычно холодные, как ледяные озёра, — вспыхнули раздражением. — Ну? — спросил он резко. США опешил. — «Ну»? — переспросил он почти растерянно. На секунду между ними разверзлась гулкая тишина, прерываемая лишь тихим подвыванием ветра в этом заброшенном здании. И это короткое, но роковое «Ну?» вдруг нависло над ними поднятым мечом. Потому что СССР тоже получил письмо. И никто из них эти письма не отправлял. США увидел, как в глазах напротив одновременно с ним вспыхнуло такое же острое осознание. Ловушка. Выстрел разорвал пространство, и он молниеносно ушёл в сторону, пуля просвистела в дюйме от плеча. СССР вскочил, США в мгновение ока оказался рядом с ним, оборачиваясь ко входу в помещение. И здание ожило. Тени зашевелились, поползли из каждого угла, из каждого отверстия. К дверному проёму ринулись фигуры в чёрном. США перевернул стол одним движением и с грохотом пнул его в нападавших, сбив их с ног. Сзади раздался звон и треск, краем глаза США уловил движение — ворвались в окно. Но СССР стремительно сбросил двух нападавших обратно. Третий выстрелил, и Советский Союз увернулся почти со змеиной ловкостью. Но уже стало понятно — их хотят взять живыми. Иначе бы целились в голову. Значит, думают, что пуля в голову может убить их. Но с другой стороны… На них натравили несколько профессиональных отрядов — как-то слишком для того, чтобы просто взять «Энтони Фостера» и «Александра Василенко». «Они знают о нас,» — подумал США напряжённо, стремительно свернув шею одному из нападавших. Драка превращалась в безумный танец — удары, выстрелы, хруст костей. Тело пылало адреналином, как мышцы вспоминали каждую схватку за последние сто лет. Помещение превратилось в бурлящий котёл из тел, нападавших становилось слишком много. В здании у них двоих появилось бы удобство, место, где можно свободно перемещаться и уклоняться, а здесь, в этом помещении, с таким количеством дерущихся было не развернуться. Кто осмелился? КГБ? Он прислушался к энергии СССР, мелькавшей между нападающими. Вместо холодного расчёта — пульсирующая ярость. Ледяная, но всё же ярость. Да и момент для неожиданного удара по США, пока тот отвлекся бы на нападавших, был упущен. Нет, не его люди. Тогда кто? Кто настолько безрассуден, чтобы покушаться на них? Момент, когда США отвлёкся на энергетический уровень, стал решающим. Он увернулся от удара в голову, отскакивая назад, и в этот же момент почувствовал колыхание воздуха слева. Мелькнула чужая рука, США ловко ушёл в сторону, но места не хватило — под ноги попался перевёрнутый развалившийся стул, об который он едва не запнулся. Он мгновенно развернулся… Прямо на электрошокер. Острая боль пронзила всё тело, каждую мышцу свело судорогой, челюсти захлопнулись в жутком спазме. США почти услышал, как заскрипели собственные зубы от давления. Он было рванулся в сторону, но в следующий миг вокруг шеи что-то захлопнулось. Десятки игл, маленьких, острых и точных, впились в шею. Мир погас. Словно кто-то выключил солнце. В теле стало пугающе пусто, и США рвано вдохнул, схватившись за шею. «Что… Что это?» — подумал он с ужасом, но шею укололо ещё раз, и перед глазами качнулось. Его повалили на пол. Горло сжала тошнота, тело наливалось свинцом, помещение расплывалось в непонятном мареве. Последним, что он увидел, был СССР, которого теснили к стене. Полы его шинели взметались вслед за резкими движениями как знамя. Только в этот раз не как знамя победы. А как поражения.