Позволите этому достопочтенному любить Вас?

— Учитель... правда не может вспомнить меня? — задумавшийся юноша с печалью спросил рыжего кота, нагло забравшегося на чайный столик перед ним и вылизывающего свою маленькую пушистую лапку. Верно, что ответом ему послужила тишина, ведь даже если бы в этом странном существе и появилась способность изъясняться разговорной речью, вряд ли оно поведало бы что-то дельное, что могло бы помочь в этой до жути неприятной ситуации. Давно остывший от холодной ночи чай, к которому никто так и не притронулся, уже потерял всякий аромат горных пряностей, а покрывшаяся сухой корочкой сладкая баоцзы, надкушенная лишь один раз, лежала на светлом бежевом блюдце, расписанной традиционными иероглифами. Молодой человек продолжил разглядывать вышитые узоры на дешёвой скатерти чифаньки, в которую невесть как добрел, не имея изначально точной цели своей ночной прогулки. Его взгляд блуждал между тенями, что отбрасывали маленькие цветные камешки, украшавшие толстые бока чугунного чайника. Выглядели они очень чуждо и безвкусно, но в нём не нашлось сил обращать внимание на такие мелочи. Все думы юноши были обращены лишь к благородному облику невысокого мужчины, которого он увидел на восходе солнца. Все те же белые одеяния тонко струились по изнеможденному долгой дорогой телу: простое даосское ханьфу, по краям прошитое черной лентой и украшенное вышитыми серебряными нитями, тянувшимися от ворота до самого подола. На широких рукавах, там, где ладони касались краев, виднелись маленькие потёртости, появившиеся за несколько лет носки. На левом рукаве, под незаметной складкой, можно было разглядеть маленькую надпись — цитату из любимой книги одного неугомонного ученика. Текст ему настолько понравился, что он решил поделиться этой любовью и с наставником. Но, боясь, что старший не оценит его своевольство, выбрал место понезаметнее и «прозрачнее» для глаза. По лбу мужчины скатывались маленькие бусинки пота, но глаза ни на миг не теряли своего блеска. Эти ясные глаза, дававшие столько надежды... Как можно не залюбоваться ими? Стоило только раз забыться в их глубине — и уж никогда не захочется отводить взор. Волосы цвета раскрывшегося каштана были обласканы летним солнцем, только что вышедшим из-за облаков. Тонкие серебряные кольца, под стать одеянию, собирали в пучки несколько прядей, которые так и норовили попасть на лицо хозяину. Точеный нос, кончик которого плавно переходил в спинку без резких изгибов, выглядел очень благородно и как нельзя лучше подходил своему хозяину. Тонкие губы цвета спелой черешни слегка изгибались у краев, даже когда мужчина не улыбался, благодаря чему его лицо было очень миловидным. И в тот миг, когда юноша впервые за столько лет вновь увидел своего дорогого сердцу наставника, тот, без доли притворства и сарказма, перевёл на него взгляд, полный незнания и такого чуждого учителю страха. На долю секунды юноша засомневался, не выжил ли он сам окончательно из ума за эти годы. Его раздумья прервал грубый мужской голос с басистыми нотками: — Не желает ли дражайший господин отведать нашего фирменного настоя? Он принесёт вам благой настрой духа и поднимет настроение на весь вечер, а также укрепит здоровье! — затянул хозяин заведения. На вид ему было лет так за шестьдесят. Сухая кожа лица была покрыта старческими морщинами, сходившимися гусиными лапками у глаз. Тонкие линии губ изогнулись в натянутой улыбке, а под подбородком свисала иссохшая седая косичка, перетянутая черной ниткой. — И все это — за счёт нашего скромного заведения, исключительно для достопочтенного господина! — в конце фразы он гордо запрокинул голову, так что пряди сальных волос с полулысого темени зашевелились, напоминая склизкие водоросли. Юноша, недолго думая, кивнул, безмолвно согласившись на дешёвую уловку старика. Хозяин довольно шустро для своего возраста ретировался, и уже через пару минут перед юношей стоял металлический графин с алкоголем, а рядом — давно нечищеная чарка. Молодой человек, стараясь не думать, сколько людей уже пило из неё, залпом влил в себя жгучую жидкость. От травянистой горечи язык онемел. Сведя брови у переносицы, он со звоном опустил чарку обратно на металлический поднос и перевёл пустой взгляд на мужчину, который уселся прямо перед ним за стол. — Достопочтенные даосы редко забредают ко мне. Уж Вы ли случайно не тот известный на востоке врачеватель? Если это и впрямь так, позвольте поинтересоваться... — но его речь пролетела мимо ушей юноши. Поняв, что разговор вести бессмысленно, хозяин удалился обратно на кухню и принялся помешивать неизвестное варево, которое, вероятно, собирался распродать завтра. Странное рыжее существо, что всё это время удручённо пялилось в лицо ещё больше помрачневшего полуночного пьяницы, решило поскорее скоптить из места со столь удручающей атмосферой, которая давила на его котейское величество. Поэтому, высоко задрав хвост и протяжно мяукнув напоследок, животное спрыгнуло со стола, не забыв смести хвостом пару безделушек. Когда кот исчез в ярком свете, лившемся с широкой улицы, юноша немного пришёл в себя и понял, что время давно перевалило за полночь. «А что, если это снова очередной лживый кошмар? Может, галлюцинации? Или того хуже — сам всё придумал, чтоб облегчить уже эти мучения..?» — но легче не становилось. Тяжёлая боль от утраты, словно ком в горле, перекрывала дыхание, заставляя глаза краснеть и слезиться, а пальцы — подрагивать, будто от леденящего кожу мороза. — Но даже если это ложь, то за купленную еду от меня не убудет... — некоторые ночные бездельники оглядывались на бубнящего себе под нос прохожего, но тут же забывали о нём, возвращаясь к своим беседам. — я, не возвратившись к учителю, могу оставить его голодным завтра утром, — с трудом преодолев сковывавшие тело чувства, рассудил он. Оглядевшись, он поднялся с жёсткой деревянной табуретки и, положив чаевые под чайник, направился в сторону другого заведения, качеству еды в котором доверял больше, чем себе. Народ на главной улице города сновал туда-обратно, выискивая последние развлечения. Молодые господа со своими спутницами, вырвавшись на ночное свидание, весело щебетали, периодически замирая в тени для нежных поцелуев. А насытив юношеский пыл, заворачивали в какой-нибудь уютный ресторанчик, где заказывали одну порцию блюда на двоих и вместе дожидались рассвета. Лишь старики за прилавками давно махнули рукой на привлечение гостей и дремали, не отходя от своего поста. Взяв несколько блюд на вынос, Мо Жань поблагодарил милую женщину и не успел отойти даже на пару чи... как вдруг волна необъяснимой паники охватила его разум, подняв мурашки на коже. «Если учитель меня не помнит, то, зная его несговорчивый и своевольный характер, он точно не останется у чужака надолго, а, вероятнее всего, сразу же покинет его дом!» — слова яростно замигали в его голове. «Как же я только мог так опрометчиво поступить! Паршивый я пёс!» — обругал себя Мо Жань и бросился по направлению к своему жилищу. Он с разбегу влетел в дверь, не успев затормозить, и молнией пронёсся в маленькую гостевую комнатку, где предварительно постелил Чу Ваньнину кровать и уложил того спать. Несколькими часами ранее он лично проследил, чтобы тот принял горячую ванну с успокаивающими травами и дал ему переодеться в свою чистую одежду. Так же он предлагал тому поужинать, но Ваньнин упорно отказывался. До этого момента он искренне верил, что всё произошедшее за день — лишь плод его дурного воображения. Не надеясь ни на что, он просто хотел поскорее покинуть это до боли приятное сновидение, ибо знал: если задержится там ещё на денёк, то, возвратившись в реальный мир, полный горечи и печали, больше не сможет так существовать. Он не был слабаком или трусом, ни в коем случае, но периодически невольно задумывался о том, чтобы закончить и свою никчёмную, никому не нужную жизнь. Но каждый раз, когда эти жестокие мысли приходили к нему на ум, он останавливал их, отмахивался как от назойливой мухи, вспоминая последние слова учителя и следуя его последнему предсмертному желанию. Но его любовь к учителю за столько лет никуда не пропала, а только в разы усиливалась. Каждый божий день он вспоминал свои юношеские, солнечные и беззаботные дни. В те времена учитель, конечно, не всегда был с ним милосердным и гуманным, ведь за любым проступком могло следовать наказание, но ведь даже тогда Мо Жань не злился на Чу Ваньнина. Да, были детские обиды и страхи, ведь он тоже был непростым ребенком, но тогда, никому не давая знать о том, учитель всегда заботился о своём младшем ученике, проявляя тем самым наставническую нежность. Но шли годы, их отношения менялись и преобразовывались, и наконец, спустя множество напряжённых дней, когда все преграды были разрушены, тайное стало явным, а все ложные недопонимания рассеяны, два этих глупца наконец-то додумались признаться друг другу в чувствах. С того самого радостного дня, наполненного поцелуями и ласками, они стали жить свою лучшую жизнь, ни в ком не чая души, кроме друг друга. Каждый из них смотрел на возлюбленного обожающими и любящими глазами и видел только их лучшее будущее. Но длилась эта сказка не так уж долго, закончившись с приходом одного страшного бедствия, имевшего слишком много последствий для их несчастных судеб... Но сон, на счастье Мо Жаня, оказался реальностью, которая как ушат холодной воды обрушилась на его голову. — Ваньнин! Эй! Ваньнин, да где же ты?! — влетев в ванную, оглушительно продолжал кричать Мо Жань. Он резко остановился, сердце ушло в пятки, а руки задрожали. Нервы и без того были натянуты до предела, как тонкие струны, грозящие вот-вот лопнуть от стресса. Чу Ваньнин лежал на полу ванной комнаты. Его густые волосы небрежно рассыпались по полу, а глаза были плотно закрыты; казалось, что даже дыхание отсутствовало. Рядом с ним была небольшая лужа, по виду похожая на рвоту из чистой желчи. Под носом его была слегка подсохшая кровь. У Мо Жаня по виску скатилась капелька холодного пота. «Нет, впредь я не позволю тебе так просто исчезнуть. Я ещё не зацеловал твоё милое личико», — мелькнула в его голове мысль. Он упал рядом с учителем на колени и подхватил его тонкое запястье, проверяя пульс. Одновременно с этим он наклонился над его лицом, надеясь услышать дыхание. И да, слава всем богам, он уловил слабый поток воздуха, сипло выходящий из лёгких второго. А пальцами нащупал тихие удары, напоминавшие скорее шелест лепестков на ветру. Аккуратно, придерживая своего возлюбленного за плечо и колено, он перевернул того на бок, оставив в устойчивом положении. Он убрал его волосы с запачканного лица, тем самым давая тому доступ к чистому воздуху. Мо Жань, найдя маленькое полотенце, поспешно сбегал на кухню за графином с водой и смочил в нём ткань. Свернув незамысловатую повязку, он попытался привести Чу Ваньнина в чувство, нежно похлопывая того по щекам и со страхом в глазах шепча: «Ваньнин, любимый... Очнись». Его старания не пошли прахом, а даже довольно быстро возымели эффект. Через несколько длительных минут, во время которых Мо Жань был готов поклясться, что сам чуть не испустил дух, Чу Ваньнин наконец начал приходить в себя. Но не успел он разомкнуть веки, как дикий спазм свёл его живот. Чу Ваньнин подскочил на месте и, отвернув голову от нависшего над ним юноши, согнулся в судорогах. Его желудок и без того был пуст, но организм всё продолжало выворачивать наизнанку. Мо Жань стоял рядом на коленях, держа его длинные волосы и нежно поглаживая по спине. — Ну всё, всё... Сейчас тебе станет лучше... — уверенно повторял он, пытаясь помочь любимому. Но он совершенно забыл о колком характере своего бывшего наставника. Тот резко оттолкнул его руки от себя, даже не взглянув на юношу. Он прикрыл своё бледное лицо рукавом рубашки, что дал ему Мо Жань, и сипло выдавил из себя: — Не стоит. — По его выражению лица было сразу ясно, что он всеми силами пытается сдержать позывы, идущие изнутри, даже в такой ситуации силясь сохранить лицо. Но подрагивающие малиновые губы, покрасневшие уголки ярких глаз-фениксов и сведённые у переносицы брови выдавали его с головой. Мо Жань не стал спорить или пререкаться, смирившись со своим положением и понимая эту эмоциональную скупость; он просто опустил взгляд вниз и неудовлетворённо покачал головой. Тому причиной была его осведомлённость во всех причинах и следствиях деяний и черт характера своего мужа. Мо Жань знал этого человека, который с виду был таким каменным и невозмутимым, а внутри — неимоверно доброчестивый и благородный маленький человечек, самый смелый и самый любимый. Который любил всё хорошее, но только не себя самого. Да, Чу Ваньнин и правда иногда был до жути сварлив. Но при том в глазах Мо Жаня являлся никем иным, как диким драконом, прячущим свою доброту, как золото, в самых недрах своего сердца. Ведь только Ваньнин может так яро сопротивляться и отрицать свою самоотверженность абсолютно всегда, притом отдавая не только всего себя, но и свою жизнь во благо других. Мо Жань, конечно, знал об этом не понаслышке, ведь сам прошёл через все испытания, подброшенные ему судьбой, но и тогда он понял всё слишком поздно... Во второй раз он совершил практически ту же ошибку, заставив дорогого сердцу человека самолично сражаться не только за свою жизнь, но и за жизнь Мо Жаня. В тот день выжил только один человек. Второй остался в бренном мире, вновь пытаясь искупить вину на сердце, всеми силами помогая нищим и больным. Прервав поток уродующих его душу мыслей, Мо Жань положил руку на подрагивающее плечо рядом и тихо произнёс: — И всё же позволь помочь. Для Мо Жаня было мучительно тяжело видеть любимого в таком состоянии. Но он знал всю упёртость и своенравность мужа. Ведь был ли хоть раз, когда Чу Ваньнин по своему желанию подчинялся чьей-то воле? Да ни в жизни. Не дав юноше рядом взять себя под руку и поддержать, он слишком стремительно подскочил, явно не рассчитав свои силы. Не успел он сделать и шага, как головокружение и мигрень вернулись. Изначально учуяв запах провала, Мо Жань уже с распростёртыми руками ждал его внизу. Падая, Ваньнин успел мысленно трижды проклясть свою неудачу и отсутствие осмотрительности, на чём свет стоит, но тем не менее угодил прямиком в тёплые объятия второго. Чу Ваньнин сдавленно застонал, будто от боли. Усадив неуклюжего горе-дельца́ на свою ногу, Мо Жань обеспокоенно начал осматривать его. — Ты ушибся? Где болит? — продолжал он расспросы, будто перед ним был не взрослый мужчина, а маленький ребёнок, поцарапавший коленку, играя на улице с пацанвой. — Мгх, всё в порядке... И перестань так... обращаться ко мне, — пробубнил в ответ тот. Наконец обнаружив причину скованности первого, Мо Жань тяжело выдохнул. Вероятнее всего, когда Чу Ваньнин почувствовал недомогание, он впопыхах влетел в ванную, но немного не рассчитал и поскользнулся на влажном от пара деревянном полу. Стопа заметно покраснела и припухла. Что-то, что было явно достаточно внушительных размеров, упёрлось Ваньнину прямо промеж ягодиц. Скривившись от понимания, что именно это было, он попытался вырваться из удерживающих его в столь неоднозначном положении крепких рук. Но был не в силах сдвинуть их даже на цунь. Лицо Чу Ваньнина, невзирая на вечную отчуждённость, приобрело алый оттенок, схожий по цвету с ритуальными деньгами для подношений. Проигнорировав все его метания, Мо Жань подхватил сопротивляющуюся ношу на руки и понёс в спальню. Если изначально лицо Ваньнина горело стыдливым румянцем, то сейчас оно приобрело цвет молодой зелени. По дороге он с ласковой улыбкой поинтересовался: — Как же гэгэ хочет, чтобы я к нему обращался? — Отпусти меня! Поставь на пол, кому сказано! — продолжал неистово кричать Ваньнин, безжалостно тарабаня ладонями по груди этого бесстыдника. «Совсем не берёжет своего муженька», — только и подумал Мо Жань. Вслух же носильщик лишь со смирением в голосе попросил: — Успокойся, буйный. Чу Ваньнин, находясь в крайней степени раздражения, всё же смог усмирить пыл и в итоге затих. Вэйюй усадил его на край мягкой кровати, аккуратно застеленной тонким одеялом из пера какой-то птицы и струящимся угольно-чёрным покрывалом, предварительно откинув всё это в изножье. От постели исходил аромат корицы с яркими древесными нотками и еле слышным запахом восточных специй. Тот самый, что Чу Ваньнин ощутил, находясь в столь уязвимом положении в руках Вэйюя. Ваньнину запах показался крайне приятным и неописуемо сильно знакомым. Развернувшись, Мо Жань ретировался в прихожую, где из гайчу с большим количеством отделений и полок вытащил мягкий бинт. Завидев его у Мо Жаня, Ваньнин ещё больше впал в ступор. Такие вещи могут позволить себе лишь императорские семьи, ведь подобные бинты привозили только из дальней Европы. Вэйюй лишь грустно усмехнулся его реакции. — Мне он достался от одного обеспеченного, но крайне признательного купца, семье которого, было время, я имел честь помочь. Не думал, что воспользуюсь, — произнёс, взглянув на запакованный в блестящую плёнку материал. Молчаливая пауза немного затянулась, и он продолжил: — Гэгэ всё ещё не ответил на мой вопрос. — Мо Жань поднял пытливый щенячий взгляд на учителя. Ваньнин по внешнему виду больше напоминал шипящего дикого кота, слегка потрёпанного жизнью и, кажется, вот-вот выцарапающего тебе глазницы, чем благородного мужчину средних лет с морем достижений за спиной. Каштановые волосы растрепались и ниспадали с плеч, да и одежды успели распахнуться на груди, открывая чудесный вид на подтянутую и тренированную грудь хозяина. Под светлым одеянием можно было заметить очертания двух небольших чётких бугорков: соски от прохладного ночного ветра, задувающего в щель приоткрытого окна, напряглись и начали выпирать. Вот только ситуация никак не позволяла фантазии Мо Жаня разыграться, как это происходило ранее, причём на постоянной основе. Приметив это, он лишь подошёл к окну и закрыл его на защёлку. Возвратившись к постели, Мо Жань опустился на колени и, взглянув в лицо учителя, спросил: — Позволите? — Следом последовало молчание, прерываемое тяжёлым дыханием учителя, который от безысходности просто отвёл взгляд в сторону и не промолвил ни слова. Победно улыбнувшись и нежно приподняв ногу второго, он опустил её на своё колено. Но спустя пару мгновений он услышал невнятный бубнёж. Нехарактерно для учителя. — Ранее я смолчал только из благодарности к тебе. Я бы хотел, чтобы ко мне обращались моим полным именем, без надуманных сокращений, — на одном дыхании протараторил Чу Ваньнин. «Надуманных? А ведь раньше ты становился таким чувствительным, когда я называл тебя так в порыве страсти...» — Мо Жань закашлялся, покраснев ушами, и отвел взгляд. — Как тебе будет угодно, Чу Ваньнин, — и продолжил разглядывать покалеченную конечность. Стопы Ваньнина всегда отличались чрезмерной чувствительностью. Раньше господин Мо был способен довести мужа до экстаза, лишь простимулировав несколько правильных точек на его ногах, проведя по ним языком или пощекотав кончиками пальцев. За несколько жизней он разведал все уязвимые места наставника, прикосновения к которым доводили того до состояния блаженства и эйфории. Это приносило Вэйюю неимоверное удовольствие — наблюдать за учителем, бьющимся в его руках и стонущим его имя. Что может сравниться с тем, как их конечности переплетались в сладкие моменты страсти, когда они ещё вместе делили постель? Терзать губы учителя, запускать пальцы рук в его длинные, струящиеся волосы, касаться всех самых потаённых мест на теле и слизывать с его живота белесые капельки, а на следующий день наблюдать за фиолетовыми отметинами на шее, груди и бедрах, с восхищением смотреть на смущённое выражение лица второго, который старательно уводил взгляд и избегал любого физического контакта до наступления следующей страстной ночи... Проверив стопу на внутренние повреждения или переломы и исключив их вероятность, Мо Жань быстро разделался с повязкой, в конце нежно проведя подушечками пальцев по открытым участкам, заметив как тот вздрогнул, и отпустил ногу Ваньнина. Зная, что они ещё долго не будут спать вместе, Мо Жань решил не смущать мужа и произнёс, отойдя от кровати: — Ложись спать, себе я на полу постелю. Нельзя сказать, что в комнате было тепло. Ночные похолодания давали о себе знать уже не первую неделю. В придачу к этому, внутри ветхого домишки была уйма щелей и просветов, через которые ветер задувал морозный осенний воздух. По вечерам, когда Мо Жань подолгу засиживался с очередной книгой по врачеванию, его кожу начинали пробирать мурашки, и приходилось поскорее кутаться в одеяло. Но ради морального удовлетворения учителя ему придётся некоторое время жертвовать своим здоровьем, подвергаясь сквознякам. Ещё некоторое время посидев истуканом на кровати, Чу Ваньнин наконец улёгся, отвернувшись лицом к стене. Мо Жань же подкинул дров в камин, стоявший у стены рядом с кроватью, сходил за одеялом и улёгся на расстоянии одного чи от кровати на холодную бамбуковую циновку. Когда все свечи в доме были погашены и только яркий лунный свет заползал в комнату из окна, повисла давящая тишина, которую, казалось, можно разрезать ножом. Лишь тяжёлое дыхание обоих нарушало стоящее напряжение. Сердце Мо Жаня на радостях выбивало барабанную дробь, грозя выскочить наружу. Он просто не мог поверить своему счастью. Столько лет попыток вернуть душу учителя, увидеть или хотя бы поговорить не приводили к успеху. И вот, спустя годы, горячо любимый человек лежит рядом и... дышит. Даже просто звук его тихого посапывания заставлял душу Мо Жаня лепетать, подскакивать и переворачиваться в воздухе от восторга. Он даже почувствовал себя преданной собакой, что так и норовила облизать лицо только вернувшегося из командировки хозяина. Ему было плевать на мороз, который забирался под покрывало и леденил кожу, плевать, как он будет действовать завтра и как объяснится перед Сюэ Мэном, живущим в нескольких домах отсюда. Хотя о чём речь?! Он ведь ничего ему не сказал, когда тот съехался аж с двумя братьями Мэй и живёт себе припеваючи! На самом деле их встреча была действительно случайной. В одном из своих странствий он встретил его на ночном фестивале в честь празднования дня Драконьих лодок. Произошло это при весьма смущающих обстоятельствах. Тогда Сюэ Мэн был обласкан двумя братьями в какой-то подворотне, и тут как снег на голову им свалился Мо Жань. Приняв блаженные стоны за чьи-то болезненные... Да уж, неловко вышло. Но с того времени Вэйюй осел на постоянное жительство в этом небольшом портовом городишке, где люди были весёлыми и гостеприимными, но жили отнюдь не богато. Лёжа на циновке и размышляя, как вновь расположить к себе любимого, как дать ему всё возможное ради его комфорта и как помочь вспомнить их общее прошлое, он, слишком сильно устав за день, и не заметил, как царство грёз начало затягивать его в свой чудный мир. Вот только долго спать не пришлось. Спустя час или того менее он, имея чуткий слух, услышал, как кто-то легонько, буквально одной костяшкой пальца, постучал в дверь. Через пару мгновений стук усилился и сопровождался скрипом замка. Мо Жань, не на шутку испугавшись, подскочил с места. Ваньнин, не отставая, тоже подхватился. — Ты живёшь здесь не один? — прошептал он. Мо Жань взглянул на его заспанное и до жути милое лицо и лишь покачал головой, подразумевая "нет". Отбросив с себя одеяло, он наскоро натянул верхний халат и взглянул в дверную щель. Но там никого не показалось. Видны были лишь яркие звёзды и слышен завывающий холодный ветер. Он резко потянул за дверную ручку и выглянул. Как и ожидалось, его встретил лишь ночной мороз. Мо Жань ещё какое-то время постоял на пороге, рассматривая округу, но, не приметив ничего, что могло бы как-то угрожать их спокойствию, зашёл обратно, прикрыв дверь с внутренней стороны. — Я жил здесь один и не ждал никого в гости. Вероятнее всего, это был лишь местный сумасшедший или какой-нибудь бездельник, — пожал он плечами. — Забудь об этом, навряд ли этот человек вернётся. — Мгм. Тогда тоже ложись, — Ваньнин внимательно осмотрел Мо Жаня, и то, как второй подрагивал, не прошло мимо его глаз. — Ты замёрз? Давай я лягу на пол. — Только он стал подниматься с кровати, как они оба резко развернули голову к окну. По-видимому, этот «кто-то» вернулся и ловко выводил что-то ножом по стеклу. От пронзительного скрежета волосы у обоих встали дыбом.