Пари

***

— Я хочу, чтобы ты погрел мой член в себе. — Чего? — Сынмин притормаживает и остается позади, а Чанбин оборачивается и обнаруживает, что тот встал как вкопанный. — Что слышал. Ты проиграл, это мое желание. — Это не… это… Чанбину в какой-то степени нравится видеть, как разговорчивый, если не сказать болтливый и вечно язвительный Сынмин, теряет дар речи и не может связать два слова. — Ровно то, чем кажется, ты не ошибся, да. Ты погреешь мой член, Сынмин, и мне все равно, что это будет — твой рот или задница. Можешь выбрать сам. — Ты не охренел? — Сынмин отмирает и подлетает ближе, возвышаясь, смотря зло и с вызовом, — я не стану этого делать. Чанбин слегка приподнимает голову и смотрит ему в глаза спокойно. — Ты кичился, много шутил, хохмил и вел себя вызывающе. Всем рассказал, какой я идиот и как быстро тебе проиграю. Орал во всю глотку, что сделаешь все, что угодно, что не испугаешься ничего и не будешь цитирую — «ныть, как сопливый ребенок из-за того, что надо всего-то прокатиться на самом страшном аттракционе». — Да, но я же шутил! И это было миллион лет назад! А ты хоть немного в себя приди, где эти мелочи и где твое желание! — Ты сказал, что сделаешь все, что угодно. Я свое желание обозначил. — Не будь такой сукой! — орет Сынмин, но Чанбин качает головой, отворачивается и идет дальше, оставляя его бесноваться одного. Дойдя до поворота, Чанбин останавливается и не оборачиваясь говорит: — Ты можешь отказаться, конечно же. И все об этом узнают, и ты будешь самым главным треплом, но это так, мелочи. Если ты откажешься, тебя ждет ад в студии, это я тебе обещаю. Ни одна запись не пройдет нормально, а я тебе гарантирую, что записывать тебя буду только я. И строчек будет так мало, что тебе захочется слезно ползать в коленях у менеджера, выпрашивая больше, но ты ничего не получишь. Ты будешь жить в моей студии ради трех слов в заглавке и ты очень много о себе узнаешь. О своем вокале, о тембре, о подаче. Просто поверь, что мой член по сравнению с этим покажется тебе даром небес.

***

— Он совершенно слетел с катушек! Он это несерьезно же ведь? Сынмин мечется по комнате прямо перед застывшим на кровати Феликсом, запускает руки в волосы, ероша и без того растрепанную челку, орет и тыкает в Феликса пальцем. — Как вообще можно было до такого додуматься?! Он же не сделает этого, верно? — Почему просто не откажешься? — осторожно спрашивает Феликс, — или не пожалуешься Чану? Сынмин замирает на месте и смотрит хмуро. Желваки ходят так заметно, что Феликс всерьез начинает переживать за его челюсть. А потом Сынмин присаживается рядом на кровати и заглядывает Феликсу в лицо, будто ища в нем поддержки. — Чану плевать. А насчет записи… Чанбин ведь и правда может. Я имею в виду, что даже жалоба Чану не спасет меня от необходимости работать в студии. И никто ради меня расписание для всех переделывать не станет. Если Чанбин забрал меня на ближайшую запись к себе, то я и буду записываться с ним при любом раскладе, что бы дальше ни произошло. — Он может устроить тебе ад? — Феликс кладет руку Сынмину на бедро и мягко поглаживает, — он часто записывает меня, и он всегда… ну знаешь, очень внимательный, спокойный, всегда помогает и может уделить даже больше внимания, чем отведено расписанием. Все ради идеального звучания и моего благополучия. — Это потому что у вас нет конфликта, — Сынмин закусывает губы, вспоминая, — а когда они с Джисоном поругались и записью руководил Чанбин, то там вся студия на ушах стояла. И пока они не помирились, Чанбин продолжал лютовать. И Чан Джисону не помог. Короче, я не знаю, но… как будто лишиться позиции в группе и не петь для меня еще хуже, чем, ну… Если сравнить, то это просто неприятно и стыдно, а это моя карьера. — Это не просто неприятно и стыдно, Сынмин. Это член в твоей... — Я тебе не говорил, но меня не пугают члены, Ликс, — вздыхает Сынмин. Не то чтобы он хотел, чтобы эта информация стала достоянием общественности, но уж Феликсу он в таком признаться может. — Тогда переиграй его, — уверенно говорит Феликс, выпрямляясь и заглядывая Сынмину в глаза с каким-то маниакальным блеском в собственных. — Что ты имеешь в виду? Я уже проиграл, и эти игры мне обошлись очень дорого. — Нет, я имею в виду, согласись на его предложение, но попроси его о прелюдии. — Чего? — Сынмин морщится и отодвигается подальше, — мне бы сократить этот перфоманс, а не растягивать его. — Ты не сможешь справиться с Чанбином, если будешь переть как танк, огрызаться и лезть в бой. — Да, но, — Сынмин очень громко сглатывает и прикрывает краснеющие уши, — как твое предложение должно мне помочь, я не понимаю. — Не бойся быть слабым, испуганным и потерянным. Если ты набычишься и будешь язвить или оскорблять, он тебя изничтожит. Но если уставишься на него своими щенячьими глазами и попросишь быть понежнее, скажешь, что тебе очень страшно… он сломается, Сынмин. И он может отступить. А возможно, он не откажется от своей затеи, но по крайней мере, будет заботливым, не посмеет дергать, орать или издеваться. — Это будет смотреться очень странно. Он никогда мне не поверит. — Почему нет? Разве тебе на самом деле не страшно? — Феликс снова пытливо заглядывает в его лицо, а Сынмин отворачивается. — Нет, — гудит он, — не могу сказать, что я уж прям сильно боюсь Чанбина. Ну не станет он причинять боль, точно нет. Что бы я ни сделал или ни сказал, он никогда не станет… я ведь знаю его. В студии он меня изничтожит, это правда, до слез может довести, отнимет строчки в песнях, оставив одни бэки, может орать, но физическая грубость… — Что бы ты выбрал — внимательный, заботливый и сожалеющий Чанбин, или замкнутый, молчаливый и очень злой. На тебя, на себя, на ситуацию? — Конечно же, первое. — Тогда попроси его о прелюдии, скажи, что согласен, но не просто так. Скажи, что если уже он откажется, то ты пожалуешься Чану и плевать тебе, что будет в студии. Скажи, что иначе расскажешь Чану о том, что ты согласился на близость, но попросил проявить внимание, а Чанбин тебе отказал и относился как к вещи. Чанбин испугается, он никогда не доведет ситуацию до такого. И тут, знаешь, сыграет ли твоя угроза или он действительно смягчится — ты при любом раскладе останешься в плюсе.

***

— Нам надо поговорить. — Чего тебе? — Чанбин косится на него с непроницаемым выражением на лице и тут же отворачивается, будто вовсе не собирается продолжать разговор. — Я согласен на твое предложение. — О, да что ты говоришь, — голос Чанбина хриплый, истончается к последнему слову, и Сынмин вот так сразу не может прочитать его и понять его эмоции, хотя обычно всегда легко понимал, что Чанбин чувствует в каждый конкретный момент. — Я согласен, но при одном условии, Чанбин. — Так, у тебя еще и условия есть. Блеск. — Я сделаю то, что ты просишь, но у этого должна быть прелюдия. — Чего? — Чанбин наконец оборачивается и таращится так удивленно, что Сынмин сам того не желая, хихикает, представляя, как пару дней назад так же сам смотрел на Феликса и высказанную им идею. — Ты будешь меня касаться, будешь говорить ободряющие слова, будешь нежным и заботливым, а если потребуется, еще и поцелуешь, ясно тебе? И я не позволю сделать это с собой в каком-нибудь грязном туалете, старой студии или каморке для швабр. Хочешь засунуть в меня свой член, ладно, но это должна быть постель, а не какой-то угол. Потрудись сделать так, чтобы я не дрожал от ужаса рядом с тобой. — Что… да я… никогда… — Чанбин захлебывается в своих словах и смотрит такими огромными глазами, что Сынмин вдруг понимает всю правоту Феликса. — Ты это выдумал и ты стоишь на своем. Не хочешь так — то просто забудь о своем желании и мирно разойдемся, — Сынмин складывает руки на груди и смотрит с вызовом. — Нет! — тут же рявкает Чанбин. — Тогда позаботься обо мне! — тоже повышает голос Сынмин, забывая о том, что должен казаться маленьким, грустным и несчастным, и надвигается на Чанбина, тыкая его пальцем в грудь, — или я точно расскажу все Чану, а может, и менеджеру. И плевать я хотел, что ты там на записи со мной сделаешь! Любые унижения можно перетерпеть и пережить, если они выражены словесно, но если ты причинишь мне боль, настоящую боль, то я… Сынмин вдруг задыхается, явственно представляя грубые прикосновения, выкрученные руки и резкую острую боль, разрывающую его тело. Он вздрагивает и отступает назад, дергая плечами и ежась, а Чанбин тут же хватает его за руку и сжимает пальцы. Крепко, но аккуратно, делясь теплом, а не калеча. — Хватит, Сынмин-а, я же не спорю с твоим требованием. Просто хотел сказать, что уж слишком дерьмово ты обо мне думаешь. Забота предполагалась, я был бы внимательным и аккуратным в любом случае. — Ладно, — Сынмин вздрагивает, вырывает руки из захвата и быстро уходит прочь, едва справляясь с собственными эмоциями и не желая демонстрировать их Чанбину.

***

— Я не пойду к тебе, — шипит Сынмин Чанбину в ухо прямо во время очередной трансляции. — Хватит капризничать, так будет намного удобнее, — Чанбин шепчет неестественно тихо для себя, что явно свидетельствует о степени его раздражения. — Почему бы не остаться дома у меня? Мне так будет комфортнее. — Какая разница вообще? — Раз никакой разницы, то почему это должно быть в твоей с Хенджином квартире? Я вам не доверяю. — «Нам» и не надо. Хенджина я отправлю к Феликсу. — Какой ты умный, давай лучше Феликса отправим к Хенджину, а сами… — Нет! — громче чем нужно рявкает Чанбин, — ты хотел прелюдий и заботы, вот я подготовился. Не беси меня и делай, что я говорю, Сынмин-а. — Чего ты там такого подготовил? — не унимается Сынмин, отмахиваясь от недовольно глядящего в их сторону Чана, — смазку что ли впервые в жизни купил? Поздравляю, она прекрасно поместится в рюкзак, ее можно принести и ко мне. Чанбин хватает его за шею и прижимает к себе так сильно, что у Сынмина дух захватывает, и он задыхается, касаясь приоткрытыми губами чужой кожи, пытаясь сглотнуть и задевая ее еще сильнее. — Хватит со мной спорить, щенок. Я сказал — придешь ко мне, значит, ты придешь. Ясно? — Ясно, — едва слышно выдыхает Сынмин и пытается отстраниться, но вместо этого упирается дрожащей рукой Чанбину в бедро, неловко соскальзывает и теперь утыкается носом в чужую шею. И он все еще ощущает пальцы Чанбина на своей собственной, но они смягчаются, поглаживают, а Чанбин смущенно и уже более спокойно шепчет: — Серьезно, Сынмин-а, давай не превращать это в конфликт. Я и правда… кое-что приготовил, так что просто приходи, ладно?

***

Глаза, которыми смотрит на него Хенджин, покидая их с Чанбином квартиру, не предвещают Сынмину ничего хорошего. Совершенно ничего. Хенджин хищно скалится, фыркает и хлопает Сынмина по плечу так сильно, что Сынмин шатается и упирается спиной в стену. — Вы пишите, как у вас чего, — издевательски тянет Хенджин, завязывая кроссовки, — а то вдруг застесняетесь, запутаетесь и не будете знать, что с этими штуками делать. Хенджин тыкает пальцем Сынмину прямо в промежность, ржет и уходит, и Сынмин ничего не успевает сказать ему вслед, зато прекрасно осознает — Хенджин наверняка в курсе. — Какого хрена, Со Чанбин, ты треплешь языком! — орет Сынмин и врывается в комнату Чанбина да так и застывает на месте. Первая мысль, что Хенджин, возможно, и помогал всю эту красоту создавать, теряется на фоне более глубокой и громкой мысли — здесь реально красиво. Сынмин с открытым ртом оглядывает комнату, отмечая приглушенный теплый свет, создаваемый развешенными под потолком маленькими круглыми фонариками. Сынмин таращится на цветы в небольших кадках, фиолетовые, с длинными лепестками похожие на ромашки. — Это маргаритки, — севшим голосом говорит Чанбин, — ты ведь любишь цветы, да? Подумал, что букеты — это хоть и эстетично, но не практично, а эти ты сможешь забрать домой. Или подаришь Джисону — он любит цветы. Все вокруг заставлено цветами, везде эти милые круглые лампочки, постель застелена мягким покрывалом кремового цвета, а сверху лежит плотная белая простыня, рядом с которой разложены какие-то флаконы, пиалки и цепи. Сынмин оглядывается, вдыхая полной грудью, и замечает увлажнитель воздуха, а еще ароматические палочки, те, которые надо зажигать, чтобы они дымились, распространяя тонкий едва уловимый запах. — Что это такое? — не выдерживает Сынмин, устав крутиться вокруг себя, разглядывая комнату, — что ты тут устроил? — Не нравится? Ты ведь хотел, чтобы я проявил заботу, чего теперь возмущаешься? — в голосе Чанбина проскакивают недовольные нотки, и Сынмин знает, что это защитная реакция, знает, что тот сейчас разорется, отшвырнет от себя цветы и просто свалит в гостиную или в душ, и Сынмину придется пойти следом. Сынмин вспоминает, что ему сказал Феликс. — Нет, я просто… мне, мне страшно, — выдает Сынмин и опускает глаза, боясь, что Чанбин раскусит ложь. — Извини, я не хотел давить, просто подумал, что так будет комфортнее, — Чанбин подходит ближе и касается его плеча невесомо поглаживая, — и ты сказал, чтобы я проявил внимание… не знаю, я просто подумал, что так будет лучше. Сынмин проглатывает комментарий о том, что если бы Чанбин хотел, чтобы было комфортно — отменил бы свое идиотское задание и тогда им вообще не пришлось бы тут собираться. — Ты решил, как ты хочешь? — спрашивает Чанбин, а Сынмин чувствует жар на лице и может лишь качать головой, издавая странный слабый писк. — Тогда, может начнем с массажа? Я подумал, что тебе так легче будет расслабиться, и ты уже в процессе, решишь, как мы… Чанбин берет его за руку и ведет к кровати, указывая на простыню, а потом на бутылки. — Это массажное масло, специальное, его можно и как смазку использовать. Давай, я помогу тебе расслабиться. Чанбин касается низа его толстовки и тянет ее наверх, и Сынмин поднимает руки, помогая освободить себя от одежды, не возражая, когда Чанбин стягивает с него и футболку тоже. Чанбин разглядывает его тело, и Сынмину чудится жадность в этом взгляде, но Чанбин быстро отворачивается и тянется к другому краю кровати как раз туда, где лежат цепи. — Наденешь это? — Это ошейник? — Сынмин так офигевает, что даже забывает добавить в голос возмущение, но Чанбин вдруг активно подвигается ближе и тараторит. — Я же ведь знаю, что тебе они нравятся, и я без какого-то намека или попытки поиздеваться. Просто красивая вещь, если не хочешь, это необязательно. Сынмин касается мягкой черной кожи ошейника в руках Чанбина, а потом прослеживает руками цепи. Они прикреплены к ошейнику по всему периметру, образуя довольно длинные капли. — Похоже на своеобразное ожерелье, — Сынмин закусывает губу и хочет завыть. Он несомненно нацепил бы это на себя и красовался бы перед зеркалом, если бы был в комнате один. Ему и правда нравятся такие вещи, но то, что Чанбин сейчас рядом и смотрит так выжидающе… Сынмин моргает и смотрит на Чанбина прямо, вдруг осознавая собственную мысль. Чанбин рядом. Смотрит выжидающе. Чанбин хочет надеть на него этот ошейник, и нет ни одной причины, по которой Сынмин мог бы отказаться это делать. — Ладно, — выдыхает он, ерошит волосы на затылке и поворачивается к Чанбину спиной, слегка наклоняется, — наденешь сам, хорошо? Его касаются горячие дрожащие пальцы и холодный метал цепей. Чанбин застегивает на нем ошейник, расправляет цепи, и они свисают почти до груди спереди, ложатся на плечи и лишь немного свисают сзади. Сынмин чувствует, как щелкает колпачок флакона, и его спины касаются широкие ласковые ладони. Чанбин растирает по нему масло, согревая его, прослеживая мышцы, и Сынмин задыхается, чувствует себя максимально неловко, потерянно. Он действительно не ощущает себя спокойно, и этот обман, эта придуманная Феликсом концепция, чтобы заставить Чанбина быть мягким с ним, вдруг оборачивается совершенно неожиданными эмоциями. Сынмин и правда хочет, чтобы Чанбин был с ним нежным, и правда хочет чужого участия. Чанбин гладит его, растирает масло по спине и плечам, а потом прижимается внезапно обнаженной грудью, обнимает и проводит скользкими пальцами по его животу. Сынмин не знает, что творит, когда дергается, вырывается из объятий, поворачивается к Чанбину лицом и тянет его к себе, впиваясь губами в чужие губы. Он целует Чанбина, совершенно не понимая, что и зачем делает, ему просто нужно заземлиться, немного прийти в себя, подумать, но он обнаруживает себя опрокинутым на чужой кровати, проезжается спиной по смятой простыни, когда Чанбин валит его на спину и целует так отчаянно, что перед глазами становится темно. Сынмин чувствует и свое, и чужое возбуждение сквозь несколько слоев ткани, ощущает жар чужой кожи, довольно стонет от тяжести чужого горячего сильного тела, придавливающего его к кровати. Чанбин целует и целует, даже не думает останавливаться, только опускает одну руку вниз и довольно резво справляется и с ремнем, и с ширинкой. Чанбин отрывается от него, и Сынмин шумно сглатывает, а потом вновь прикрывает глаза, понимая, что Чанбин тянется за еще одним поцелуем. Он чмокает его в губы, коротко и несколько раз, заставляя невольно улыбнуться и потянуться вперед, чтобы получить больше. Но Сынмин пораженно распахивает глаза, когда поцелуи Чанбина опускаются ниже, он касается шеи, лижет языком кадык, выцеловывает яремную впадину и прихватывает губами вздувшуюся вену сбоку. А потом он касается ошейника, слегка тянет его, заставляя Сынмина выгнуться навстречу, вздрагивает и отстраняется, тихо бормоча: — Извини. Сынмин так и лежит поперек кровати, наверняка пачкая спиной мягкий плед, но Чанбин не обращает на это внимание, лишь хватает бутыль с маслом и выливает на него еще. Он растирает масло по животу и груди, массирует круговыми движениями, втирает влагу в кожу, делая ее бархатной и нежной. Чанбин проходится пальцами по ребрам, и Сынмин бездумно улыбается, зная, что ему не будет щекотно. Чанбин задевает открытыми ладонями твердые соски, и Сынмин тяжело сглатывает, потому что Чанбин поднимает на него тревожный взгляд ровно в этот самый момент, а потом быстро отводит его и тянет руки выше, раздвигая цепи и касаясь обеими руками горла. Он кладет ладони так, будто собирается душить, но Сынмин даже не думает сопротивляться, просто глубоко дышит и смотрит во все глаза, как Чанбин разглядывает его, слегка надавливает на кадык, а потом вновь отстраняется. — Ты решил, как ты хочешь? — спрашивает он вновь, а Сынмин трясет головой. — Я не знаю, — вот и все, что он способен сказать прямо сейчас. — Тогда давай я тебя раздену, и ты перевернешься на живот, хорошо? Разомну мышцы, тебе станет полегче. «Не станет», — думает про себя Сынмин, когда ерзает, помогая Чанбину стянуть с себя штаны и белье и демонстрируя ему свое возбуждение. Чанбин косится на него мельком и отводит взгляд. И Сынмин шустро переползает на простыню и укладывается на нее животом, шумно вздыхая. Хочется потереться о ткань. Хотя о Чанбина потереться хочется еще сильнее. Он слышит, как Чанбин тоже раздевается и дрожит, представляя, как сейчас тот коснется его, ляжет сверху, придавливая всем весом, укрывая от остального мира. — Не бойся, я пока не собираюсь… — Чанбин не понимает его реакцию, и Сынмину хочется на это истерично рассмеяться. Притворяться запуганной паинькой было действительно умно, потому Чанбин себя сейчас ведет так, что ему хочется отдаться вообще без всяких условий. Сынмин громко вздыхает, а потом тихо стонет, когда Чанбин льет масло прямо ему на спину, проводит ладонями по пояснице, заставляя его растекаться и капать на простыни. — У тебя что-нибудь болит? Размять тебя по-настоящему или просто сделать расслабляющий массаж? — голос Чанбина мурчит низко и томно, и Сынмин выгибается, ластится под его прикосновения и, не осознавая себя, выдыхает: — Просто касайся меня. Мне нравится. Руки у Чанбина сильные, как и хват пальцев, когда он сминает кожу и мышцы, начиная от плеч и шеи и двигаясь все ниже. Он доходит до ягодиц и разводит их в стороны, и Сынмин скулит и дергается, но не пытается вырваться, только зарывается лицом в простыню и комкает ее в руках. — Сынмин-а, давай обсудим, ладно? Ты еще не решил, как ты..? Просто знаешь, я… Что-то касается бедра Сынмина, что-то твердое и горячее, проезжается по коже и исчезает, и Сынмин знает, что это значит, но не успевает ничего сказать, когда Чанбин ложится на него, действительно укрывая собой. Сынмин чувствует его крепкий член, ощущает жар и дрожь, а потом вскрикивает, когда Чанбин рывком переворачивает их обоих, укладывая Сынмина на себя сверху, спиной к себе. Пальцы Чанбина ползут вниз, касаются его члена, окольцовывают его без спроса и ласкают, пока Сынмин тихо стонет и дергается, пытаясь толкнуться в чужой кулак. И Чанбин вдруг отпускает его, кладет ладони на влажную блестящую кожу и проводит по груди, сжимая в пальцах соски, так сильно, что Сынмин мычит и снова выгибается, потираясь задницей о чужой член. — Я… я решил как, — сообщает Сынмин, — эта поза подходит. Чанбин кивает, утыкаясь носом ему в шею, потираясь об ошейник, касается пальцами цепей, наслаждаясь их перезвоном, а потом тянет одну руку вниз, разводя и свои, и чужие бедра, и касается Сынмина между ног. — Тебе ведь надо помочь, да? Я могу растянуть тебя и… Пальцы легко скользят внутрь, не встречая сопротивления, и Чанбин удивленно вздрагивает и замирает на месте, а Сынмин тушуется, чувствуя, как пылают уши, лицо, все тело. Он сжимается и сжимает чужие пальцы внутри себя, а потом замученно выдыхает: — Я подготовился на всякий случай. Не знал, что ты со мной сделаешь, побоялся, что ты… — Я бы никогда так не поступил. — Знаю, но это твое желание… — Хочешь, мы все прекратим? Забудем и о споре, и об этом идиотском желании? Сынмин замирает с чужими пальцами внутри и задыхается, не зная, что сказать. — Я серьезно сейчас, Сынмин. Я знаю, что это слишком. Черт возьми, я знаю это и мне жаль, — пальцы тянутся назад, и Сынмин пытается сжаться сильнее, удержать их в себе, потому что по голосу Чанбина и так уже понял — тот абсолютно серьезен и жалеет обо всем. — Нет, — пищит Сынмин в ужасе, — нет, я ведь… Его покрасневший, не получающий внимания член, тяжело раскачивается между разведенных бедер, его вздымающийся живот ходит ходуном, выдавая крайнюю степень возбуждения, не только сексуального, но и эмоционального. — Я не хочу, чтобы ты думал обо мне, что я действительно мог бы сделать это насильно. — Но ты не шутил про студию и запись. — Нет, не шутил. Но это не одно и то же, ты верно тогда сказал. Все, что я бы тебе высказал, не повлияло бы на тебя так, как то, что я мог с тобой сделать. Да и на записи — вряд ли бы я продержался долго и всерьез смог бы злиться. Покричал бы немного, беспочвенно покритиковал. Но я не хочу, чтобы ты меня боялся, так что… Сынмин двигает тазом, насаживаясь на пальцы сильнее и тихо просит, будто не слыша, о чем говорил Чанбин в последние секунды: — Добавь еще один, я ведь не знал, насколько сильно надо постараться. Давай, Бин, я ведь проиграл тебе. И я отвечу за свои слова. Чанбин и правда его растягивает, в его действиях нет ни одного лишнего движения, только проверка, чтобы убедиться в безопасности. Когда он скользит членом внутрь, Сынмин замирает с открытым ртом, боясь дышать или издавать какие-либо звуки. Чанбин входит медленно, заполняет так сильно, что хочется заскулить, а тот двигается все дальше и дальше, пока не рычит на ухо, и Сынмин не касается задницей его лобка. Сынмин чувствует себя бабочкой, насаженной на иглу. Он не может пошевелиться, он разом утратил возможность говорить, шутить, злиться. Он не знает, что с ним, он скашивает глаза вниз и видит только свой смуглый живот и ноги, а еще красный от возбуждения член и руки Чанбина поперек своего живота. Кожа Сынмина влажно поблескивает в теплом тусклом свете и на фоне Чанбина кажется действительно темной. Кожа же Чанбина белеет в этом полумраке, и этот контраст кажется таким возбуждающе красивым, что Сынмин внезапно думает, что очень хотел бы увидеть то, как они смотрятся со стороны. Наверняка это красиво. Он высокий, смуглый и худой, насажденный на Чанбина, оплетенный его сильным мощным телом, лежащий сверху и не смеющий пошевелиться. Он хотел бы это увидеть. А еще хотел бы почувствовать больше. Хотел, чтобы Чанбин наконец издал хоть какой-нибудь звук, задвигался, обнял его еще крепче. И Сынмин чувствует, как сердце бьется от отчаяния, как пульс заходится невозможным ритмом в горле. Он хрипит, дрожит до трясучки и не может выразить то, что чувствует. А еще вдруг понимает, что его состояние прекрасно заметно Чанбину. Тот наверняка чувствует и его обезумевшее сердце, и его дрожь, и его сорванное дыхание. — Сынмин… В голосе Чанбина нежность и беспомощность, и Сынмин вообще не знает, нахрена он это выдумал, зачем притворялся таким принципиальным и злым, зачем требовал того, чего на самом деле не хотел. Сынмину вдруг кажется, что Чанбин хотел вовсе не этого. Чего-то другого, более близкого, более чувственного, чего-то… Сынмин поворачивает голову, впечатывается губами Чанбину в лицо и целует то, до чего достает. Щека, подбородок, снова шея, пока Чанбин не трясет головой и пытается то ли отвернуться, то ли подстроиться. Он дергается и двигается внутри, и Сынмин стонет, отворачивается сам и наконец сдается. Он качает тазом, заставляя чужой член слегка выходить из него, а потом снова проникать. — Сынмин, что ты делаешь? — Я не хочу так. Сколько я должен был тебя погреть? Пары минут достаточно? Они уже давно прошли. Либо отпусти меня, либо признай уже, что хочешь совсем другого и дай это нам обоим, перестань мучать. И Чанбин мягко толкает его, явно собираясь скинуть с себя, и Сынмин вскрикивает разводит ноги шире, откидываясь назад и цепляется за Чанбина руками, впиваясь пальцами ему в бока. — Ты же обещал позаботиться обо мне! Ты же обещал! — Сынмин-а… — Как ты мог выдумать эту ерунду? Как тебе такое в голову вообще пришло? Как ты… как ты можешь меня оттолкнуть? Сейчас, когда я… Чанбин двигается, делает первый аккуратный толчок, и Сынмин стонет, захлебываясь в словах и теряя всякий интерес к дальнейшим разговорам. Ведь он получил, что хотел. Чанбин трахает его, гладит по животу и груди, дергает за цепи, заставляя ошейник натягиваться, затрудняя дыхание. Сынмин снова изворачивается к нему, и Чанбин слегка приподнимается, опирается одной рукой на кровать, позволяет Сынмину чуть соскользнуть вбок и тогда они наконец достают друг до друга. Чанбин отвечает на поцелуй, продолжает толкаться, а еще кладет руку на член Сынмина и тягуче двигается скользкими горячими пальцами. Сынмину кажется, что он чувствует огонь внутри себя, что возбуждение, которое копилось все это время, росло, увеличивалось, вдруг причиняет ему боль, сжигает внутренности дотла и требует выхода. Ему слишком мало Чанбина, слишком мало времени, проведенного с ним, ведь он только сумел уговорить Чанбина наконец отпустить себя, и ему жаль, что так быстро, всего от пары движений внутри и крепкого касания к члену он кончает, выгибаясь, запрокидывая голову и подставляясь под томные поцелуи. Сынмину требуется время, чтобы прийти в себя, он смотрит вниз и видит, как Чанбин любовно размазывает по нему его же семя, и фыркает от возмущения: — Серьезно? Мне придется проторчать в душе целый час, смывая это с себя. — Разве это не твоя обычная рутина, м? Ты всегда долго купаешься, — Чанбин влажно целует его в плечо, а потом трется носом, и Сынмин смеется, а потом охает. Теперь чужой член внутри ощущается дискомфортом и легкой болью. Минуту назад заполненность волновала, возбуждала и заставляла извиваться и просить большего, а сейчас Сынмин вдруг чувствует, что хотел бы соскользнуть с Чанбина, потому что удовольствие уже прошло. Он кривится, вздыхает, но все равно предлагает Чанбину: — Ты ведь еще не кончил, да? Нечестно будет, если… — Все в порядке, — Чанбин выскальзывает из него, заставляя выдохнуть с облегчением, — я знаю, что сейчас тебе будет не особенно приятно, так что не хочу тебя мучать. — Ладно, — Сынмин кивает и вдруг чувствует себя очень странно. Чанбин молчит и прячет взгляд, когда Сынмин поворачивается к нему лицом, поэтому он, не найдя слов и в себе тоже, уходит в душ, зная, что Чанбин может пойти во второй, принадлежащий Хенджину. Два душа в квартире позволяют им разойтись в разные углы и не ждать друг друга, так что Сынмин так и делает, подставляясь под горячие струи и остервенело скребя себя чужой жесткой мочалкой. Происходящее кажется странным. Поведение Чанбина кажется странным. Собственные реакции кажутся совершенно непонятными. Сынмин пытается проанализировать свою жизнь и теряется в догадках, где же он упустил нить происходящих событий. Чанбин был зол на него. Из-за едких слов и приколов, конечно же, но он ворчал и раньше и ни разу не казался каким-то особо разочарованным. А потом это дурацкое пари и еще более идиотское желание, и Сынмин только сейчас осознает, что злость Чанбина на самом деле была обидой. Что он рычал, кричал и злился, но сникал, сдувался сразу же, стоило лишь проявить мягкость и рассказать о собственных неуверенности и страхе. Чанбин был обижен на него, но проявлял участие всякий раз, когда его об этом просили. И он хотел происходящего, явно хотел, возможно, даже больше, чем сам Сынмин. Сынмин не воспринял загаданное Чанбином желание как попытку унизить, скорее, как попытку поставить на место, заставить впредь вести себя тише и уважительнее, чтобы не провоцировать очередные сплетни о мягком характере Чанбина. Сейчас Сынмину кажется, что дело вовсе не в этом, что Чанбин просто хотел его, но почему-то выдумал такой дурацкий способ его получить. Горячий душ не проясняет мыслей, поэтому Сынмин спустя долгое время выходит и идет обратно в комнату Чанбина. Уже поздно, а им еще надо поговорить, а Сынмину — вернуться в свою квартиру. Сынмин открывает дверь спальни и натыкается на стену мрака и тишины. Свет из коридора освещает одинокую фигуру Чанбина, лежащего в темноте в расправленной кровати. Он выключил фонарики, убрал простыню и масло, поменял постельное белье. Судя по всему, он явно не ждал, что Сынмин вернется. Сынмин вообще-то тоже не особо знает, зачем пришел, боится начать разговор, но все равно делает шаг за шагом, тихо прикрывает за собой дверь и просит: — Можно я останусь с тобой? Уже поздно и, знаешь, я… Он не слышит ответа, просто ныряет в постель к Чанбину и удивленно пищит, когда его подгребают к себе и утыкаются носом в загривок. — Мы поговорим утром, ладно? — тихо просит Чанбин, и Сынмин согласно мычит в ответ, признавая, что сейчас они вероятно оба совершенно не готовы к этому разговору.

***

Сынмин не может уснуть. Мысли в голове крутятся нон-стопом, заставляя вздрагивать, переживать и давить в себе рвущиеся наружу слова и вопросы. Дрожащий, комкающий его футболку и прижимающийся к нему Чанбин, совершенно ему не помогает. Сынмин не знает, спит он или нет, но тот периодически хрипит и зовет его по имени, и это ощущается так болезненно и неправильно, что Сынмин чувствует ком в горле и некстати подкатывающие слезы. Они сделали все неправильно. Начали не с того, ошиблись. Чанбин обнимает его, просовывая руки, хватает поперек живота и сдавливает с силой, а сам касается губами плеч и тихо тоненько скулит. Сынмин, и до этого не способный уснуть, будто сходит с ума. Ему нужно знать, что случилось с Чанбином, что у него на уме и, самое главное, — что на сердце. Сынмин касается его пальцев у себя на животе, прослеживает вздувшиеся вены, гладит в попытке хоть немного успокоить, но Чанбин тоже дрожит и как будто бы видит кошмары. И тогда Сынмин вспоминает, что знает пароль от телефона Чанбина. Что тот сам сказал его однажды, а спустя время Сынмин, балуясь, подглядывал за ним и увидел, что Чанбин так его и не сменил. Эта идея кажется идиотской, но Сынмин сжимает зубы крепче и на очередном стоне Чанбина выпутывается из его рук, встает и берет телефон со стола. Три часа ночи. Чанбин скручивается в комок, обнимая себя руками, и что-то тихо бормочет во сне. Сынмин кидает на него быстрый взгляд и уходит в ванную и разблокирует телефон, раздумывая, что же он там хочет найти. Он лезет в галерею, находит там тонны фоток каких-то записей, нот, меню в каком-то ресторане, кривые рожи Чана и Джисона, собственные кривляния и внезапно фотки члена. Сынмин приближает и разглядывает получше, фыркая и весело подкатывая глаза. Нормальный набор фоток взрослого мужика. Ничего особенного. Сынмин отлипает от члена и лезет в переписки, раздумывая, что бы еще посмотреть, и вдруг замечает сообщение от Хенджина. Ну что там? Пожалуйста скажи, что ты не проебал эту возможность, мы так старались, чтобы вы, два идиота, оказались в одной постели Сынмин вздрагивает, лезет в переписку с Хенджином, отматывает несколько недель и читает, а потом слепо таращится в стену. Предложи ему что-то совершенно ужасное, пошлое, что-то, на что он точно разозлится Пригрози ему кошмаром в студии, он должен поверить и пойти жаловаться Ликсу Ликс скажет ему соглашаться, но просить у тебя нежностей, потому что так ты якобы сразу отступишь Не тупи, Чанбин! Соглашайся на все, главное, чтобы он оказался в твоей постели. Будь ласковым. Трахни его. Не сомневайся ни в чем и просто трахни. Если он придет к тебе, значит Ликс все правильно сделал Скажи, что ты трахнул его Чанбин? Эй! Я надеюсь, ты не рыдаешь в подушку в одиночестве? Ну что там? Пожалуйста, скажи, что ты не проебал эту возможность, мы так старались, чтобы вы, два идиота, оказались в одной постели Сынмин роняет телефон на пол и тяжело дышит. На самом деле, ответ лежал на поверхности и казался очевидным. Слишком уж подозрительным было поведение Чанбина, слишком уж по-разному он себя вел. Был то грубым и требовал невозможного, то вздрагивал и хотел отступить по любому поводу. Он хотел произошедшего, но не так, по-другому, а все что между ними случилось — это наглые, хитрые проделки их неугомонных соседей по квартирам. Сынмин мстительно думает, что изничтожит сначала Хенджина, а потом и Феликса. Что им обоим не понравится их будущая жизнь. Сынмин думает об этом, когда идет в комнату Чанбина и трясет его за плечо, пытаясь разбудить. Он определенно убьет Феликса с Хенджином, но сначала ему надо спасти Чанбина. Спасти их с Чанбином шанс на нормальную жизнь и на что-то большее между ними. Сынмину жарко от одной мысли о себе, Чанбине и слове «отношения» в одном предложении. — Что случилось? — Чанбин подпрыгивает на постели и слепо щурится, — ты в порядке? Почему не спишь? Тебе плохо? Что… что такое? Сынмин фыркает, думая, что Чанбин милый. — Поцелуй меня. — Чего? — Чанбин таращится на него и начинает медленно отползать назад. Это выглядит забавно. Сынмин обязательно придумал бы десять шуток на этот счет, но сейчас ему не до этого. — Я взял твой телефон и прочел все ваши наполеоновские планы с Хенджином и Феликсом. Я знаю все до последней подробности. — Нет, — в ужасе выдыхает Чанбин. — Да. А теперь поцелуй меня живо или я решу, что мне просто показалось из вашего диалога, что я тебе нравлюсь, а ты на самом деле реально хотел надо мной поиздеваться. Сынмин не успевает моргнуть, как Чанбин кидается вперед, валит его на лопатки и целует. Это происходит с ним уже второй раз и сейчас чувствуется в тысячу раз лучше. Сынмин оплетает Чанбина ногами, стонет в поцелуй и зарывается пальцами в чужие волосы. Ему требуется всего минута, чтобы понять, чего он хочет на самом деле, поэтому он смущенно прикусывает губу Чанбина, привлекая внимание, и заглядывает в глаза. — Бин, я… — в паху пульсирует от чужой близости, от крепкой хватки Чанбина и его рваного дыхания. — Ты уверен? Сынмин кивает и тянет вниз белье, намекая Чанбину, чтобы тот помог его снять. Они оказываются обнаженными так быстро, что Сынмин и выдохнуть не успевает, когда его отверстия касается чужой скользкий член. Сынмин задушенно стонет, понимая, что он так сильно растянут сейчас, что Чанбину даже не придется тратить на это дополнительное время. — Ляг на меня, — просит Сынмин, обхватывая Чанбина за шею и притягивая ближе, заставляя полностью накрыть собой. Сынмину тяжело, горячо и так уютно, и он целует Чанбина в ухо и тихо шепчет, — давай же, я знаю, что ты этого хочешь. Я тоже хочу, правда. — Прости меня, — Чанбин сомневается, медлит, а Сынмин сходит с ума от желания и не может нормально соображать и строить предложения. — Пожалуйста, Бин, прошу тебя. Чанбин толкается в него, и Сынмин задыхается, пытаясь представить эту картину. Он так хорошо рассмотрел член Чанбина на фотке и так мало видел его вживую, что сейчас немного расстроен этим фактом. Но фантазия все равно живо рисует, как он растягивается вокруг этого члена, как тот заходит все глубже и глубже, а Чанбин рычит над ухом, а потом протяжно стонет, когда его яйца влажно шлепаются Сынмину о задницу. Сынмин смотрит ему в глаза, слепо моргает и проводит пальцами по щеке, словно пытаясь запомнить этот вид. Чанбин хмурится, его аккуратные полные губы уже раскрываются, выдавая желание что-то сказать, но Сынмин опережает: — Целуй меня. И не останавливайся. Сынмин ничего не видит, почти глохнет, только может чувствовать — влажный язык у себя во рту, рваные быстрые толчки, тяжесть чужого тела, гладкость кожи и мышц под пальцами, где Сынмин чертит узоры Чанбину по спине и рукам. Сынмин вцепляется в него, хаотично трогает, не может остановиться, будто всю жизнь ему было мало, он был ограничен в том, чтобы касаться Чанбина вдоволь, а сейчас наконец может позволить себе столько, сколько он хочет. А хочет он много. Сжимать ногами, задиристо пиная пяткой по ягодицам, чтобы двигался быстрее, вцепляться в бок пальцами до отметин и следов, держать за шею, вынуждая углубить поцелуй, будто боясь, что Чанбин остановится и отстранится. Сынмин дрожит под ним, стонет, извивается и не хочет отпускать ни на миллиметр, вжимаясь и врастая в него, очевидно мешая двигаться нормально, не желая отпускать, не соглашаясь поменять позу. — В следующий раз, — шепчет Сынмин, совершенно серьезно относясь к этому обещанию, а Чанбин вздрагивает и гортанно стонет, будто эти слова заставляют его чувствовать даже большее удовольствие, чем свой член в чужой заднице. Он кончает предсказуемо первым, и Сынмин облегченно выдыхает, откидываясь назад и разжимая наконец ноги. Он чувствует Чанбина в себе, чувствует так глубоко, что хочется только глубже. — Давай помогу. — Я хочу встать. Но сначала надень на меня тот ошейник. Чанбин смотрит удивленно, но без возражений копается в тумбочке, находит ошейник и аккуратно застегивает его у Сынмина на шее. — Прижми меня к стене сзади, держи за эти цепи, натягивая их, и коснись меня, — Сынмин чувствует себя очень смелым, и с упоением пьет дрожь желания на чужом лице. Чанбину нравится его предложение. Его выдают тяжелое дыхание, судорожно закушенная губа и неловкие, слишком резкие движения. Они встают, и Чанбин, будто повинуясь его приказам, толкает Сынмина к ближней стене, разворачивает к себе спиной и прижимает твердой прохладной поверхности, вжимаясь сзади. Его рука ложится на шею, а вторая на член, и пальцы обеих сжимаются, и Сынмин вымученно стонет, не веря в происходящее. А потом Чанбин касается цепей сзади и действительно тянет, слегка придушивая, его кулак двигает размеренно, но так крепко, что Сынмин хрипит, а потом напрягается, выталкивая из себя чужую сперму и чувствуя, как она течет по бедрам. Этих ощущений так много, они такие яркие, каждое из них, что Сынмин задыхается, толкается вперед, пульсирует, чувствуя пустоту внутри, и кончает, содрогаясь, ослепнув на миг, и мешком валится вниз, поддерживаемый только руками Чанбина. — Эй, щеночек, ты в порядке? — Чанбин бережено касается его и помогает дойти до кровати, осторожно опуская на нее и тут же кидаясь за салфетками. — Как в тебе это сочетается? — лениво спрашивает Сынмин, позволяя о себе заботиться, — твоя сила и твоя нежность? Чанбин ничего не отвечает, просто продолжает вытирать его, и Сынмин медленно переворачивается на живот, выпячивая задницу и предлагая вытереть себя и тут тоже. Он получает легкий шлепок и хихикает, чувствуя себя сейчас таким расслабленным и довольным, каким не был ни после их первого секса, ни ночью, пока не мог уснуть. Сейчас он чувствует себя по-настоящему в порядке. — Сынмин, прости меня, — Чанбин ложится рядом и заглядывает в глаза, а Сынмин тянется к нему и уютно устраивается в объятиях, — я знаю, что это было слишком, просто… — Как вы вообще это выдумали? — Сынмин чувствует себя слишком ленивым и удовлетворенным чтобы всерьез выяснять отношения. В целом, ему плевать, как и что их привело сюда, в одну постель, если они оба сейчас не стремятся из нее сбежать. — Это не я, это они! — тут же вскидывается Чанбин, а потом сникает, — но я должен взять ответственность, так что, да, идея идиотская, мне очень жаль. — Чересчур идиотская. — Ликс сказал, что мы поймем, если все зайдет слишком далеко. Что мы легко заметим, если мое предложение действительно вызовет у тебя отвращение и настоящую злость. Он сказал, что будет присматривать за тобой и что у него все под контролем. — Ну естественно, у пельменей все всегда под контролем! Один из них, кстати, писал тебе, переживал. — Ты ему ответил что-нибудь? — осторожно спрашивает Чанбин. — Нет, сам ответишь. Утром. А сейчас, — Сынмин оставляет влажный чмок у Чанбина на груди, — быстро, кратко и по фактам. Что это было? — Ты мне нравишься, — тут же выдает Чанбин. — Почему не сказал раньше? — Я говорил. Сынмин давится и кашляет, а потом задирает голову, чтобы посмотреть Чанбину в глаза. — Когда? — Помнишь, у нас была вечеринка после… — Ты признавался мне в любви, пока я был пьян, Со Чанбин? — Сынмин в восхищении. В такой дурости он Чанбина раньше не подозревал. — Ты не помнишь? — Ну конечно же нет! А что, по мне сейчас видно, что я знаю что-то об этом? — Я не виноват, что ты ничего не запомнил, я думал, что тебе все равно, — Чанбин картинно ноет, а потом подминает его под себя и целует, — какая разница, если я говорю тебе это сейчас. Что думаешь? — У тебя классный член. Я фотки поразглядывал на твоем телефоне. Так сказать, ознакомился поподробнее с тем, с чем придется дальше работать. А то, знаешь, ни с первого, ни со второго раза толком ничего увидеть ты мне не дал. Чанбин натурально рычит на него, а Сынмин хихикает. Ему в целом уже и не сильно важно выуживать из Чанбина какие-то объяснения. То, что казалось ему неправильным, наконец нашло свое объяснения. И ему этого достаточно. Они здесь не из-за дурацкого пари. Не потому, что кто-то вынужден быть здесь и делать все эти странные, волнующие, горячие вещи. Они здесь, потому что оба хотят этого и оба чувствуют от происходящего искренние радостные эмоции. Теперь это ощущается правильным. Как и чувства Чанбина, отзывающиеся где-то глубоко в сердце Сынмина дрожью предвкушения и радости.

***

— Смотри! Хенджин пихает Феликса локтем в бок и указывает вперед, на стоящие на улице столики рядом с небольшим кафе. Феликс щурится от солнца, а потом понимает, на что указывает Хенджин. Они останавливаются и оба во все глаза смотрят на сидящую за одним из столиков парочку. Они видят, как Сынмин сидит в капюшоне со сложным выражением на лице и потягивает кофе из бумажного стаканчика, поглядывая на сидящего к ним спиной Чанбина. Сынмин вдруг улыбается, прикрывает глаза, а потом снова смотрит на Чанбина с прищуром и подносит стаканчик к лицу, обхватывает губами трубочку и втягивает щеки, наслаждаясь напитком. А потом Сынмин тянет одну руку вперед, и Чанбин тянется ему навстречу. Они качаются друг к другу, переплетают пальцы, и Сынмин смотрит так жадно, проникновенно, его глаза мечутся, словно бы он не верит в происходящее. — Что они творят? — шипит рядом Хенджин, а Феликс трясет головой и судорожно лезет в карман за телефоном. Даже не пытаясь скрыться, он поднимает руку с телефоном, приближает кадр и делает несколько фоток. — А ты что творишь? Феликс, ты с ума сошел? — Хенджин хватается за голову и крутится на месте, — зачем ты их фоткаешь? Если кто-то увидит или узнает… — Сынмин будет рад узнать, что этот момент навсегда останется запечатленным, — Феликс пожимает плечами и пихает Хенджина в бок, — пойдем к ним, надо, чтобы они расцепились и приняли более благопристойный вид. А то мало ли, кто еще их захочет сфотографировать. Они подходят ближе, и Сынмин наконец замечает их и тут же отдергивает руку, натягивает капюшон посильнее и прячется за стаканчиком. Чанбин поворачивается к ним, и возмущение и испуг на его лице сменяются разочарованием. — А, это вы, — тянет он недовольно и кидает на Сынмина обеспокоенный взгляд. Тот сидит красный, шумит трубочкой и не смеет поднять глаз. — Да, это мы, — Хенджин бесцеремонно падает на соседний стул и приобнимает Чанбина, — а вы — брысь отсюда. Захотели пообжиматься — снимите номер. Или хотя бы вернитесь в уже любезно для вас снятый. Держаться за ручки у всех на виду… — Поняли мы, поняли, — беспомощно хрипит Сынмин, подскакивает с места и выразительно смотрит на Чанбина, который тоже встает, берет свой стакан с кофе и выходит из-за стола. — Лекцию про контрацепцию вам прочитать или сами справитесь? — орет им вслед Хенджин, не переживая, что кто-то на улице его поймет. — Заткнись! — гаркают в два голоса Сынмин с Чанбином и спешно уходят за поворот, скрываясь от их глаз. — Они так выросли. Как будто своих детей на первый секс отправляю. — Хорош паясничать, Хенджин, они сейчас к врачу за успокоительным пойдут, а не трахаться. — Ну вот и славненько, всяко лучше пусть вернутся домой, и там уже под моим присмотром… — Тем более, что первый секс у них точно уже был. По нашей милости, между прочим. Феликс ржет, садится рядом и показывает Хенджину фотки. — Милота. Скинь Сынмину сейчас и скажи, что либо пусть выкладывает их в инсту, либо я сдам их Чану. — Жестоко. — Будут знать, как на улице миловаться. Такие они пабо, конечно, стоит им рядом друг с другом оказаться. А столько времени из себя недотрог изображали. — Как думаешь, что они обсуждали? Сынмин выглядел обеспокоенным, а потом радостным. — Влюбился поди, в хена нашего. Решил вот признаться, боялся, что сейчас Чанбин встанет и уйдет. — С чего бы? — Откуда я знаю, что у щенка в голове, Ликс? Ты с ним живешь, вот ты мне и расскажи. — У него в голове один Чанбин и кофе. Как видишь он их отлично миксует и не выпускает из своих лапищ ни первого, ни второго. — Ну вот и определились. Давай тоже что ли кофейку бахнем и пойдем в отель. А то вдруг они по дороге в каких-нибудь кустах решат уединиться. Следить за ним — наш крест, поэтому вставай и пошли. — Почему это наш крест? — А для чего друзья нужны, м?

***